Седьмой ребёнок синагогального кантора, в четырнадцать его взяли в консерваторию, куда иностранцев не принимали, через год он её бросил, а в оркестре театра вычитали из жалованья за проделки в оркестровой яме 😯: Жак Оффенбах

В ноябре 1833 года в Париж после четырёх дней дороги приехали трое из Кёльна. Отец, немолодой синагогальный кантор, и двое его сыновей: восемнадцатилетний скрипач Юлиус и четырнадцатилетний виолончелист Якоб. В кармане у отца лежали рекомендательные письма к директору Парижской консерватории Луиджи Керубини. Беда была в том, что консерватория иностранцев не принимала. А Якоб был не просто иностранцем, он был ещё и слишком молод.

Керубини слыл человеком строгим. Несколькими годами раньше он отказал двенадцатилетнему венгерскому вундеркинду по фамилии Лист, и отказал как раз по этим двум причинам: возраст и чужое подданство. Отцу пришлось долго уговаривать директора хотя бы послушать мальчика.

Тот всё-таки согласился. Якоб сел, поставил виолончель и заиграл. По семейному преданию, мальчик не успел сыграть и половины страницы, как Керубини его остановил.

— Довольно, молодой человек, — сказал директор. — Теперь вы ученик этой консерватории.

Взяли и старшего брата. Оба тут же переделали имена на французский лад: Юлиус стал Жюлем, Якоб стал Жаком. Через двадцать пять лет весь Париж будет напевать мелодии Жака Оффенбаха, а под его галоп на сцене будут плясать боги Олимпа. Но до этого было ещё далеко. Сначала ему предстояло бросить консерваторию, получать штрафы за проделки в оркестре и много лет слышать от театров «нет».

Сын «Оффенбахера»

Фамилия Оффенбах досталась семье не от предков. Отец будущего композитора, Исаак Иегуда, родился в 1779 году под фамилией Эберст в городке Оффенбах-на-Майне. Семья его была музыкальной. Сам он выучился на переплётчика книг, но ремесло бросил и стал зарабатывать странствующим кантором в синагогах, а заодно играл на скрипке в кафе.

Где бы он ни пел, его звали по родному городу: «Оффенбахер», то есть «тот, что из Оффенбаха». Прозвище прилипло так крепко, что в 1808 году Исаак официально сделал его фамилией.

В 1816 году он осел в Кёльне. Учил пению, игре на скрипке, флейте и гитаре, сочинял музыку для синагоги и для светских вечеров, писал пьесы для гитары. Позже он составит Пасхальную агаду с параллельным текстом на иврите и по-немецки и молитвенник для юношества с нотами.

20 июня 1819 года в доме на улице Гросер-Грихенмаркт у Исаака и его жены Марианны, урождённой Риндскопф, родился сын. Назвали его Якобом. Это был второй сын в семье и седьмой ребёнок из десяти. Сегодня совсем рядом с тем местом есть площадь, которая носит его фамилию, Оффенбахплац.

Жили небогато. Детей много, заработки у кантора неверные, а музыкой в те годы кормились с трудом.

Скрипка в шесть, виолончель в девять

Музыке Якоба учил отец. В шесть лет мальчик взял в руки скрипку. Через два года он уже сочинял песенки и танцы. А в девять пересел на виолончель и больше её не выпускал.

К тому времени Исаак получил постоянное место кантора кёльнской синагоги. Это означало твёрдое жалованье, и отец смог нанять сыну настоящего учителя. Якоб занимался у Йозефа Александера, а потом у известного в городе виолончелиста Бернхарда Бройера, который дал ему и первые уроки композиции.

Через три года ученик уже выступал с собственными пьесами. Биограф Габриэль Гровле записал, что технические трудности в этих сочинениях приводили в ужас самого учителя. Бройеру мальчик и посвятил своё первое сочинение, дивертисмент на темы швейцарских песен для струнного квинтета с солирующей виолончелью. Шёл 1833 год, последний год мальчика в Кёльне.

Детство при этом было рабочим. Якоб, старший брат Юлиус со скрипкой и сестра Изабелла за фортепиано составили семейное трио. Играли по танцевальным залам, трактирам и кафе Кёльна. Репертуар был такой, какой просила публика: модные танцы и переложения оперных арий для трёх инструментов. Так мальчик с малых лет играл не для экзаменаторов, а для обычной публики, которая пришла потанцевать.

Прощальный концерт

К 1833 году Исаак понял, что в Кёльне сыновьям тесно. Провинциальная сцена ничего больше дать им не могла. Учиться надо было в Париже.

