В маленькой газете Garden City Herald, которая выходила в прерийном посёлке на юге Миннесоты, однажды появилось объявление в десять строк. Крупно и без всякой скромности там было набрано: «Величайшее чудо века!»
Чудом были невидимые чернила. На этикетке стояли указания: писать гусиным или золотым пером на белой бумаге. Следов не видно, пока не поднесёшь лист к огню, а там буквы становятся совсем чёрными. И подпись: «Приготовлено только Г. С. Уэллкомом, Гарден-Сити, Миннесота».
Внутри пузырька был лимонный сок.
Изготовителю было около шестнадцати лет. Он вырос за прилавком аптеки, умел растирать порошки в ступке и отмерять капли, и знал простую вещь: надпись лимонным соком проявляется от тепла. Для аптекаря в этом не было никакого секрета. Для фермерских детей и их родителей это было чудо, за которое не жалко отдать монету.
Редактор газеты Э. Дж. Мэнли получил пузырёк в подарок и поблагодарил «нашего друга Генри Уэллкома» прямо на газетной полосе. Чернила, написал он, работают отлично. Пишешь бесцветной жидкостью, на бумаге не остаётся ни линии, а подержишь листок над горячей печкой, и всё становится видно, «как нос на лице».
Прошло шестьдесят с небольшим лет. Мальчик из прерийного посёлка стал сэром Генри Уэллкомом, британским рыцарем и хозяином одной из крупнейших фармацевтических компаний мира. Слово, которое он придумал для своих таблеток, ушло в язык так далеко, что сегодня им называют жёлтую прессу. А деньги, которые он оставил после смерти, до сих пор тратит на медицинские исследования Wellcome Trust, один из самых богатых благотворительных фондов на планете.
Но до всего этого были пузырьки с лимонным соком, чужие аптеки, поезда коммивояжёра и тропа через Анды, на которой мулам приходилось переплывать реки.
Хижина в Висконсине
Генри Соломон Уэллком родился 21 августа 1853 года в бревенчатой хижине на американском фронтире, там, куда переселенцы только-только пришли. Это место потом стало городком Алмонд в штате Висконсин.
Отец, Соломон Уэллком, был человеком веры. Он принадлежал к адвентистам, которые ждали скорого второго пришествия. Когда-то их проповедники назначили конец света на октябрь 1844 года. Пророчество не сбылось, среди верующих начался разброд, но братья Уэллкомы веру сохранили. Соломон стал странствующим проповедником: ездил по округе в крытом фургоне и проповедовал.
Мать звали Мэри Кёртис Уэллком. Дом был строгим, со множеством молитв и с твёрдым запретом на спиртное. Эту строгость Генри пронесёт через всю жизнь и до старости останется трезвенником.
Денег в семье почти не было. Земля в Висконсине кормила плохо, и после очередного неурожая Соломон решил, что оставаться незачем.
Триста миль в фургоне
В 1861 году семья погрузилась в крытый фургон и двинулась на запад, в Миннесоту. Ехать пришлось около трёхсот миль, это почти пятьсот километров.
Генри было восемь лет.
Ехали не наугад. В посёлке Гарден-Сити на реке Уотонуан уже жил брат отца, Джейкоб Уэллком. Он был врачом и держал аптеку с лавкой, где продавались и лекарства, и обычные товары. К нему и ехали.
Посёлок стоял среди прерии, на берегу реки. Мальчик пошёл в местную школу. А всё остальное время проводил там, где было интереснее всего: в дядиной аптеке и рядом с дядей, когда тот принимал больных.
Лето шестьдесят второго
Через год после переезда, в августе 1862 года, в Миннесоте вспыхнуло восстание индейцев дакота. Беда дошла и до Гарден-Сити. В посёлок несли раненых, и доктор Джейкоб Уэллком их лечил.
Генри только что исполнилось девять. Он был рядом с дядей: помогал перевязывать раненых и видел, как делают срочные операции. Мальчик рано понял, что такое настоящая медицина, когда от рук врача и от лекарства на полке зависит, выживет человек или нет.
Музей науки в Лондоне, где сегодня хранится его медицинская коллекция, прямо связывает с теми днями и его тягу к лекарствам, и его будущий интерес к другим народам и их обычаям.
Аптека при лавке
Со временем дядину аптеку взял в свои руки отец. Лавка теперь называлась «С. К. Уэллком и Ко». Джейкоб никуда не делся: его врачебный кабинет был в соседней комнате, к северу от магазина, и в газетном объявлении лавки так и писали, что доктор принимает больных там, «когда на месте», а в его отсутствие все вызовы исполняются немедленно.
