В Верхней Пожне автолавку узнавали по звуку. Минут за десять до того, как машина показывалась из леса, с той стороны Каменки доносился гул: колёса шли по деревянному мосту, и доски под ними гудели, как пустая бочка. Тогда из шести жилых домов начинали выходить люди. Кто с сумкой, кто с бидоном, кто с тележкой на двух колёсиках. Шли к колодцу с журавлём, где лавка всегда вставала, и выстраивались в очередь, хотя вся очередь тут была девять человек.
Когда-то в Пожне было сорок дворов, ферма на двести голов и начальная школа. Школу закрыли в восьмидесятых, ферму в девяносто шестом. Магазин продержался до двухтысячного. Теперь от трассы к деревне вели одиннадцать километров лесной грунтовки, а жили в ней Гвоздевы, Глушковы, сёстры Гребенщиковы, Антонина Сергеевна Глотова, бывший лесник Михалыч и баба Шура из крайнего дома. Младшей из сестёр Гребенщиковых было шестьдесят шесть. Старшему, Фёдору Ильичу Глушкову, семьдесят семь.
Девятнадцать лет хлеб, крупу, сахар, масло, батарейки и таблетки от давления сюда возила Тамара Ильинична Гаранина. Возила на старом уазике-«буханке», зелёном, с самодельным прилавком внутри. «Буханка» брала любую грязь, и Тамара Ильинична тоже. Зимой она прихватывала из райцентра почту, весной семенную картошку, а однажды привезла Михалычу новые зубы, которые тот заказал в поликлинике и полгода не мог забрать.
В августе Тамаре Ильиничне исполнилось шестьдесят шесть, и она уехала к дочери в областной центр. Маршрут продала. Купил его Глеб Губанов из Озерков.
Глебу было тридцать три. Шесть лет он крутил баранку в областном такси, копил на своё дело и наконец решился. «Буханку» Гараниной он продал в первую же неделю: машине было двадцать лет, и сыпалась она на ходу. Взял в кредит новую «ГАЗель» с холодильной будкой и откидным прилавком сбоку. Четыре миллиона, на семь лет, по сорок шесть тысяч в месяц. По вторникам у него выходил северный маршрут, семь деревень. Пожня стояла последней, в тупике.
С дорогой на Пожню Глебу не повезло. Весной за деревней начали валить лес, и всё лето по грунтовке ходили лесовозы, гружёные под завязку. К августу от дороги остались две колеи глубиной по колено, с водой на дне и высоким гребнем посередине. Лесовозы ушли на другую делянку, а колея осталась. «Буханка» переваливалась по ней, как утка. Низкая «ГАЗель» с холодильником садилась на брюхо.
Одиннадцать километров Глеб полз час двадцать. В сентябре на шестом километре у него лопнула задняя рессора, и он три часа ждал эвакуатор, пока в будке подтаивало мороженое. В начале октября на том же месте он оторвал глушитель и привязал его проволокой.
В середине октября, во вторник, он приехал в Пожню на полтора часа позже обычного. У колодца ждали с одиннадцати. Антонина Сергеевна стояла впереди всех, в пуховом платке, и смотрела на часы так, будто это Глеб был ей должен.
— Час дня, — сказала она. — У меня суп на плите выкипел.
— А у меня глушитель на шестом километре на проволоке висит, — ответил Глеб. — Давайте по очереди.
Он отпустил всем, что заказывали. Хлеб, сахар, гречку, подсолнечное масло. Михалычу батарейки для приёмника, сёстрам Гребенщиковым дрожжи и муку, Нине Алексеевне Гвоздевой два кило репчатого лука и пачку чая со слоном. Потом окно закрывать не стал, а достал из-под прилавка школьную тетрадь в клетку.
— Значит, так, — сказал Глеб. — Я к вам больше не поеду. Сегодня последний раз.
Очередь у колодца замолчала.
