Валентина Петровна Мохова считала всё. Двадцать семь лет она просидела сметчицей в строительной фирме «Стройресурс», и прорабы её побаивались. Принесёт прораб смету на ремонт школьной крыши, а через час получит её обратно с красными галочками. Здесь сорок лишних метров профнастила. Здесь саморезы посчитаны дважды. А здесь автокран заказан на три смены, хотя работы на одну. «У Моховой в смете гвоздь не потеряется», говорили на объектах. Говорили без любви, но с уважением.
Дома было то же самое. В кухонном шкафу, за банками с гречкой, стояли тетради в клеёнчатых обложках, сорок с лишним штук. Первая была начата в январе восемьдесят третьего года круглым школьным почерком. «Молоко 2 пак. — 56 коп. Хлеб — 20 коп. Серёже в ясли — 3 р.»
В тот январь отец собрал чемодан и уехал к другой женщине в Череповец. На кухне остались мать, тринадцатилетняя Валя и годовалый Серёжа в деревянной кроватке с облупленной перекладиной. Мать работала ткачихой на комбинате и с того месяца брала две смены подряд. Деньги она оставляла на холодильнике под магнитом в виде клубники, а Валя делила их на дни. Столько на молоко, столько на хлеб, столько на ясли. Если в конце месяца оставался рубль, это был праздник.
В шесть пятнадцать утра Валя везла брата на санках в ясли через весь посёлок, по темноте, мимо котельной. Потом бегом в школу. После уроков забирала, кормила, стирала его колготки в тазу хозяйственным мылом, учила с ним буквы по кубикам. В одиннадцатом часу вечера с комбината приходила мать и засыпала прямо в кресле, не сняв платка.
В восемьдесят восьмом Вале исполнилось восемнадцать, и она собралась в Ленинград. В инженерно-строительный институт, на промышленное и гражданское строительство. Документы лежали в картонной папке с завязками, билет на поезд был куплен на двадцатое июля, плацкарт, боковое у окна. Девятнадцатого вечером мать сидела на кухне и смотрела на Серёжу. Тот ползал по полу и клеил самолёт из спичечных коробков.
— Валь, — сказала мать. — А Серёжу куда? Ему в сентябре в первый класс. А я в две смены.
Валя ничего не ответила. Утром она сдала билет и получила обратно восемнадцать рублей сорок копеек. Записала их в тетрадь, в графу «приход».
В Ленинград она так и не попала. Ни учиться, ни просто посмотреть на мосты. Пошла табельщицей в строительный трест, заочно окончила техникум, с двадцати девяти лет сидела на сметах. Замуж не вышла. Сначала было некогда, а потом стало незачем.
Серёже теперь было сорок четыре. Он чинил стиральные машины и холодильники, ездил по вызовам на старом «Каблучке» с ящиком инструментов. Руки у него были золотые, голос тихий, в разговоре он больше слушал, чем говорил. Женат он не был ни разу. Девять лет назад от него ушла Наташа Мелехова, с которой они прожили четыре года, и, уходя, сказала фразу, которую Валентина Петровна знала дословно, потому что Серёжа однажды повторил её за столом.
«Ты, Серёжа, уже женат. На сестре».
Мать восемнадцать лет назад вышла замуж за отставного мичмана и уехала к нему в Анапу. Звонила по праздникам, к Новому году присылала посылку с айвой. А Серёжа с тех пор каждое воскресенье в два часа дня звонил в Валину дверь. Восемнадцать лет подряд. Ел борщ со сметаной и чесноком, чинил что-нибудь по мелочи, смотрел с ней новости, а вечером уходил с пакетом, в котором лежал контейнер котлет на неделю. Контейнеры он приносил обратно чистыми. Валентина Петровна считала, что это и есть семья.
В первое воскресенье сентября он съел борщ, подтянул на кухне смеситель, который капал с весны, и сел обратно за стол. Вытер руки о полотенце. Потом ещё раз вытер.
