Ботинки были коричневые, на шнурках, с круглым носом. Когда-то хорошая кожа, теперь вся в мелких заломах, как старая перчатка. На левом каблук стёрся наискось, до самого гвоздя. На правом отходила подошва у носка, и в щель можно было просунуть палец.
Костя поставил их на верстак и посмотрел на отцовский листок, приклеенный скотчем к стенке над лампой.
Листок был исписан крупным почерком, синей ручкой, с нажимом. Отец писал так, будто вырезал буквы на коже.
«Клей — в жёлтой банке, НЕ в синей. Набойки мужские — нижний ящик. Регине Эдуардовне за октябрь до пятого. Если придёт Гриша с сапогами — скажи, что голенище не тянется, пусть не мучает. Нина Павловна — бесплатно. Верхняя полка — её».
Больше про Нину Павловну не было ни слова.
Будка стояла у старого выхода из метро, сразу за ларьком с шаурмой. Два на два метра, железная, выкрашенная когда-то в зелёный, а теперь в цвет мокрого асфальта. Внутри верстак, лапа на чугунной ноге, две полки до потолка, табуретка для клиента и электрический обогреватель, который отец включал уже с середины сентября. Пахло клеем, резиной и гуталином. Этот запах Костя помнил с двенадцати лет.
С двенадцати до семнадцати он каждое лето сидел здесь с отцом. Сначала подавал гвозди, потом учился ставить набойки, к пятнадцати уже сам менял молнии на куртках и прошивал кеды. Потом институт, потом работа в конторе, которая продавала складские погрузчики, и в будку он заходил раз в год, на отцовский день рождения, с тортом.
А в августе контору закрыли. Всем выдали по два оклада и пожелали удачи.
И почти сразу позвонила сестра Люба из Твери. У Любы родилась двойня, а старшему, Мишке, в сентябре идти в первый класс. Муж на вахте до ноября.
— Пап, я одна не вытяну, — сказала Люба в трубку так, что Костя через стол услышал. — Хоть на месяц.
Отец, Виктор Семёнович, шестьдесят семь лет, тридцать один год в этой будке, посмотрел на сына.
— Ты же без работы, — сказал он. — Посиди за меня. Руки помнят.
Руки действительно помнили. Первые два дня Костя порезался всего один раз.
Была у Кости и своя, тайная задача. Весной у торгового ряда возле метро сменилась хозяйка. Новая, Регина Эдуардовна, женщина с безупречным маникюром и планшетом под мышкой, подняла отцу аренду с восемнадцати тысяч до двадцати шести. Отец покряхтел и согласился. Костя, когда узнал, полночи считал на калькуляторе. Выходило, что отец работает почти в ноль. С девяти утра до семи вечера, шесть дней в неделю, в железной коробке, где зимой мёрзнут пальцы, а летом плавится клей.
Костя хотел за этот месяц всё посчитать по-честному. Сколько заказов, сколько денег, сколько уходит на аренду и материалы. А потом положить отцу на стол цифры и сказать: пап, хватит. Закрывай. Отдыхай. Будешь внуков в Твери водить.
И первым, что бросилось ему в глаза, была Нина Павловна.
Она пришла в понедельник, в восемь сорок, когда Костя только поднял железную ставню. Женщина лет под шестьдесят, невысокая, в сером пуховике, с клетчатой сумкой на плече. С такими сумками раньше ездили челноки: большая, пластиковая, на молнии, в сине-красную клетку. Сумка была набита под завязку.
— А Виктор Семёнович? — спросила она, заглядывая внутрь.
— В Твери, у внуков. Я за него. Сын.
— Костя, — сказала она, и не спросила, а утвердила. — Он про вас рассказывал. Похожи.
Она поставила сумку на табуретку для клиента, прямо на ходу разулась, сняла свои коричневые ботинки, достала из кармана пуховика старые кроссовки и переобулась. Всё это заняло секунд двадцать. Видно было, что делает она это не в первый раз.
— Мои к четвергу, если можно, — сказала Нина Павловна. — А это вот. — Она расстегнула сумку. — Семь пар. Там на каждой написано, что делать.
На каждой паре была полоска малярного скотча, а на скотче карандашом: адрес, фамилия, что сломано. «Лесная 14–37, Кузьмина, подошва отошла». «Лесная 9–12, Колесников, каблуки + прошить задник». «Заводская 3–48, Ахмедова, молния».
— А с верхней полки заберу готовые, — добавила она.