— Как не поедешь? — первой спросила Зина Глушкова.
— Вот так. — Глеб раскрыл тетрадь на прилавке. — Смотрите сами. Сюда час двадцать, обратно час двадцать. Солярки на эти двадцать два километра уходит тридцать литров, почти две тысячи. Выручка у вас со всей деревни пять тысяч, мне с них остаётся тысяча двести. Значит, каждый раз я езжу к вам в минус семьсот пятьдесят. И это без ремонта. Рессора обошлась в четырнадцать тысяч, глушитель ещё в три с половиной. За два месяца Пожня принесла мне двадцать три с половиной тысячи убытка.
Он повернул тетрадь, чтобы было видно. Цифры были написаны аккуратно, столбиком, и внизу дважды подчёркнуты.
— Со следующего вторника буду стоять на трассе, у Гореловского поворота, — сказал Глеб. — С двенадцати до половины первого. Заказы по телефону, я всё соберу заранее.
— До поворота одиннадцать километров, — сказала Антонина Сергеевна. — Ты нам предлагаешь с сумками по лесу ходить? Мне семьдесят лет. Фёдору Ильичу семьдесят семь. У Шуры ноги не ходят.
— Я вам ничего не предлагаю, — ответил Глеб. — Я говорю, как есть. Я не райпо и не собес. Я частник с кредитом.
— Тамара девятнадцать лет ездила и не разорилась!
— Тамара ездила на «буханке», за которую двадцать лет назад всё выплатила. А у меня машина за четыре миллиона, и она по вашей колее брюхом пашет.
— Так купил бы «буханку»!
— А холодильник я куда дену? На крышу? Вам масло летом возить или кашу из масла?
Антонина Сергеевна махнула рукой так, что чуть не выронила пакет с гречкой.
— Барыга ты, Глеб, — сказала она. — Тамара бы так не сделала. Ей люди были нужны, а тебе одни деньги.
Тут Глеб и сорвался. Он третьи сутки спал по пять часов. На проволоке у него висел глушитель, а за спиной стояла машина, за которую платить ещё семь лет.
— Деньги, — сказал он. — Да. Потому что вы тут доживаете, а мне ещё жить.
У колодца стало так тихо, что было слышно, как на ветру поскрипывает журавль. Нина Алексеевна Гвоздева охнула и прижала к губам варежку. Галя Гребенщикова отвернулась. Михалыч сплюнул себе под ноги и пошёл прочь, не дожидаясь сдачи.
Глеб и сам понял, что сказал лишнее. Уши у него загорелись. Но извиняться он не стал, только захлопнул тетрадь.
Всё это время в стороне, у самого сруба колодца, стоял Василий Петрович Гвоздев. Высокий, сутулый, в старом ватнике и в кепке с треснувшим козырьком. Пока ругались, он не сказал ни слова. Только когда Глеб пошёл к кабине, негромко спросил ему в спину:
— А если дорога будет? Ездить станешь?
Глеб обернулся.
— Какая дорога?
— Нормальная, — сказал Гвоздев. — Без колеи.
Глеб засмеялся. Не зло, скорее устало.
— Сделаете мне дорогу как в городе — буду ездить, — сказал он. — Хоть каждый вторник. Только кто ж вам её сделает, дед? Вы, что ли?
— Слово даёшь? — спросил Гвоздев.
— Даю, дед, даю.
«ГАЗель» развернулась у колодца и ушла в лес, задевая брюхом гребень между колеями. Скрежет был слышен долго. Потом загудели доски на мосту через Каменку, и стало тихо.
— Ты что, Вася, с ним торговаться вздумал? — спросила Антонина Сергеевна. — Нашёл с кем.
Василий Петрович не ответил. Взял у жены пакет с луком и пошёл домой.