— Валь, — сказал Серёжа. — Я женюсь.
Валентина Петровна как раз снимала с плиты чайник. Чайник она поставила обратно на конфорку, хотя газ уже был выключен.
— На ком? — спросила она.
— На Оксане. Матвеевой. Ты её не знаешь.
— Сколько ей?
— Тридцать восемь.
— Работает?
— На почте. В сортировочном центре на станции, ночь через ночь.
— Дети есть?
Серёжа помолчал. Потом посмотрел ей прямо в глаза, как смотрел в детстве, когда приносил из школы двойку и знал, что врать бесполезно.
— Трое, — сказал он. — Диме пятнадцать, Лизе одиннадцать, Тёмке шесть.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как в ванной за стенкой набирается капля в старом кране, который Серёжа обещал посмотреть ещё в августе.
— Отец у них где? — спросила Валентина Петровна.
— Уехал на север на вахту шесть лет назад. Там и остался, с другой. Алименты присылает, когда вспомнит.
— А познакомились где?
— У неё машинка стиральная встала. Подшипник рассыпался, барабан гремел, как трактор. Я по вызову приехал.
Валентина Петровна кивнула. Медленно, как кивала на планёрке, когда прораб объяснял, откуда в смете взялся лишний бульдозер.
— Котлеты в холодильнике, на второй полке, — сказала она. — Возьми.
Больше в тот вечер она не сказала ничего. Серёжа постоял в прихожей, подождал, потом взял пакет и ушёл. Валентина Петровна вымыла две тарелки, вытерла стол и до часу ночи сидела на кухне, глядя на тетради за банками с гречкой.
Всю неделю она считала. На работе сметы на чужие крыши и подъезды, дома, вечерами, свою. Взяла цены в «Детском мире» у рынка, в школьном чате у соседки сверху, у стоматолога на Кирова. Заложила рост: куртки зимние ежегодно, ботинки два раза в год, потому что дети растут. Распечатала в пятницу на рабочем принтере, четыре листа, и скрепила степлером в левом верхнем углу, как положено.
В воскресенье Серёжа пришёл, как всегда, в два. Позвонил коротко, два раза. Валентина Петровна налила ему борщ, положила сметану, нарезала чеснок. Подождала, пока он доест. Потом убрала тарелку и положила на её место четыре скреплённых листа.
Сверху было напечатано: «Смета. Содержание троих несовершеннолетних до достижения ими восемнадцати лет. В текущих ценах».
Серёжа читал долго. Валентина Петровна знала эти строки наизусть.
Питание — 9 000 рублей в месяц на человека.
Одежда и обувь — 30 000 рублей в год на человека. Куртки зимние ежегодно.
Школа: форма, канцтовары, сборы на ремонт класса, экскурсии — 15 000 рублей в год на человека.
Брекеты (Лиза) — 180 000 рублей.
Секция бокса (Дима) — 3 500 рублей в месяц, перчатки и форма отдельно.
Велосипеды (Тёма) — три штуки до восемнадцати лет, по мере роста.
Телефоны — три штуки раз в два года.
Выпускные: девятый и одиннадцатый класс, на троих шесть выпускных.
Летний лагерь — три путёвки ежегодно.
Резерв на непредвиденные расходы — 3,5 процента.
Итого: 4 860 000 рублей.
Серёжа дошёл до последней строки и поднял глаза.
— Ты что, на детей смету составила? — спросил он.
— Не на детей, — ответила Валентина Петровна. — На тебя. Чтобы ты видел, во что подписываешься. Ты же никогда ничего не читаешь. Ни договоров, ни гарантийных талонов.
— Откуда ты знаешь, что Лизе брекеты нужны?
— В одиннадцать лет брекеты у каждой второй, — сказала она. — Я заложила. Ты дальше смотри. Твоя зарплата шестьдесят четыре тысячи. Я поделила. Шесть лет и четыре месяца будешь отдавать им всё до рубля. Без отпуска. Без зимней куртки себе. Без зубов, у тебя самого два моста под замену.