Денег на такую поездку у кантора не было. Помогли местные любители музыки и городской оркестр. 9 октября 1833 года братья дали с этим оркестром прощальный концерт. А в ноябре отец с сыновьями отправился в путь, который занял четыре дня.

Так они и оказались в кабинете Керубини, с письмами, с виолончелью и почти без денег.

Певчие в синагогальном хоре

Исаак надеялся найти в Париже постоянную работу и остаться при сыновьях. Не нашёл. Перед отъездом домой он успел подыскать несколько учеников Жюлю, чтобы у мальчиков были хоть какие-то деньги. Остальное братья добирали сами: пели за плату в синагогальных хорах.

Учились они по-разному. Жюль оказался прилежным студентом. Он окончил консерваторию, стал хорошим учителем скрипки и дирижёром, а много лет спустя будет первой скрипкой в оркестре младшего брата.

Жаку учёба наскучила почти сразу. Строгая академическая школа Керубини, гаммы, теория, дисциплина. Мальчику, который с девяти лет играл по трактирам и сам писал пьесы, всё это казалось скучной тратой времени.

В журнале консерватории напротив его имени сохранилась запись: «Отчислен 2 декабря 1834 года (ушёл по собственному желанию)». Проучился он чуть больше года. Ему было пятнадцать.

Свободен голодать

Без консерватории Оффенбах освободился от суровых правил Керубини. Но, как заметил его биограф Джеймс Хардинг, заодно он освободился и умирать с голоду.

Пятнадцатилетний виолончелист перебивался временной работой в театральных оркестрах. В 1835 году ему наконец повезло: его взяли на постоянное место в оркестр Опера-Комик, одного из главных музыкальных театров Парижа.

Серьёзнее он там не стал. Из жалованья у него то и дело вычитали штрафы за проделки прямо во время спектаклей. Однажды они с первым виолончелистом сыграли напечатанную партию через ноту: одну ноту играл один, следующую другой. В другой раз шутники так испортили пюпитры соседей по оркестровой яме, что те рухнули посреди представления вместе с нотами. Дирекция таких шуток не ценила и снова урезала юноше заработок.

При всём этом деньги из оркестра шли в дело. На них Оффенбах брал уроки у знаменитого виолончелиста Луи-Пьера Норблена. А ещё он понравился композитору Фроманталю Галеви. Тот стал заниматься с ним композицией и оркестровкой и написал отцу в Кёльн, что из мальчика выйдет большой композитор.

Кое-какие ранние вещи Оффенбаха начал исполнять модный дирижёр Луи-Антуан Жюльен. Но это были танцы и пьески, а мечтал юноша совсем о другом.

«Лист виолончели»

Мечтал он о театре. Любимым его композитором был Гектор Берлиоз, а сам он хотел однажды написать настоящую большую оперу.

Театры о нём и слышать не хотели. Опера-Комик, где он сидел в оркестре, молодого никому не известного композитора не брала. Другие театры тоже отказывали.

Зато в салонах его приняли. Вместе с другим молодым композитором, Фридрихом фон Флотовом, Оффенбах в 1839 году написал целую серию пьес для виолончели с фортепиано, и вдвоём они с успехом выступали в модных парижских гостиных. Там у него появились ученики, а заодно и громкая слава виртуоза. В те ранние парижские годы его прозвали «Листом виолончели», в честь того самого венгра, которого когда-то не принял Керубини.

Понемногу дело сдвинулось. В 1838 году театр Пале-Рояль заказал ему песни для пьесы «Паскаль и Шамбор», её поставили в марте 1839-го. Это был его первый выход на театральную сцену, пусть пока и с куплетами к чужому водевилю. В январе того же года вместе со старшим братом он дал свой первый публичный концерт.

Пятнадцатилетняя Эрмини

Чаще всего, начиная с 1839 года, Оффенбах играл в салоне графини Мадлен-Софи де Во. Там он и познакомился с Эрмини д’Алькен, пятнадцатилетней дочерью испанского генерала.

Они полюбили друг друга. В 1843 году состоялась помолвка. А вот до свадьбы было далеко: жениться на девушке из хорошей семьи бедный виолончелист себе позволить не мог. Её родные, как пишут биографы, сомневались, что музыкант сумеет прокормить жену.

Значит, надо было зарабатывать. Оффенбах отправился на гастроли по Франции и Германии. Играл он рядом с Антоном Рубинштейном. А в сентябре 1843 года, в родном Кёльне, выступил в одном концерте с Ференцем Листом. Тем самым настоящим Листом, с которым его сравнивали в Париже.