Тридцать восемь лет Гвоздев проработал грейдеристом в районном дорожном управлении. Пришёл туда в семьдесят четвёртом, после армии, ушёл в двенадцатом. Через его отвал прошли все грунтовки района, и дорогу на Пожню он ровнял дважды в год, весной и осенью, тридцать с лишним лет подряд. Мог с закрытыми глазами сказать, где на ней встанет вода после паводка и где у трубы под насыпью размоет обочину.
В восемьдесят седьмом ему дали новый брянский автогрейдер. Жёлтый, с длинной стрелой-рамой впереди и кабиной у самого мотора. На нём он и доработал до пенсии. В двенадцатом году управление получило новую технику, а старую списали в металлолом. Гвоздев пошёл к начальнику и выкупил свой грейдер за сорок тысяч: все отпускные и половину того, что Нина откладывала на новый холодильник. Домой гнал его своим ходом, шестьдесят километров, по двадцать в час, полтора дня. Ночевал в кабине у заправки. Про это потом долго рассказывали по всему району, и рассказывали со смехом.
Для грейдера Гвоздев поставил за домом сарай. Высокий, из лиственницы, которую два лета возил с пилорамы по нескольку досок за раз. Нина покрасила его в голубой, «чтоб хоть не стыдно было, раз у нас вместо коровы трактор». Потом подкрашивала каждые три года. Дорогу на Пожню к тому времени грейдировать перестали: деревня маленькая, людей мало. Гвоздев пару раз выезжал на неё сам, по старой памяти, а потом и он бросил. «Буханка» Гараниной брала любую колею, а других машин в Пожне не бывало.
С тех пор грейдер стоял в сарае. Весной и осенью Василий Петрович его заводил, гонял на холостых, слушал мотор, глушил и уходил. Нина называла это «проведать».
В тот вечер он за ужином молчал. Нина тоже молчала, пока он не встал из-за стола и не снял с гвоздя у двери ключ от сарая.
— Ты куда? — спросила она.
— Проведать.
— Октябрь на дворе. Ты его в сентябре проведывал.
Он не ответил. Нина накинула пальто и вышла следом. В сарае он включил лампочку под потолком, стянул с грейдера брезент, обошёл машину кругом, постучал носком сапога по колёсам. Потом залез в кабину и долго сидел, положив руки на рычаги.
— Вася, — сказала Нина с порога. — Ты что удумал?
— Дорогу.
— Какую дорогу? Тебе семьдесят два года. У тебя спина. Ты в прошлом году с него чуть не упал, когда заводил.
— Не упал же.
— Этот сопляк над тобой посмеялся, а ты и рад стараться! Доживаете, говорит. Да чтоб ему…
— Он не надо мной посмеялся, — сказал Василий Петрович. — Он над дорогой посмеялся. А дорогу я тридцать лет делал.
Нина постояла ещё немного, потом ушла в дом и хлопнула дверью так, что в сарае качнулась лампочка.
Грейдер завёлся с третьего раза. Поработал минуту, закашлялся, выбросил облако чёрного дыма и заглох. Под топливным насосом на бетонном полу растекалась лужица солярки.
Наутро Гвоздев снял насос, завернул его в мешковину, привязал к багажнику «Урала» с коляской и уехал в райцентр, в мастерскую к топливщику. Вернулся вечером без насоса и без восемнадцати тысяч. Пенсия у него была двадцать две.
— Через пять дней готово, — сказал он жене.
— А солярку ты на что купишь? — спросила Нина. — На мою пенсию?
Вопрос был правильный. На одиннадцать километров, на два-три прохода отвалом, на канавы и на обочины, по прикидке Василия Петровича, уходило литров четыреста. Это двадцать шесть тысяч. Таких денег у Гвоздевых не было.
В следующий вторник, ровно в двенадцать, Глеб поставил «ГАЗель» на обочине у Гореловского поворота. Через пять минут из леса выкатился старый «Урал» с коляской. За рулём сидел Гвоздев, в коляске, укутанная одеялом по самый нос, Антонина Сергеевна. На коленях она держала тетрадку со списком на шесть домов.