Для мальчишки, которого тянуло к химии, лучшего места нельзя было придумать. Ступки и пестики, весы с крошечными гирьками, ряды банок и склянок с порошками, настойками, мазями. Рецепты часто выписывал дядя, а готовить лекарства по ним приходилось в аптеке. Генри стоял за этим прилавком годами и научился смешивать, растирать и отмерять так, как это делали взрослые провизоры.
Там же, за прилавком, и родилась идея с невидимыми чернилами. Это был его первый собственный товар. И на нём подросток понял, что хороший товар надо ещё и уметь подать. Не «лимонный сок», а «величайшее чудо века». Не просто пузырёк, а пузырёк с инструкцией, именем изготовителя и объявлением в газете.
Позже биографы назовут Уэллкома прежде всего мастером рекламы и продвижения. Начиналось это мастерство с десяти строк в газете прерийного посёлка.
Но провинциальная аптека была потолком, и упираться в него Генри не собирался.
Доктор из Рочестера
У дяди Джейкоба был друг, хирург из Рочестера, что в той же Миннесоте, восточнее Гарден-Сити. Звали его Уильям Уоррелл Мейо. Англичанин по рождению, он давно перебрался в Америку и практиковал на Среднем Западе. Его сыновья, Уильям и Чарльз, тогда ещё были детьми. Через много лет они откроют знаменитую клинику Мейо, одну из лучших больниц мира.
Через эту дружбу Генри и получил свою первую настоящую работу. В 1870 году, когда ему исполнилось семнадцать, он уехал в Рочестер и поступил рецептаром к фармацевтам Пулу и Гайзингеру. Работа была ответственная: по рецептам врачей готовить лекарства, где ошибка на аптечных весах могла стоить больному здоровья.
Доктор Мейо взял юношу под своё крыло. Он видел, что парень способный, и уговаривал его не останавливаться. Не довольствоваться местом аптекаря в маленьком городке, а ехать учиться фармации по-настоящему, в колледже.
Генри послушался.
Чикаго и Филадельфия
В 1872 году он перебрался в Чикаго. Там работал и одновременно ходил на лекции в Чикагском фармацевтическом колледже. Ему было восемнадцать, потом девятнадцать. От того времени сохранилась фотокарточка: серьёзный юноша в тёмном пиджаке и галстуке-бабочке, волосы зачёсаны волной набок, взгляд в сторону. Внизу на паспарту его рукой написано: «Искренне ваш друг, Генри С. Уэллком. Чикаго».
Чикаго был только ступенькой. В 1873 году Уэллком переехал в Филадельфию. Там стоял Филадельфийский фармацевтический колледж, первый в Америке, основанный ещё в 1821 году. Попасть туда значило учиться у лучших.
Денег на спокойную студенческую жизнь у него не было. Он нанялся учеником к местному аптекарю и днём работал за прилавком, а учился в остальное время. В 1874 году Генри Уэллком окончил колледж.
В Филадельфии он познакомился с человеком, который через несколько лет изменит его жизнь. Сайлас Мейнвилл Берроуз был родом из городка Медина в штате Нью-Йорк и был почти на семь лет старше. С 1869 года он работал в филадельфийской фирме «Джон Уайет и брат», торговал лекарствами и тоже учился в фармацевтическом колледже, который окончит в 1877-м. Оба были молоды, оба умели продавать, оба смотрели дальше прилавка. Они подружились.
Но пока каждый пошёл своей дорогой.
Коммивояжёр
Сразу после выпуска Уэллкома взяла на работу нью-йоркская фирма «Касуэлл, Хазард и Ко», крупный торговец лекарствами. Он стал её разъездным представителем. Работа была такая: садиться в поезд, ехать в очередной город, обходить врачей и аптекарей, рассказывать им о товаре и собирать заказы.
Америка тогда покрывалась железными дорогами, и фармацевтические фирмы отправляли по ним целую армию таких молодых людей. Но торговец лекарствами был не простым коробейником. Ему приходилось говорить с врачами на их языке, разбираться в составе препаратов, отвечать на вопросы аптекаря, который сам отлично знал своё дело. Диплом колледжа тут работал не хуже, чем подвешенный язык.
У Уэллкома было и то, и другое. Два года он ездил по стране от имени «Касуэлл, Хазард», а в 1876 году перешёл к конкурентам, в нью-йоркскую фирму «Маккессон и Роббинс», одна из крупнейших в американской фармацевтике.
Там молодому коммивояжёру доверили больше, чем заказы. Лучшим разъездным агентам фирма поручала ещё и разведку: искать сырьё для лекарств, расспрашивать о местных снадобьях, привозить образцы трав, корней и коры. А у «Маккессон и Роббинс» была одна большая тревога. Её звали хинное дерево.
Кора, которая лечит лихорадку
Из коры хинного дерева, цинхоны, получали хинин. В те годы это было одно из самых важных лекарств на свете: им лечили малярию. Дерево росло в горных лесах Южной Америки, на склонах Анд, и кору оттуда возили уже двести с лишним лет. Спрос на хинин рос, а старые леса беднели.