Лондон

В 1844 году, судя по всему через английскую родню Эрмини, Оффенбах поехал на гастроли в Англию. Там его сразу пригласили играть вместе с самыми знаменитыми музыкантами времени: с Феликсом Мендельсоном, скрипачом Йозефом Иоахимом, дирижёром Майклом Костой.

После первого лондонского выступления газета «Эра» писала: «Его исполнение и вкус вызывали и изумление, и удовольствие, а явленный им талант доходил до подлинного вдохновения». Английские газеты сообщили и о триумфе в Виндзоре, где он играл перед королевой Викторией и принцем Альбертом. В Англии его по-прежнему называли на немецкий манер, «герр Жак Оффенбах»: подданство у него оставалось прусское.

Домой он вернулся с громким именем и, что было не менее важно, с деньгами.

Оставалось последнее препятствие. Невеста была католичкой, жених иудеем. Оффенбах принял католичество, крёстной стала та самая графиня де Во, в чьём салоне они познакомились. Что думал о крещении сына старый кантор Исаак в Кёльне, неизвестно.

Свадьбу сыграли в августе 1844 года. Невесте было семнадцать, жениху двадцать пять. Брак продлился всю его жизнь и оказался счастливым, у них родились четыре дочери и сын. После смерти композитора один из друзей сказал об Эрмини, что она давала ему мужество, делила с ним все испытания и всегда утешала его с нежностью и преданностью.

Пародия для двухсот гостей

Вернувшись в парижские салоны, Оффенбах понемногу поменял себе роль. Раньше он был виолончелистом, который ещё и сочиняет. Теперь становился композитором, который ещё и играет на виолончели.

Многие его вещи к тому времени уже были напечатаны, и некоторые неплохо продавались. Но теперь он начал сочинять для салонов маленькие музыкальные бурлески, разыгрывать и ставить их сам. Двести гостей графини де Во он насмешил пародией на «Пустыню» Фелисьена Давида, самую модную вещь тогдашнего сезона. В апреле 1846 года он дал концерт, на котором впервые прозвучали семь оперных номеров его сочинения, а в зале сидели ведущие музыкальные критики Парижа.

В 1847 году он написал первую оперетту, одноактную «Альков». Писал её в расчёте на Опера-Комик. Но директор театра Александр Бассе интереса к ней не проявил.

Тогда Оффенбах поставил её сам. 24 апреля 1847 года «Альков» прозвучал в вечер его сочинений в маленьком зале Моро-Сенти на улице Тур-д’Овернь.

Знаменитый тенор Гюстав Роже записал в дневнике, что вещица милая, а композитор пойдёт далеко, если двери Опера-Комик не будут для него закрыты. Двери так и остались закрытыми. Рецензент журнала «Менестрель» тоже встретил «Альков» тепло, но парижские театры перед Оффенбахом от этого не распахнулись.

Снова в оркестровой яме

В 1848 году в Париже стало неспокойно, салоны опустели. Оффенбах увёз жену и двухлетнюю дочь к родным в Кёльн. В феврале 1849-го он вернулся и увидел, что большие салоны закрыты.

Пришлось начинать почти сначала. Он снова сел с виолончелью в оркестр Опера-Комик, иногда вставал за дирижёрский пульт. Тридцатилетнего музыканта, у которого за плечами были Лондон, Виндзор и концерт с Листом, там по-прежнему ценили как оркестранта, а не как композитора.

Перемена пришла с другой стороны. Директор театра Комеди Франсез Арсен Уссе заметил Оффенбаха и в 1850 году назначил его музыкальным руководителем театра. Задача была увеличить и улучшить оркестр. В начале 1850-х Оффенбах написал песни и музыку к одиннадцати классическим и современным драмам. Некоторые песни стали очень популярны. Уссе потом говорил, что Оффенбах сделал для его театра чудеса.

А Опера-Комик заказывать ему оперу так и не собиралась.

Много лет спустя Клод Дебюсси объяснил, почему так вышло. По его словам, музыкальный мир не мог вынести иронии Оффенбаха. Она выставляла напоказ фальшь и напыщенность опер, которые этот мир любил, того «великого искусства, над которым не позволено было улыбаться».

Контрабасист на острове людоедов

С 1853 по май 1855 года Оффенбах написал три одноактные оперетты и сумел пристроить их на парижские сцены. Публика принимала их хорошо, а дирекция Опера-Комик оставалась глуха.

