Низкий зал у самой гавани. Табачный дым, запах пива и мокрой шерсти, за столами матросы с девицами. В углу стоит расстроенное пианино, и за ним сидит светловолосый мальчишка лет тринадцати. Он играет вальсы и польки, одну за другой, без остановки, пока платят. А на пюпитре, там, где положено стоять нотам, раскрыта книжка со стихами. Руки делают свою работу сами, глаза читают.
Такую картину нарисовали первые биографы, и держится она уже полтора века. Сколько в ней правды, спорят до сих пор. Но рассказывал об этих ночах сам мальчик, когда вырос.
Звали его Иоганнес Брамс.
Контрабасист из Хайде
Его отец, Иоганн Якоб Брамс, был родом из городка Хайде в Гольштейне. Родня была против музыкантской жизни, но он всё равно выбрал музыку. В Гамбург он приехал девятнадцатилетним и брался за любую работу: играл на контрабасе, играл в секстете в павильоне на Альстере, у набережной Юнгферштиг. В 1830 году его взяли валторнистом в городское ополчение.
В том же году он женился. Невесту звали Иоганна Ниссен. Она была швеёй и была старше жениха на семнадцать лет. Образования ей толком не досталось, но она любила читать и писать письма.
В 1831 году у них родилась дочь Элиза. 7 мая 1833 года родился сын Иоганнес. Ещё через два года появился младший, Фриц.
Жили тесно. Квартирка в доме Шлютерсхоф состояла из комнаты с кухней и крошечной спальни. Это был Генгефиртель, старый квартал Гамбурга с узкими переулками и дворами-колодцами, где селились небогатые люди. Денег не хватало постоянно. Позже, когда отец выбился в музыканты городского филармонического оркестра, где играл на контрабасе, валторне и флейте, семья стала понемногу переезжать в квартиры получше. Но это было потом.
Первые уроки музыки сыну дал отец. Мальчик учился играть на скрипке, познакомился с азами виолончели. Для себя, в свободные вечера, Якоб Брамс садился за первую скрипку в струнном квартете, и музыка в доме звучала всегда.
Учитель, который отговорил от Америки
С 1840 года, с семи лет, Иоганнеса учил фортепиано Отто Коссель. Учитель быстро понял, что ученик у него необычный. И так же быстро начал на него жаловаться. В 1842 году Коссель ворчал, что мальчик мог бы стать отличным пианистом, да только никак не бросит своё бесконечное сочинительство.
Родители смотрели на это так же. Сочинять музыку? Кормит исполнитель, а не композитор. Пусть лучше играет.
И играл он уже так, что это заметили. В десять лет Иоганнес выступил в частном концерте. Он исполнял партию фортепиано в квинтете Бетховена для рояля и духовых и в фортепианном квартете Моцарта, а соло сыграл этюд Анри Герца.
После этого вечера к семье пришёл импресарио. Он предлагал увезти мальчика на гастроли по Америке и обещал там целое состояние. Для семьи, которая считала каждый грош, это звучало как спасение. Отец всерьёз задумался.
Остановил их Коссель. Он уговорил родителей отказаться от затеи: мальчику лучше учиться дальше, у серьёзного педагога. И назвал имя: Эдуард Марксен, пианист и композитор из соседней Альтоны, его собственный учитель.
«Другой, более крупный»
У Марксена Иоганнес занимался с 1845 по 1848 год. Учитель строил занятия на Бахе и Бетховене, любил Моцарта и Гайдна и следил, чтобы всё, что сочиняет ученик, стояло на этом прочном фундаменте.
Марксен довольно скоро понял, с кем имеет дело. В 1847 году умер Феликс Мендельсон, и Марксен, как пишут биографы, сказал тогда другу:
— Один мастер ушёл, но другой, более крупный, идёт ему на смену. Это Брамс.
Мальчику в тот год исполнилось четырнадцать. Он окончил частное реальное училище и впервые вышел к публике как пианист: сыграл фантазию Сигизмунда Тальберга. Через год, в 1848-м, он дал первый собственный концерт. В программе стояла фуга Баха, пьесы Марксена и модных тогда виртуозов. А в апреле 1849 года был второй концерт, уже с «Авророй» Бетховена и его собственной вальсовой фантазией. Гамбургские газеты отозвались благосклонно.