В конце 1870-х фирма отправила Уэллкома в Эквадор и Перу. Задача была посмотреть своими глазами, откуда берётся кора, как её собирают и надолго ли её хватит.
Об этой поездке Уэллком потом написал большой очерк «Визит в природные хинные леса Южной Америки». Его включили в труды Американской фармацевтической ассоциации, собравшейся на съезд в Индианаполисе в сентябре 1879 года. Очерк сохранился, и по нему можно пройти весь путь молодого коммивояжёра.
Из эквадорского порта Гуаякиль в посёлок Пуэбло-Нуэво, примерно за семьдесят пять миль, ходил маленький паровой катер. По реке навстречу шли сотни индейских каноэ и плотов из лёгкой бальсы, нагруженных рыбой, овощами и фруктами для городского рынка. На берегах грелись на солнце аллигаторы, вдоль воды стаями сидели белые цапли. На севере над облаками стоял заснеженный Чимборасо.
В Пуэбло-Нуэво наняли носильщиков и мулов. Дальше колёса были бесполезны: дорог не было, всё везли на спинах животных или людей. Тропа через лес шла то по болотам, где мулы проваливались в грязь почти с головой, то сквозь сплошные стены лиан. Наёмные работники-пеоны шли впереди с мачете и прорубали путь. Реки переходили по деревьям, поваленным поперёк русла, а мулов заставляли переплывать.
Ночевали в бамбуковых хижинах на сваях, без кроватей и стульев, прямо на полу. Ели то же, что хозяева: похлёбку калде из мяса тощей чёрной свиньи с картошкой и перцем, густой картофельный суп локро и печёные в золе бананы-плантаны. Еду подавали в деревянной миске или в половинке тыквы-калебасы. Жидкое хлебали деревянной ложкой, остальное доставали пальцами. К полуночи температура падала до десяти градусов тепла, и путники кутались в одеяла. Вечерами местные женщины носили вместо украшений живых светящихся жуков, привязанных к платью ниточной упряжью.
Чем выше в горы, тем страшнее становилась тропа. Узкие карнизы над пропастями глубиной в сотни футов, крутые подъёмы, после которых сразу начинался такой же крутой спуск. Внизу, в глубине ущелий, белели скелеты людей и мулов. А кое-где в нишах, вырубленных в склоне вдоль тропы, лежали человеческие черепа, и над каждым стоял крест. Так здесь предупреждали путников об опасности.
В конце концов мулов пришлось оставить. Дальше шли пешком, продирались через чащу и перелезали через гнилые стволы. И с одного из отрогов Уэллком увидел внизу лес, который он описал как «безбрежное волнистое море дикого леса».
Проводник, сборщик коры, быстро разглядел вдали хинные деревья: они выдавали себя блеском листьев на солнце. Потом он повёл всех вниз по скользкому глинистому склону, где приходилось цепляться за лианы, а из-под ног с грохотом летели камни. Дальше шли по дну оврага, вдоль ручья, и вдруг проводник закричал:
— Каскарилья!
По-испански это значит «кора». На склоне рядом стояли несколько крупных деревьев цинхоны.
Двадцать пять центов в день
Уэллком подробно описал и то, ради чего фирма его посылала: как добывают хинную кору. Сборщики-каскарильерос валили деревья, обдирали кору, сушили её в лагере. Потом паковали в тюки по полтораста фунтов, почти семьдесят килограммов. Эти тюки индейцы несли на спине за сотни миль до перевалочного склада, держа груз ремнём, перекинутым через лоб, и опираясь на длинные посохи на горных кручах.
Платили им, как записал Уэллком, от десяти до двадцати пяти центов в день. В лесных долинах свирепствовала малярия. Один торговец корой рассказал Уэллкому, что в тяжёлый сезон в одном из районов от лихорадки умерла четверть работников. Пожилой индеец сказал молодому американцу горькую фразу: его народ теперь приносят в жертву, чтобы белые иностранцы были здоровы. Уэллком записал и её.
Его вывод был трезвым. Если и дальше рубить деревья и не сажать новые, писал он, хинные леса скоро будут почти полностью истреблены на своей родине. Голландцы и англичане уже разбили плантации хинного дерева в Ост-Индии, и опыты эти шли успешно. Южной Америке, считал он, стоило бы сделать то же самое.
Для молодого торговца лекарствами это был взгляд на десятилетия вперёд.
Письмо из Лондона
Пока Уэллком разбирал свои записи о хинных лесах, его старый филадельфийский знакомый Сайлас Берроуз уже жил в Лондоне. В 1878 году он стал европейским агентом фирмы «Джон Уайет и брат», а та специализировалась на новинке: прессованных таблетках.