Глеб взвешивал гречку и косился на старика. От Гвоздева пахло соляркой, руки у него были чёрные по запястья, на ватнике блестело свежее масляное пятно.
— Ну что, дед, — не удержался Глеб. — Строишь дорогу?
— Строю, — сказал Гвоздев.
Глеб хмыкнул. Антонина Сергеевна сверкнула на него глазами из-под платка.
— Ты не хмыкай, — сказала она. — Ты нам, доживающим, сахару взвесь. Три кило.
Глеб покраснел и взвесил три кило молча.
Наутро Гвоздев выгнал грейдер из сарая. Насос из мастерской стоял на месте, в баке с весны оставалось литров сорок. Отвал он держал поднятым, солярку берёг, и одиннадцать километров до трассы шёл два с половиной часа, переваливаясь в колее, как баржа на волне. От поворота свернул на Горелово, где у самой трассы лесозаготовители открыли новую делянку. Те самые, чьи лесовозы всё лето ходили через Пожню.
Мастер участка Руслан Гречишников, мужик лет сорока в оранжевой каске, вышел навстречу с кружкой в руке и долго смотрел, как старик спускается из кабины. Спускался тот задом, держась за поручни обеими руками.
— Ваши лесовозы нам дорогу разбили, — сказал Гвоздев. — В Пожню.
— Мы её не разбивали, — ответил Гречишников. — Мы по ней ездили. Она сама разбилась.
— Тогда давай меняться. — Гвоздев кивнул на погрузочную площадку, где в жидкой грязи по ступицы стоял погрузчик. — У тебя площадка вся в ямах. Я тебе её за день сделаю ровной. А ты мне четыреста литров солярки.
Гречишников засмеялся.
— Дед, ко мне из города грейдер раз в месяц приходит. Сорок тысяч смена, и то не могут сделать.
— Значит, плохо приходит, — сказал Гвоздев.
Мастер перестал смеяться. Посмотрел на жёлтую машину, на старика, на площадку.
— Давай, — сказал он. — Сделаешь как надо, налью. Не сделаешь, значит, твоя солярка, твоя спина.
Гвоздев работал до темноты. Сначала срезал бугры и согнал грязь к краю. Потом поставил отвал под углом и пошёл кругами, подтягивая сухой грунт с краёв в ямы, проход за проходом, будто раскатывал тесто. Под конец дал площадке лёгкий уклон к канаве, чтобы стекала вода. Рабочие бросили курить и смотрели. Водитель погрузчика прокатился по площадке туда и обратно, вылез и сказал:
— Как по столу.
Гречишников залил грейдеру полный бак, а ещё двести литров в бочке пообещал закинуть в Пожню, когда трактор пойдёт за брошенными брёвнами на старую делянку. И записал Гвоздеву свой телефон.
— Где ж ты раньше был, дед? — спросил он.
— В сарае стоял, — ответил Гвоздев.
Дорогу он начал от деревни. Сначала канавы. Поставил отвал на ребро и прорезал вдоль колеи кюветы, чтобы ушла вода, и вода ушла: за ночь колея обмелела наполовину. Потом срезал гребень между колеями и раскидал его по ямам. Потом пошёл вторым проходом, третьим, выводя полотно горбом, чтобы дождь скатывался на обочины. На третьем километре откопал засыпанную трубу под насыпью и прочистил её лопатой, а где лопата не лезла, руками. Уезжал затемно и возвращался затемно, с фарами. За день проходил километр, иногда полтора. Вечерами сидел на кухне прямой, как будто проглотил черенок, и Нина молча ставила перед ним тарелку.
На четвёртый день она сшила из старого пальто подушку на сиденье, толстую, на синтепоне. Ничего не сказала, просто положила в кабину.