— Валя.
— Я не закончила, — перебила она, и голос у неё стал тот самый, планёрочный. — Ей не муж нужен, Серёжа. Ей нужен мужик с зарплатой и с руками. Тридцать восемь лет, трое на руках, бывший на северах, сама ночами чужие посылки сортирует. И тут приезжает мастер. Непьющий, неженатый, тихий. Деньги-то за машинку ты с неё взял?
Серёжа не ответил.
— Вот, — сказала Валентина Петровна. — Не взял. Она тебя за подшипник купила.
— Не говори так про неё, — сказал Серёжа. Сказал негромко, но она услышала, как он сжал пальцами край стола.
— А как говорить? Ты им кто будешь? Дядя Серёжа. Пока маленькие, дядя Серёжа, купи велосипед. А вырастут, у них отец есть. Родной. Приедет с севера на выпускной с подарком, и все к нему. А ты будешь чужой мужик, который платил за брекеты.
— А я тебе кто был? — спросил Серёжа. — Чужой?
— Ты мне брат.
— Ты мне с тринадцати лет мать была, а не сестра. И я тебе был не чужой. Почему им я должен быть чужой?
— Потому что я знаю, что это такое! — Валентина Петровна сама не заметила, как встала. — Я в Ленинград не поехала. Я на танцы не ходила. У меня в восемнадцать лет вместо танцев были твои колготки в тазу. Я тебе всё отдала, чтобы у тебя жизнь была нормальная. Своя. А ты берёшь и сам себе устраиваешь то же самое. Только втрое.
Серёжа долго смотрел на неё. Потом взял смету, аккуратно сложил вчетверо и убрал во внутренний карман куртки.
— Это я возьму, — сказал он.
— Зачем?
— Покажу.
— Кому?
— Ей.
— На свадьбу не приду, — сказала Валентина Петровна ему в спину. — И знакомить меня с ней не надо.
Он обулся, взял с вешалки куртку и ушёл. Пакет с котлетами остался на тумбочке в прихожей.
В следующее воскресенье в два часа в дверь никто не позвонил. Валентина Петровна ждала до трёх, потом до четырёх. Борщ на двоих простоял на плите до вечера, потом она перелила его в банку. Через воскресенье было то же самое. Девятьсот с лишним воскресений подряд Серёжа звонил ей в дверь коротко, два раза, и вот перестал.
В среду вечером позвонила мать. Не в праздник, просто так, и Валентина Петровна сразу поняла почему.
— Валя, ты что творишь? — сказала мать. — Серёжа звонил. Говорит, ты ему на детей какую-то бумагу написала.
— Не бумагу, мама. Смету.
— Ты ему не мать, Валя.
— А кто ему мать? — спросила Валентина Петровна. — Ты? Ты в Анапе.
В трубке долго шуршало море. Или ветер. Или просто плохая связь.
— Я тебя тогда на кухне спросила, куда Серёжу, — сказала наконец мать. — Почти сорок лет помню, как ты на меня посмотрела. Не делай с ним того же, Валя.
Валентина Петровна положила трубку первой. Первый раз в жизни.
Через две недели после того воскресенья, во вторник, в обеденный перерыв в сметный отдел заглянула Мила с ресепшена.
— Валентина Петровна, к вам заказчица, — сказала она. — Частная смета. Оплачено.
Частные заказы в «Стройресурсе» брали давно: баня, забор, крыша на даче. Полторы тысячи через кассу на первом этаже, срок пять рабочих дней. Обычно их отдавали Гале, она помоложе. Но тут заказчица попросила именно Мохову.
Женщина вошла и остановилась у двери. Невысокая, в сером вязаном берете и короткой куртке, светлые волосы собраны в хвост. На двух пальцах правой руки пластыри. Под глазами тени, какие бывают после ночной смены. От неё пахло картоном и мокрым асфальтом.