Таблетку придумали, кстати, в самой Англии. Ещё в 1843 году британский художник и изобретатель Уильям Брокедон запатентовал способ прессовать порошок в штампе. Но прижилась эта идея прежде всего в Америке. В Англии лекарства продавались в основном в виде порошков и микстур, а пилюли аптекари по старинке катали вручную, и точность дозы зависела от руки мастера.
Берроуз понимал, что таблетка удобнее во всём. Её легко глотать и легко везти с собой, она сохраняет силу в самых тяжёлых условиях, и в каждой одна и та же доза. А ещё Берроуз умел продавать по-новому: он работал напрямую с врачами и щедро раздавал им бесплатные образцы.
В 1879 году он предложил Уэллкому стать его партнёром.
Предложение было рискованным. В Нью-Йорке у Уэллкома всё складывалось отлично. В 1880 году «Маккессон и Роббинс» предложили ему повышение и прибавку к жалованью. Остаться значило спокойно расти в одной из крупнейших фирм страны.
Была и другая трудность: денег на долю в деле у Уэллкома не было. Он вырос в бедной семье. Берроуз решил и это. Он помог другу деньгами, чтобы тот смог войти в компанию младшим партнёром.
Уэллком от повышения отказался.
В мае 1880 года двадцатишестилетний коммивояжёр покинул Америку. Вслед за ним через океан отправились его книги и коллекция, в архиве они так и названы: «библиотека и музей». Собирать он начал, когда денег у него ещё не было.
В сентябре 1880 года в Лондоне был подписан договор о партнёрстве. Так появилась фирма «Берроуз, Уэллком и Ко». Уэллкому было двадцать семь лет.
Чем всё кончилось
Остальное уже история большого бизнеса, и на неё хватит нескольких абзацев.
В 1881 году фирма открыла контору на Сноу-Хилл в лондонском Сити. Сначала партнёры продавали чужие американские таблетки, но ввозить их было дорого, и в 1883 году они начали делать лекарства сами, на собственной фабрике в Уондсворте.
14 марта 1884 года фирма зарегистрировала для своих таблеток торговую марку Tabloid. Уэллком сложил её из двух слов: tablet, таблетка, и alkaloid, алкалоид. Аптечные сундучки с «таблоидами» он рассылал путешественникам и влиятельным людям. Такой набор брал с собой в Африку исследователь Генри Стэнли, а позже аптечку «Таблоид» везла в Антарктиду экспедиция капитана Скотта 1910 года.
Слово оказалось настолько удачным, что зажило своей жизнью. Около 1900 года «таблоидом» стали называть всё сжатое и концентрированное, а потом и газеты малого формата с короткими новостями. В 1903 году фирма выиграла суд: продавать «таблоиды» в аптеке могла только она. Но в газетном смысле слово ей уже не принадлежало.
Дружба с Берроузом не выдержала денег. Партнёры ссорились, в 1888 году Берроуз пытался через суд расторгнуть договор, а под конец они общались только через юристов. Ещё при жизни Берроуза, в 1894 году, Уэллком открыл в Лондоне исследовательскую лабораторию, одну из первых в фармацевтической промышленности. А в 1895 году Берроуз умер, и Уэллком остался во главе дела один.
В 1910 году Уэллком стал британским подданным, в 1932-м получил рыцарское звание. Всю жизнь он собирал всё, что касалось медицины, от древних амулетов до зубной щётки, которую приписывали Наполеону. К концу жизни в его коллекции было больше миллиона предметов.
Сэр Генри Уэллком умер в Лондоне 25 июля 1936 года, ему было восемьдесят два. По завещанию весь капитал его компании перешёл к попечителям, которые должны были тратить доход на здоровье людей и животных. Так появился Wellcome Trust. Не забыл он и Гарден-Сити: часть наследства досталась посёлку его детства, и на эти деньги там построили школьную библиотеку и зал.
Чудо, которое проступило
Мальчик, который когда-то продавал невидимые чернила, оставил после себя имя, которое трудно не заметить. Оно стоит на здании музея в Лондоне, на грантах учёным по всему миру и в истории маленького посёлка на берегу Уотонуана.
А всё начиналось с того же, с чего начинались его чернила. С простой вещи, которую он сумел увидеть раньше других. Лимонный сок проявляется над огнём. Кора, которую рубят без счёта, однажды кончится. Таблетка с точной дозой лучше пилюли, скатанной на глаз.
И ещё с упрямства, которое не дало ему остаться за прилавком аптеки при лавке. Сначала фургон на запад, потом Рочестер, Чикаго, Филадельфия, поезда коммивояжёра, мулы на тропе над пропастью и, наконец, пароход в Англию. Двадцать семь лет дороги, прежде чем на вывеске появилась его фамилия.