Во второй вторник от Гвоздева у поворота пахло соляркой ещё сильнее, а Антонина Сергеевна больше не язвила, только помалкивала с довольным видом. В третий Глеб, разворачиваясь, заметил, что первый километр лесной дороги, тот, что от самой трассы, стал ровным. Горбом, с канавами по бокам, как на картинке в учебнике.
Вечером он позвонил Тамаре Ильиничне Гараниной.
— Гвоздев? — переспросила она. — Вася? Он эту дорогу тридцать лет ровнял. Если сказал, сделает. А ты ему что сказал?
— Сказал, если сделают, буду ездить.
— И про «доживаете» сказал? Мне Антонина звонила.
Глеб промолчал.
— Дурак ты, Глебушка, — вздохнула Тамара Ильинична. — Ну, значит, будешь ездить.
Мост через Каменку Гвоздев оставил напоследок. Грейдер, как и лесовозы, переходил речку рядом, вброд, по каменистому дну, а низкой «ГАЗели» в брод соваться было нечего. Ей оставался мост, старый, на деревянных сваях, с гнилым настилом. Доски под ней прогибались и трещали, и рано или поздно машина, тяжелее «буханки» на полторы тонны, должна была провалиться. Чтобы перестелить настил, нужно было двадцать досок-пятидесяток по четыре метра. Новые стоили денег, которых не было.
В субботу утром Нина проснулась от визга гвоздодёра. Василий Петрович стоял на лестнице у голубого сарая и снимал с него первую доску.
— Вася! — Нина выскочила на крыльцо в халате и в калошах. — Я его пять раз красила!
— Знаю, — сказал Гвоздев. — Лиственница. Ей сто лет ничего не сделается. А ему, — он кивнул на грейдер, — и под небом зимовать можно. Железный.
Нина постояла, глядя на мужа снизу вверх. Потом запахнула халат.
— Синим кверху клади, — сказала она. — Чтоб видно было, чей мост.
Два дня он перестилал настил. Доски ложились плотно, одна к одной, голубой краской вверх, как велела Нина. Под ними шумела тёмная Каменка, а на свежем настиле по утрам белел иней. Ещё день и утро вторника ушли на подъезды к мосту, чтобы машину не било на съезде.
В четвёртый вторник «Урал» к Гореловскому повороту не приехал.
Глеб ждал до половины первого. Потом до без двадцати час. Он стоял у открытого окна лавки, смотрел на лесную дорогу и думал о том, что старику семьдесят два года, что он месяц ездит на грейдере затемно и что в Пожне нет связи. Ничего хорошего в голову не шло.
В двенадцать сорок пять зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Приезжай, — сказал в трубке Гвоздев. Голос был хриплый и далёкий, ветер рвал его на куски. — Ты слово дал.
И отключился.
Глеб постоял ещё минуту. Потом закрыл окно лавки, сел за руль и свернул с трассы в лес.
Колеи не было. Дорога лежала перед ним горбом, светлая и ровная, с прорезанными канавами по обе стороны, а в канавах стояла вода, подёрнутая ледком. Ночью ударил первый настоящий мороз, грунт схватился и звенел под колёсами. На третьем километре, где раньше колея уходила в лужу по самые фары, из-под насыпи выглядывала прочищенная труба, и вода из одной канавы бежала под дорогой в другую. На шестом, где Глеб оставил рессору и глушитель, он по привычке сбросил скорость и вцепился в руль. Машину даже не качнуло.
Он смотрел на спидометр. Сорок. Пятьдесят. Будку сзади не трясло, бутылки с подсолнечным маслом на полках не звякали.
На седьмом километре лес расступился, и показался мост через Каменку. Настил на нём был новый и пёстрый: светлые толстые доски, а поверх них облупленная голубая краска, полосами. Будто кто-то разобрал на этот мост чей-то сарай. Рядом на обочине стоял жёлтый грейдер, мотор у него ещё потрескивал, остывая. На подножке кабины сидел Гвоздев с термосом.
Глеб остановился и вылез.