Костя поднял глаза. На верхней полке, под самым потолком, стояли пары, которые он принял за отцовский склад невостребованного. Он снял их. Девять пар. На каждой такая же полоска скотча, и на каждой, кроме адреса, дописано отцовской рукой: «готово».
Нина Павловна сложила их в сумку, аккуратно, подошва к подошве, закинула сумку на плечо и ушла. Костя смотрел, как она переходит площадь и спускается в подземный переход на ту сторону проспекта.
Весь понедельник и вторник он сидел над её семью парами. Работы было много, настоящей: где подошва, где задник, где молния с выдранными зубьями. Руки гудели. К вечеру вторника Костя дошёл до пары Кузьминой, старых чёрных сапог на низком каблуке, и заметил то, чего не заметил утром.
На скотче мелко, в самом углу, стояло: «400 опл.».
Он перевернул остальные. «Колесников, 650 опл.». «Ахмедова, 300 опл.». На всех семи.
Костя открыл отцовскую тетрадь заказов. Толстая амбарная книга в клеёнчатой обложке, отец вёл её от руки, по старинке. Против пар с Лесной и Заводской в графе «сумма» было пусто. Ни в сентябре, ни в августе. Касса в жестяной коробке из-под печенья тоже ничего такого не показывала.
Зато в ящике верстака, в левом, был замок. А ключа от него Костя не нашёл.
В среду Костя почти не работал. Сидел и думал.
Картина складывалась неприятная. Женщина собирает по району чужую обувь. Берёт с людей деньги, по-честному, по прейскуранту: вон, четыреста за подошву, как у отца на стенке написано. Несёт отцу. Отец чинит бесплатно, потому что «Нина Павловна — бесплатно». Деньги остаются у неё. И заодно, раз уж пришла, отец ей латает её собственные ботинки, которые давно пора выбросить.
— Удобно устроилась, — сказал Костя вслух, в пустой будке.
Он вспомнил, как отец в прошлом году отказался от путёвки в санаторий, потому что «дорого». Как ходил зимой в одном и том же свитере с заплатами на локтях. Как подписал аренду на двадцать шесть тысяч, даже не поторговавшись.
К Нине Павловне у Кости появилось очень конкретное чувство.
Её ботинки он всё-таки сделал. Поставил новые набойки, подклеил и прошил подошву у носка, укрепил боковой шов, который начинал расходиться. По отцовскому прейскуранту выходило семьсот рублей ровно. Костя написал сумму на бумажке и сунул бумажку в левый ботинок.
В четверг, в восемь сорок, она пришла снова. Уже без сумки, в тех же кроссовках.
— Готово? — спросила Нина Павловна.
— Готово, — сказал Костя и выставил на прилавок её ботинки и семь пар в пакетах. — С вас семьсот.
Она посмотрела на него. Не удивлённо. Скорее внимательно, как смотрят на ребёнка, который сейчас скажет что-то важное.
— Виктор Семёнович с меня не берёт, — сказала она спокойно.
— Я знаю, — ответил Костя. — Поэтому и беру. Отец у меня добрый, а я считать умею. Аренда двадцать шесть тысяч, Нина Павловна. Он в ноль работает. А вы ему приносите по семь пар в неделю, он их чинит даром, а деньги с людей вы берёте себе. Вот, — он постучал пальцем по скотчу на сапоге Кузьминой. — «Четыреста, оплачено». Кому оплачено?
Нина Павловна молчала секунды три. Потом расстегнула кошелёк, достала тысячу и положила на прилавок.
— Сдачи не надо, — сказала она. — Вам на клей.
— Мне не надо на клей, — Костя отсчитал триста и подвинул обратно. — Я про людские деньги спросил.
— Людские деньги лежат там, где им положено лежать, — ответила она. — Виктор Семёнович знает.
— В запертом ящике, от которого у отца ключ? Очень удобно.
Нина Павловна взяла свои ботинки. Переобулась, прямо тут, у прилавка, кроссовки убрала в карман пуховика. Завязала шнурки двойным узлом. Потом посмотрела на семь пакетов с чужой обувью.
— Эти пусть пока полежат у вас, — сказала она. — До Виктора Семёновича. Раз так.
— Как это полежат? А люди?
— А люди подождут, — ответила Нина Павловна, уже не глядя на него. — Они привыкли ждать. До свидания, Костя.
И ушла через площадь, в переход, лёгкой быстрой походкой человека, который ходит много и далеко.
Костя стоял над семью пакетами и чувствовал себя победителем. Примерно час.