Валентина Петровна поняла, кто это, ещё до того, как та открыла рот.
— Оксана, — сказала женщина. — Матвеева. Можно сяду?
Не дожидаясь ответа, она села на стул для прорабов и положила на стол бланк заказа с кассовым чеком. Валентина Петровна прочитала, не беря его в руки. «Заказ № 418. Составление сметы. Заказчик: Матвеева О. В. Объект: Мохов С. П.».
— Это что за объект? — спросила Валентина Петровна, хотя прекрасно всё поняла.
— На вашего брата, — сказала Оксана.
В отделе были ещё двое, Галя и старик Мещеряков, сметчик по сетям. Оба уткнулись в мониторы так старательно, что стало ясно: слушают оба.
— Серёжа мне вашу смету показал, — продолжала Оксана. — Я прочитала. Всё правильно. Только брекеты сейчас двести двадцать, я в сентябре узнавала. И бокс не три пятьсот, а четыре. Дима два года ходит.
— Тогда о чём разговор? — спросила Валентина Петровна.
— Вы посчитали, во что Серёже обойдутся мои дети. Это честно. Теперь посчитайте мне, во что вам обошёлся Серёжа. С тринадцати лет, с яслей. Я хочу знать, что я у вас забираю.
Мещеряков перестал стучать по клавиатуре.
— Ты издеваешься? — тихо спросила Валентина Петровна.
— Нет, — сказала Оксана. — Вы ему сказали, что дети это смета. Значит, и он смета. Вы его растили, я своих ращу. Я хочу знать, сколько это стоило вам. Чтобы понимать, с кем я разговариваю.
— Ничего я тебе считать не буду. Деньги в кассе заберёшь.
— Заказ оплачен, — спокойно ответила Оксана. — Срок пять рабочих дней, мне девушка на входе сказала. Во вторник приду.
Валентина Петровна сняла очки и положила их на клавиатуру.
— Раз уж пришла, слушай, — сказала она. — Ты его нашла, потому что он безотказный. Он тебе машинку починил и денег не взял. И ты подумала: вот он.
— Он мне машинку не чинил, — сказала Оксана.
— Как это не чинил?
— Подшипник надо было заказывать, неделю ждать. А у меня трое, стирка два раза в день. Я тогда в ванной заперлась и плакала, тихо, воду включила. Он услышал. Вечером привёз из своего гаража старую машинку, свою, и подключил. Сказал: пусть постоит, пока ваша в ремонте. Она до сих пор у меня стоит. Я ему за неё каждый месяц по тысяче отдаю. Он не берёт, так я в бардачок кладу, в «Каблучок». Там уже двенадцать тысяч лежит. Можете проверить.
Галя за своим монитором коротко фыркнула и тут же закашлялась.
— Тогда зачем он тебе? — спросила Валентина Петровна. — Если не за деньги и не за машинку?
Оксана помолчала. Посмотрела на свои пластыри.
— Он про вас рассказывает, — сказала она. — Я год слушаю. Как вы его в шесть утра на санках в ясли возили мимо котельной. Как он у вас в тетрадке записан, каждые ботинки. Как вы в Ленинград не поехали. Он это в первый же вечер моим детям рассказывал, пока машинку подключал. Тёмка потом неделю играл в санки: сажал на табуретку плюшевого зайца и возил его по коридору. Я тогда подумала: если мужик так про сестру говорит, значит, он умеет помнить добро. Мне с тремя детьми богатый не нужен, Валентина Петровна. Мне нужен, кто помнит.
Она встала, поправила берет.
— До вторника, — сказала Оксана и вышла.
Минуту в отделе было тихо. Потом в дверь заглянул директор, Рустам Мансуров, с кружкой в руке.
— Валентина Петровна, что там за частник Мохов? — спросил он. — Баня? Если коттедж, отдайте Гале, у вас и так школа на Кирова к пятнице.