Поддержку он нашёл у композитора, певца и антрепренёра Флоримона Ронже, который выступал под именем Эрве. В 1854 году Эрве открыл театрик «Фоли-Нувель» и первым начал ставить во Франции лёгкие комические оперы, оперетты. Позже музыковеды напишут, что без примера Эрве Оффенбах, возможно, никогда не стал бы автором «Орфея в аду» и «Прекрасной Елены».

Оффенбах принёс Эрве новую одноактную вещь на слова Жюля Муано, «Ояяе, или Королева островов». 26 июня 1855 года её сыграли, и она понравилась. Сюжет был под стать названию. Контрабасист терпит кораблекрушение и попадает на остров людоедов, переживает несколько опасных встреч с их предводительницей и в конце концов спасается, уплыв на собственном контрабасе, как на лодке. Контрабасиста играл сам Эрве.

К этому времени Оффенбах уже всё решил. Хватит ждать милости от Опера-Комик. Если театры не ставят его музыку, у него будет свой театр.

Двадцать дней

Театр он нашёл на Елисейских полях. Тогда это была ещё не парадная улица, а немощёная аллея. Там стоял маленький зал, построенный когда-то для фокусника Лаказа и много лет простоявший закрытым.

Место и время совпали идеально. С мая по ноябрь 1855 года в Париже проходила Всемирная выставка, и в город съезжались гости со всей Франции и из-за границы. Зал Лаказа стоял прямо рядом с выставкой.

Сам Оффенбах потом рассказывал: «На Елисейских полях сдавался маленький театр, построенный для Лаказа, но закрытый много лет. Я знал, что выставка 1855 года приведёт в эти места много людей. К маю я нашёл двадцать пайщиков, а 15 июня получил аренду. Через двадцать дней я собрал своих либреттистов и открыл „Театр Буфф-Паризьен“».

Слово «маленький» было правдой. Зал вмещал не больше трёхсот зрителей. Под стать была и лицензия: в каждой пьесе разрешалось выводить на сцену лишь несколько персонажей, и только одноактные. Значит, никаких больших спектаклей. Вечер составляли из нескольких коротких вещей.

От выдачи лицензии до премьеры прошло меньше месяца. За это время Оффенбаху нужно было оборудовать театр, набрать актёров, оркестр и служащих, найти авторов для первой программы и написать к ней музыку. В спешке он привлёк Людовика Галеви, племянника своего учителя Фроманталя Галеви. Молодой чиновник был страстным театралом и легко писал диалоги и стихи. Потом он, не бросая службы и иногда прячась под псевдонимами, напишет с Оффенбахом двадцать одну вещь за двадцать четыре года.

5 июля 1855 года «Буфф-Паризьен» открылся. Хозяину театра шёл тридцать седьмой год. Дирижировал он сам: в программе были пролог, одноактная пьеса, пантомима и комедия Муано «Два слепых».

На репетициях боялись, что публика сочтёт «Двух слепых» дурным тоном. Это была история про двух нищих, которые только притворяются слепыми. Боялись зря. Пьеса стала хитом парижского сезона, а вскоре с успехом шла в Вене, Лондоне и других городах.

В том же году успех имел и «Деревенский скрипач». В нём впервые вышла на сцену Оффенбаха Гортензия Шнайдер. Когда двадцатидвухлетняя певица пришла на прослушивание, он взял её с первого раза. С тех пор она много лет была одной из главных звёзд его труппы.

Бархат и атлас

Зимой на немощёную аллею Елисейских полей публику было не заманить. Оффенбах нашёл зал в центре Парижа, зал Шуазёль, вошёл в долю с его владельцем и перевёз туда театр на зимний сезон. Новый зал был втрое больше, примерно на девятьсот мест. 29 декабря 1855 года там дали первый спектакль, «Ба-та-клан» на либретто Галеви, шутливую восточную фантазию.

За следующие три года Оффенбах написал для своей сцены ещё пятнадцать одноактных оперетт. Ставил он и чужие вещи, в том числе молодого Лео Делиба. Когда Оффенбах попросил у Россини разрешения возобновить его комедию «Синьор Брускино», старый маэстро ответил, что рад сделать что угодно для «Моцарта Елисейских полей». Самого Моцарта Оффенбах почитал выше всех композиторов.

Залы были полны, а касса всё равно трещала по швам. Биограф Александр Фарис называл это «неисправимой расточительностью Оффенбаха-директора». Другой биограф, Андре Мартине, писал: «Жак тратил деньги не считая. Зал поглощал целые куски бархата, костюмы пожирали атлас полотно за полотном». К тому же сам хозяин был щедр и любил принимать гостей.