Потом он заметил, что за утро к нему зашли двое. Мужчина с портфелем, у которого оторвалась ручка, и девушка с каблуком. К обеду пришёл ещё один. К закрытию четвёртый. Четыре заказа за день, тысяча семьсот рублей выручки. Если так дальше, подумал Костя, аренду не отобьёшь и за месяц.
В пятницу в девять утра зазвонил отцовский кнопочный телефон, который Виктор Семёнович оставил в будке «для клиентов».
— Сынок, — сказал старушечий голос, дребезжащий, как ложка в стакане. — Это Кузьмина. С Лесной. Мне Ниночка сказала, что сапоги мои теперь у вас лежат. А мне в воскресенье к правнучке на крестины. В тапках же не пойдёшь. Я сама к вам не спущусь, там в переходе тридцать восемь ступенек, а у меня колено.
— Какая Ниночка? — переспросил Костя, хотя уже понял какая.
— Нина Павловна, наша, счётчики которая. Она же всем носит.
Через полчаса позвонил мужчина. Представился Колесниковым, спросил про ботинки с прошитым задником. Сказал, что ходит без них только до окна, а в них до угла, и до угла ему надо, там аптека. Потом позвонила молодая женщина, Ахмедова, с Заводской, и сквозь детский плач спросила, где её куртка с молнией, потому что на улице ноль, а ребёнка в коляске в кофте не повезёшь, и пятый этаж без лифта, и переход без пандуса.
Костя клал трубку, смотрел на семь пакетов и снова брал трубку.
В субботу утром он позвонил отцу.
В Твери на заднем плане кто-то орал в два голоса, звякала посуда, а Мишка требовал, чтобы ему нашли второй носок.
— Пап, — сказал Костя. — Кто такая Нина Павловна?
Пауза была долгая. Потом отец спросил очень медленно:
— Ты с Нины деньги взял?
— Взял, — сказал Костя. — Семьсот. За её ботинки. Пап, она с людей берёт, а ты ей чинишь бесплатно, это как вообще…
Виктор Семёнович сначала застонал, а потом засмеялся. Так, что, кажется, даже двойня на том конце притихла.
— Ключ под лапой, — сказал он, отсмеявшись. — Под чугунной, на полу. Приклеен изолентой. Открой ящик, потом перезвони.
Ключ действительно был под лапой, примотанный синей изолентой к чугунному основанию. Костя отодрал его и открыл левый ящик.
Там лежали конверты. Обычные почтовые, без марок, стопкой, перетянутые аптечной резинкой. На каждом одна буква и месяц: «Н. Июль». «Н. Август». «Н. Сентябрь, 1-я». Костя открыл августовский. Внутри были деньги, мятые сотни и пятисотки, а между ними полоски бумаги в клетку, вырванные из блокнота. На полосках тем же карандашом, что и на скотче: «Кузьмина, Лесная 14, подошва, 400». «Бондарь, Лесная 11, набойки, 350». И так целый столбик. Внизу сумма, подчёркнутая дважды.
Он пересчитал. Сорок одна тысяча триста рублей за август. Ровно столько, сколько стояло внизу.
Костя сел на табуретку для клиента и перезвонил.
— Открыл? — спросил отец.
— Открыл.
— Ну вот. Теперь слушай.
Три года назад, рассказал Виктор Семёнович, метро закрыли на реконструкцию. Старый вестибюль, тот, у которого стоит будка, сделали запасным: работает с семи до десяти утра, а потом решётка. Новый выход открыли на той стороне проспекта, с эскалатором и стеклянным павильоном. Народ пошёл туда. К будке остались только те, кто живёт на этой стороне, а их немного: тут в основном склады и автосервисы.
— За ноябрь у меня было сорок заказов, — сказал отец. — За весь месяц, Костя. Сорок. Я уже объявление писал, что закрываюсь.
А за проспектом, продолжал отец, четыре микрорайона пятиэтажек. Лесная, Заводская, Садовая, Кирпичный проезд. Лифтов нет. Старики. Раньше они ходили к метро через дорогу по наземному переходу, со светофором. Во время реконструкции переход закрыли, а вместо него сделали подземный. Тридцать восемь ступенек вниз, тридцать восемь вверх, без пандуса.
— И вот в декабре заходит ко мне женщина, — сказал Виктор Семёнович. — В одном ботинке. А второй у неё в руке, и подошва от него отдельно, в другой руке. Два километра так шла, по снегу. Контролёр из энергосбыта, счётчики снимает. У неё участок как раз эти четыре микрорайона. Пятнадцать километров в день, триста квартир в неделю, и всё по лестницам.
— Нина Павловна, — сказал Костя.