— Не баня, — сказала Валентина Петровна. — Сама сделаю.
Делать она ничего не собиралась. Решила, что во вторник вернёт полторы тысячи из своих и скажет, что фирма такие объекты не берёт. Так она решила в среду. И в четверг утром решила так же.
А в четверг вечером, после ужина, она достала из кладовки счёты.
Старые деревянные счёты с первой работы, из строительного треста. Рамка потемнела, а на средних костяшках, чёрных, лак протёрся до светлого дерева. Двадцать лет как все считали на компьютере, но крупные суммы Валентина Петровна до сих пор перепроверяла на счётах, щелчками, по старой привычке. Компьютеру она не доверяла так, как своим пальцам.
Она положила счёты на кухонный стол, рядом стопку чистой бумаги, карандаш и очки. Достала из шкафа, из-за банок с гречкой, самую первую тетрадь, восемьдесят третьего года. И сверху на чистом листе написала круглым почерком, почти таким же, как в тринадцать лет:
«Смета. Объект: Мохов С. П. Период: 1983–2000. В текущих ценах».
Первую ночь она считала легко. Цены были записаны, оставалось перевести.
Санки детские, 1983 год — 11 рублей 50 копеек. В текущих ценах 3 200.
Валенки, восемь пар за семь зим — 20 000.
Ясли и детский сад, шесть лет — 216 000.
Логопед частный, 1987 год, тридцать занятий по пять рублей. Серёжа в пять лет не выговаривал «р», и Валя три месяца по вечерам мыла полы в поликлинике, чтобы платить. В текущих ценах 45 000.
Пальто зимнее, 1989 год, перешито из своего. Работа своя, в стоимость не включается.
Велосипед «Школьник», 1990 год — 10 000.
Щёлкали костяшки. К двум часам ночи вышло полтора миллиона, и Валентина Петровна легла спать, довольная, что работа идёт.
На вторую ночь работа встала.
Сначала шли обычные строки: школьная форма, учебники, костюм на выпускной в девяносто девятом, туфли к нему. А потом карандаш сам вывел: «Ленинград, инженерно-строительный институт, 1988». Валентина Петровна долго смотрела на эту строку. Цены у неё не было. Ни в тетрадях, ни в справочниках, ни в одном сборнике расценок. Она поставила прочерк.
Ниже легло: «Танцы, 1987–1990». Прочерк.
Ещё ниже: «Своя свадьба». Прочерк.
Тут она отложила карандаш. И вдруг вспомнила то, что девять лет старалась не вспоминать. В тот вечер, когда Серёжа сказал по телефону, что Наташа собрала вещи и ушла, она напекла пирогов с капустой. Сказала себе, что так, к чаю. Пироги, она помнила, удались. Воскресенья остались при ней.
А мать тогда на кухне спросила её, куда Серёжу. И Валя осталась. Теперь Валентина Петровна сама держала брата на своей кухне, тем же самым способом. Только мать тогда хотя бы спросила честно, вслух. А она подсунула ему четыре листа с цифрами.
Под утро, как положено сметчице, она взялась за другую сторону. В любой смете, кроме расхода, есть приход. Она достала тетради и стала искать строки, которые сама когда-то записывала в графу «приход» и о которых давно забыла.
Тетрадь девяностого года: «Приход: Серёжа сдал бутылки — 1 р. 20 к. Купил мне на день рождения заколку».
Тетрадь девяносто восьмого. В тресте полгода не платили зарплату, а шестнадцатилетний Серёжа всё лето разгружал фуры на рынке. «Приход: Серёжа, рынок — 2 400 р. Отдал всё до рубля».
Тетрадь две тысячи первого, уже за пределами периода: «Приход: Серёжа из армии прислал в конверте 300 р. Ругала».