«Профанация святой и славной древности»

В 1858 году ограничения на число исполнителей сняли. Теперь Оффенбах мог ставить большие вещи. И он взялся за свою первую полноценную оперетту в двух актах, «Орфей в аду».

Сюжет взяли из античного мифа, который все знали со школы. Певец Орфей спускается в царство мёртвых за умершей женой Эвридикой. Только у Оффенбаха и его либреттиста Гектора Кремьё всё вывернуто наизнанку. Орфей здесь скучный учитель музыки, жена от него устала, а боги Олимпа маются от скуки и рады любому скандалу. Вторым автором либретто был Людовик Галеви, но подписываться он не стал, чиновнику это было не к лицу.

Денег Оффенбах, как обычно, не жалел. Декорации делал Гюстав Доре, будущий знаменитый иллюстратор. Двадцать исполнителей главных ролей, большой хор и оркестр, роскошные костюмы. А большой успех был нужен позарез: после неудачных гастролей в Берлине касса театра была почти пуста.

Премьера прошла 21 октября 1858 года. Оффенбаху было тридцать девять. Поначалу казалось, что успех скромный.

И тут вмешался критик. Жюль Жанен, влиятельный рецензент газеты «Журналь де деба», разгромил спектакль. Он назвал его «профанацией святой и славной древности».

Оффенбах и Кремьё ответили ему в «Фигаро», бойко и без всякого почтения. Завязалась публичная перепалка, за которой следил весь Париж. Возмущение Жанена сделало то, чего не сделала бы никакая реклама: публике не терпелось увидеть, что же там такого кощунственного. Сборы стали огромными.

«Орфей в аду» выдержал 228 представлений подряд. В те времена успехом считались сто. Закрыли спектакль в июне 1859 года, хотя сборы всё ещё были отличные. Историк театра Альбер де Ласаль объяснил почему: актёры, которые не могли утомить публику, утомились сами.

Галоп

Биограф Питер Гэммонд называл среди причин успеха вихревые вальсы и скороговорки. Но главным, писал он, был канкан. Этот танец с 1830-х годов вёл беспутную жизнь в злачных местах, а теперь, оставаясь таким же разнузданным, вошёл в моду у приличной публики.

Во втором акте «Орфея» звучит «Адский галоп», под который пускаются в пляс сами боги. Ритм у него такой быстрый, что ни танцорам, ни поющим богам, ни оркестру не остаётся ни секунды на вдох. В конце XIX века эту музыку возьмут для своих танцовщиц «Мулен Руж» и «Фоли-Бержер». С тех пор галоп Оффенбаха и канкан стали неразлучны, и сегодня эту мелодию узнаёт почти каждый, даже не зная имени автора.

Что было потом

Шестидесятые годы стали для Оффенбаха лучшим десятилетием. «Прекрасная Елена», «Синяя Борода», «Парижская жизнь», «Перикола». Его оперетты ставили по всему миру. Под его влиянием и по его совету Иоганн Штраус создал в Вене собственную опереточную школу.

В 1860 году его наконец пустили и в Опера-Комик: там поставили его трёхактную оперу «Баркуф». Сюжет вертелся вокруг собаки, и Оффенбах пытался изображать в музыке собачий лай. Ни публике, ни критикам это не понравилось, спектакль продержался семь представлений.

Летом 1861 года, на гастролях в Вене, он на один вечер вернулся к старой роли виртуоза и сыграл на виолончели перед императором Францем Иосифом. «Лист виолончели» не разучился.

Но мечта юности, настоящая большая опера, никуда не делась. Последние годы Оффенбах писал «Сказки Гофмана». Закончить её он не успел. Осенью 1880 года он умер, оставив клавир и часть оркестровки, и партитуру дописал композитор Эрнест Гиро.

Премьера «Сказок Гофмана» прошла 10 февраля 1881 года, через четыре месяца после смерти автора. Ставила её Опера-Комик. Тот самый театр, где пятнадцатилетнему мальчику из Кёльна вычитали из жалованья за проделки в оркестровой яме. Тот самый, чьи двери, как писал когда-то тенор Роже, долгие годы были для него закрыты.

Сегодня «Сказки Гофмана» идут на сценах всего мира. А в Кёльне, в двух шагах от дома, где родился седьмой ребёнок синагогального кантора, есть площадь Оффенбаха.