— Нина Павловна. Я ей подошву поставил. Она спрашивает, сколько. А у меня за три дня ни одного заказа, сижу, как сыч. Я и говорю в шутку: приведи мне одного клиента, и квиты.
Отец помолчал.
— Через неделю она пришла с сумкой. Одиннадцать пар. Со своего участка. Говорит: «Виктор Семёнович, они все сами не дойдут, там переход. Я буду носить. Вы только чините».
С тех пор так и повелось. Два раза в неделю, в понедельник и в четверг, в восемь сорок, до начала своего обхода. Нина Павловна ходит по квартирам снимать показания и заодно спрашивает, у кого что порвалось. Клеит скотч, пишет адрес, берёт деньги по прейскуранту, который переписала себе в блокнот с отцовской стенки. Приносит обувь и конверт. В конверт отец не заглядывает, только переносит сумму в тетрадь. Готовое она забирает с верхней полки и разносит обратно.
— Там в тетради на полях «Н» стоит, — сказал отец. — Видел?
Костя открыл амбарную книгу. Он видел эти буквы и раньше, но решил, что это какие-то отцовские пометки про набойки. Теперь посчитал. За август двести четырнадцать заказов. Сто тридцать один с буквой «Н».
— Пап, — сказал Костя медленно. — Это же больше половины.
— Больше половины, — согласился отец. — Без неё я бы Регине Эдуардовне аренду уже в прошлом году не заплатил. Будки бы не было.
— А почему деньги в тетради без сумм? Я думал…
— Потому что суммы в конверте. Я их в конце месяца одной строкой пишу, под чертой. Глянь последнюю строчку за август, — отец хмыкнул.
Костя глянул. Под жирной чертой, в самом низу августовской страницы, стояло: «Н. — 41 300». Он видел эту строчку во вторник и решил, что это чей-то долг.
— А её ботинки я ей чиню, — продолжал отец, — потому что ей их больше чинить негде. Она за три года ни одной пары для себя не купила, всё в этих. Говорит: разносились, как вторая кожа. Пятнадцать километров в день, Костя. Набойку она стирает за неделю, подошву за месяц. И это не считая того, что она на себе таскает по десять кило чужой обуви.
Костя вспомнил коричневые ботинки, которые в среду стояли у него на верстаке. На стёртый наискось каблук. На шов, который он сам укреплял.
— А зачем ей это? — спросил он. — Сумки эти. Ей же никто не платит.
— А ты у неё спроси, — сказал отец. — Я спрашивал. Мне ответила, тебе, может, тоже ответит.
В трубке снова заорали в два голоса, и Люба крикнула, что бутылочки кипят.
— Всё, сын, — сказал Виктор Семёнович. — Иди мирись. И пакеты людям отнеси, раз уж держишь.
Костя положил телефон на верстак. Посидел.
Потом достал с полки семь пакетов, сложил их в две большие хозяйственные сумки, отцовские, с которыми тот ездил на дачу, и повесил на двери будки листок: «Закрыто до 16:00».
В подземном переходе было тридцать восемь ступенек. Костя посчитал, пока спускался, и потом ещё раз, пока поднимался на ту сторону. Две сумки оттягивали руки. На середине подъёма он поставил их на ступеньку и постоял. Мимо, держась за перила двумя руками, боком, по одной ступеньке, поднималась старушка с палочкой. Она поднималась дольше, чем Костя отдыхал.
Лесная, 14, оказалась серой пятиэтажкой с облупленным подъездом. Кузьмина жила на пятом. Дверь открыла сухонькая женщина в байковом халате и шерстяных носках, увидела сапоги и прижала их к груди, как кошку.
— А Ниночка где? — спросила она сразу.
— На обходе, наверное, — сказал Костя. — Я сын Виктора Семёновича. Сегодня я за неё.
— Ой, сынок, спасибо, — Кузьмина уже натягивала сапог прямо на носок, держась за косяк. — А то я думаю, как же я на крестины. Восемьдесят три года, а на крестины к правнучке в тапках, стыд какой. — Она притопнула. — Сидят! Как новые. Сколько я вам?
— Оплачено, — сказал Костя. — Нина Павловна же брала.
— Брала, — кивнула Кузьмина. — Она всегда вперёд берёт. Говорит, чтобы Виктор Семёнович не ждал.
Колесников, Лесная, 9, первый этаж, оказался бывшим водителем трамвая. Высокий, сутулый, с палкой, на которой была намотана изолента на месте ручки. Он долго рассматривал прошитый задник, потом надел ботинки, завязал, прошёлся по коридору до двери и обратно.