А воскресений в тетрадях не было ни одного. Девятьсот с лишним воскресений, краны, розетки, холодильник, утеплённый балкон, вынесенный на помойку старый диван. Она их не записывала. Они не были ни приходом, ни расходом. Они просто были.
На третью ночь Валентина Петровна свела итог. Расход в текущих ценах получился три миллиона сто семнадцать тысяч четыреста рублей. Три строки с прочерками в стоимость не вошли. Она взяла счёты, чтобы вывести сальдо, приход против расхода, и через полчаса поняла, что вывести его нельзя. Не сходилось. Сколько ни щёлкай.
Тогда она провела под итогом черту и написала два слова, которые за двадцать семь лет писала на актах сотни раз:
«Оплачено полностью».
Потом достала чистый лист и вывела на нём другой документ. Этот она знала наизусть, бланк на автомате.
Акт сдачи-приёмки выполненных работ.
Объект: Мохов Сергей Петрович, 1982 года рождения.
Исполнитель: Мохова В. П. Период выполнения работ: 1983–2000.
Работы выполнены в полном объёме. Скрытые работы освидетельствованы.
Замечания: носки разбрасывает. Борщ ест только с чесноком. Когда волнуется, вытирает руки о полотенце по два раза.
Гарантийные обязательства исполнителя: пожизненно. По всем вопросам обращаться к исполнителю в любое время.
Сдал: Мохова В. П.
Принял: ____________
Адрес заказчицы был в бланке заказа. Заречная, четырнадцать, квартира тридцать один.
В воскресенье ровно в два часа дня Валентина Петровна стояла на третьем этаже у обитой дерматином двери. В одной руке у неё была папка, в другой трёхлитровая банка борща, завёрнутая в полотенце. За дверью кто-то спорил о пульте и лаяла по телевизору мультяшная собака.
Она позвонила. Коротко, два раза.
Спор за дверью стих. Послышались шаги, быстрые, тяжёлые. Дверь открыл Серёжа в домашней футболке, с отвёрткой в руке, и замер. Звонок свой он узнал раньше, чем увидел, кто звонит.
— Валя, — сказал он.
— Заказчица дома? — спросила Валентина Петровна. — Заказ готов. Раньше срока.
Из комнаты вышла Оксана, вытирая руки о фартук. Валентина Петровна протянула ей папку. Оксана открыла её прямо в прихожей, у вешалки с детскими куртками. Прочитала смету. Дошла до прочерков, потом до двух слов под чертой. Потом взяла второй лист. Читала она долго, и Серёжа читал через её плечо. На строчке про полотенце он засмеялся и тут же отвернулся к стене.
— Подписывай, — сказала Валентина Петровна. — Приёмка по месту.
Из комнаты высунулся маленький, стриженый, в колготках с вытянутыми коленками.
— Мам, это кто? — спросил он.
— Это тётя Валя, — сказала Оксана. — Которая санки.
Тёмка посмотрел на Валентину Петровну снизу вверх, очень серьёзно.
— А вы правда всё считаете? — спросил он.
— Правда, — ответила она. — Тарелки неси. Сколько вас тут?
— Шесть, — сказал Тёмка, подумав. — С вами.
Оксана положила лист на обувную полку, взяла у Лизы фломастер и в графе «Принял» расписалась крупно, с завитушкой.
Свадьбу сыграли в середине ноября, в кафе у вокзала. Свадебную смету Валентина Петровна составила сама, бесплатно, и первый раз за двадцать семь лет ошиблась: уложились дешевле. Матери в Анапу она позвонила сама, в будний день, без всякого праздника.
Акт висит у них в прихожей, в рамке, над обувной полкой. В графе «Принял» там две подписи. Оксанина, с завитушкой, и ниже печатными кривыми буквами «ТЁМА». Его никто не просил.
А первую смету, на четыре миллиона восемьсот шестьдесят тысяч, Оксана прицепила на холодильник магнитом. Строку про брекеты Валентина Петровна в декабре исправила сама, карандашом: двести двадцать.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