— Связь только тут ловит, на пригорке, — сказал Гвоздев вместо приветствия. — Чаю будешь?
Глеб не ответил. Он прошёл по мосту туда и обратно. Доски под ногами не прогибались. Краска на них была старая, в мелких трещинках, а кое-где под ней проглядывал слой ещё старее, тоже голубой.
— Это откуда? — спросил он.
— Из сарая, — сказал Гвоздев.
— Из какого сарая?
— Из его. — Старик кивнул на грейдер. — Четырнадцать лет он в нём стоял. Ничего, перезимует.
Глеб оглянулся на дорогу. Она уходила назад, в лес, ровная и светлая, семь километров досюда и ещё четыре до деревни. Он попробовал прикинуть, сколько это дней, литров и спины, и бросил.
— Сколько я тебе должен? — спросил Глеб. — За солярку, за работу. Скажи сколько, я…
— По вторникам, — сказал Гвоздев. — Ты слово дал.
— Да я ж тогда… — Глеб запнулся. — Я тогда со злости сказал. Не подумав.
— Знаю, — ответил Гвоздев и отвинтил крышку термоса. — Я тоже со злости начал. Потом втянулся.
Он налил чаю в крышку и протянул Глебу. Чай был сладкий, крепкий, с чабрецом.
Через пятнадцать минут «ГАЗель» прогудела по мосту, и в Пожне её услышали раньше, чем увидели. К колодцу потянулись люди с сумками. Антонина Сергеевна, как всегда, стояла первой, в том же пуховом платке. Глеб открыл окно лавки. Все молчали.
— Ну что, — сказала наконец Антонина Сергеевна. — К доживающим приехал?
Глеб положил обе руки на прилавок.
— Антонина Сергеевна, — сказал он. — Я тогда глупость сказал. Простите.
— Глупость, — согласилась она. — Сахару взвесь. Три кило.
Он взвесил. Потом, не дожидаясь, пока попросят, достал Михалычу батарейки для приёмника, а сёстрам Гребенщиковым дрожжи. Он помнил.
Вечером Глеб открыл тетрадь в клетку и пересчитал. Восемнадцать минут от трассы вместо часа двадцати. Восемь литров солярки вместо тридцати. Рессоры целы. Пожня выходила в плюс, почти семьсот рублей за поездку. Немного. Но в плюс.
В следующий вторник он привёз Гвоздеву два свёртка. В одном лежал брезент двенадцать на восемь, тяжёлый, армейский. В другом новый нож на отвал, стальная полоса с болтами, за четырнадцать тысяч.
— Это зачем? — спросил Гвоздев.
— Брезент ему, — Глеб кивнул на грейдер. — Раз он теперь без сарая. А нож дорогу держать. Весной развезёт.
Весной и правда развезло. В конце апреля, когда сошла вода, грейдер вылез из-под брезента и за три дня прошёл все одиннадцать километров. Солярку на это привёз Глеб. В его тетради с тех пор есть графа «дорога», небольшая, два раза в год.
В мае пустой дом с зелёными наличниками у колодца купила семья из области, муж с женой, оба работают из дома за компьютером. Объяснили просто: искали деревню, куда доезжает машина и куда возят хлеб.
Теперь в Пожне одиннадцать человек. Автолавку там опять узнают по звуку, только доски на мосту гудят иначе, глуше и плотнее. Нина Алексеевна уверяет, что голубые поют по-своему. Заслышав их, она ставит чайник, потому что Пожня у Глеба теперь последняя остановка и чай он пьёт у Гвоздевых. А Василий Петрович надевает кепку с треснувшим козырьком и идёт к колодцу встречать лавку, хотя покупать ему обычно нечего.
Однажды молодой водитель с соседнего маршрута спросил Глеба, зачем он гоняет машину в тупик, в деревню на одиннадцать человек.
— Мне туда дорогу сделали, — ответил Глеб.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