— Нина мне так сказала, когда первый раз их унесла, — проговорил он, глядя на свои ноги. — Говорит: «Пётр Иваныч, в ботинках вы ходите до угла. А без них до окна. Выбирайте». Я выбрал угол. Там аптека и лавочка. Я там с мужиками сижу.
Ахмедова с Заводской открыла дверь с ребёнком на руках. Второй, постарше, выглядывал из-за её ноги. Куртку с новой молнией она надела на себя тут же, прямо поверх халата, застегнула до подбородка и расстегнула обратно.
— Работает, — сказала она и вдруг засмеялась. — Вы не представляете. Я с коляской по этому переходу один раз спустилась. Один. Больше не могу.
На Лесной, 11, Костя отдал набойки пенсионеру Гусеву с четвёртого этажа, а на обратном пути, между третьим и вторым, встретил на лестнице Нину Павловну.
Она поднималась ему навстречу, в тех самых коричневых ботинках, с планшетом в руке и сумкой через плечо. Увидела его, увидела две сумки и остановилась на ступеньке ниже, задрав голову.
— Разносите, значит, — сказала она.
— Разношу, — ответил Костя. — Нина Павловна, я вам должен. Семьсот рублей и извинение. Извинение сразу, а деньги…
— Деньги не возьму, — перебила она. — Работу вы сделали хорошую. Шов я сегодня смотрела, держит. За хорошую работу надо платить, Костя. Виктор Семёнович просто не умеет брать, у него это в руках не заложено.
Они вышли из подъезда вместе. Было ещё три адреса на Кирпичном, и Нина Павловна сказала, что ей туда же, по пути. Шла она быстро, Костя с сумками еле поспевал.
— Отец сказал, вы ему ответили, зачем вам всё это, — сказал Костя. — Сумки, люди. Вам же никто не платит.
Нина Павловна долго молчала. Прошли весь двор, мимо песочницы и гаражей.
— У меня папа в Кинешме сапожником сорок лет, — сказала она наконец. — Восемьдесят три года ему, как Кузьминой. До сих пор соседям каблуки подбивает, на балконе. Я у него в будке выросла, как вы у своего. Запах этот знаю. — Она показала планшетом на пятиэтажки вокруг. — А тут триста квартир. Я в каждую хожу раз в месяц, счётчики смотрю. И вот три года назад стала замечать: у одной бабушки в прихожей сапоги с дырой, у другой. И они уже не выходят. Сначала в магазин не ходят, потом на лавочку, потом к окну не подходят. Человек без обуви в ноябре — это человек на полгода в четырёх стенах, Костя. Я это видела. Много раз.
— А отец?
— А ваш отец в тот день сказал: «Приведи одного клиента». — Нина Павловна впервые за весь разговор улыбнулась. — Ну, я и привела.
Когда Костя вернулся в будку, было без четверти четыре. Шагомер в телефоне показывал восемнадцать тысяч четыреста двенадцать шагов. Нина Павловна после Кирпичного пошла дальше, на Садовую: у неё там оставалось ещё сорок квартир. У правой кроссовки отошла подошва у носка, как у её ботинка неделю назад. Он переобулся в отцовские тапки, поставил кроссовку на лапу и сам себе её подклеил. Бесплатно.
В понедельник, в восемь сорок, Нина Павловна пришла с клетчатой сумкой. Восемь пар. Молча переобулась, поставила на прилавок свои коричневые ботинки, стёртые на левом каблуке. В четверг Костя отдал ей их с новыми набойками. Денег не взял, и она не предложила.
В тот же день он позвонил Регине Эдуардовне и сказал, что будка продлевает аренду на год.
Виктор Семёнович вернулся из Твери в середине октября. Первым делом, ещё в куртке, открыл левый ящик, взял конверт «Н. Сентябрь, 2-я» и пересчитал. Сумма сошлась с той, что стояла внизу. А под резинкой, отдельно, лежали ещё семь сотенных бумажек, скреплённых скрепкой, и полоска бумаги в клетку.
На полоске карандашом, её почерком, было написано: «Константину Викторовичу. Доставка по Лесной, Заводской и Кирпичному, 7 пар по 100 р.».
Отец долго смеялся. Потом приклеил полоску скотчем на стенку над лампой, рядом со своим листком. Она там так и висит.
Теперь в будке у старого выхода из метро две табуретки. А по субботам, пока отец принимает заказы, Костя уходит через переход на ту сторону со второй клетчатой сумкой, сине-красной, купленной на рынке за четыреста рублей. Кирпичный проезд и половина Садовой теперь его.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