Ночи у гавани
А теперь о тех самых кабаках.
Прямых записей о них юный Брамс не оставил. Всё, что известно, пришло из его рассказов друзьям, пересказанных потом другими людьми. И рассказы эти звучат мрачно.
Музыкальный критик Макс Граф вспоминал, что Брамс говорил ему про танцевальную музыку, которую подростком играл для пьяных матросов и их подружек. И будто бы добавлял с усмешкой:
— Все говорят, что я груб и бестактен. А где мне было научиться такту?
Дочь Роберта и Клары Шуман, Евгения, писала, что Брамс рассказывал её матери о тех годах. По её словам, он видел тогда вещи и получал впечатления, которые легли тёмной тенью на его душу.
Первый большой биограф композитора, Макс Кальбек, написал, что с тринадцати лет мальчик играл в заведениях с музыкой для гостей. Оттуда и деталь с книжкой: по Кальбеку, мальчик ставил на пюпитр томик стихов и читал, пока руки сами играли танцы. Англичанка Флоренс Мэй, которая брала у Брамса уроки и тоже написала его биографию, утверждала, что «два достоверных источника» подтверждают: примерно с тринадцати лет он регулярно выполнял такие ангажементы. Какие это источники, она не назвала.
Современные исследователи смотрят на эту историю строже. Гамбургский биограф Курт Хофман в 1986 году и американская исследовательница Стайра Эйвинс в 2001-м разобрали её по косточкам. Городские законы Гамбурга запрещали пускать несовершеннолетних в увеселительные заведения самого дурного сорта, за это грозила тюрьма. А семья Брамсов, судя по документам, жила хоть и скромно, но не впроголодь. Эйвинс допускает, что играть в обычных пивных мальчик вполне мог. Но мрачную легенду о притонах считает преувеличением.
Надёжно известно другое. Подросток зарабатывал музыкой и помогал отцу кормить семью: давал уроки, делал обработки модных мелодий для гамбургского издателя Кранца, играл по вечерам. В 1849 году у Кранца вышло несколько его фортепианных фантазий и переложений. Только подписаны они были не его именем, а псевдонимом «Г. В. Маркс».
А другая музыка копилась. Сонаты, песни, пьесы для хора. Показать их было некому.
Посылка, которая вернулась
В 1850 году в Гамбург приехал Роберт Шуман. Композитор, критик, основатель влиятельного журнала «Новая музыкальная газета». Его жена Клара была одной из самых знаменитых пианисток Европы.
Друзья уговорили Иоганнеса рискнуть. Он собрал свои сочинения и отправил пакет в гостиницу, где остановился Шуман.
Пакет вернулся. Нераспечатанным.
Шуман его даже не открыл. Юноша из Генгефиртеля остался со своими нотами, уроками и вечерними польками, а знаменитый гость уехал из города.
Примерно в те же годы в его жизни появился человек, который вытащил его из Гамбурга. Венгерский скрипач Эде Ременьи, яркий, шумный, любимец публики, искал аккомпаниатора. Брамс начал играть с ним в концертах. От Ременьи он впервые услышал венгерские напевы и чардаши, которые через много лет превратятся в его знаменитые «Венгерские танцы».
В апреле 1853 года Ременьи позвал его в гастрольную поездку. Двадцатилетний Брамс сложил ноты в дорожную сумку и уехал из Гамбурга. Безвестным учеником, пианистом при чужой скрипке.
Назад он вернётся к Рождеству. Совсем другим человеком.
Рояль на полтона ниже
Гастроли были скромные. Небольшие города Северной Германии, случайные залы, выручка, которой едва хватало на дорогу до следующей остановки.
Из этой поездки осталась история, которую потом пересказывали во всех биографиях. В Целле, маленьком городке под Ганновером, музыкантам предстояло играть сонату Бетховена до минор для скрипки и фортепиано. Перед концертом выяснилось, что рояль в зале настроен на полтона ниже. Ременьи отказался перестраивать скрипку: боялся, что звук потускнеет и соната потеряет свой эффект.
Тогда Брамс сел за инструмент и сыграл всю фортепианную партию на полтона выше, чем написано. Наизусть, на ходу, до последней ноты.
Слухи о пианисте, который так умеет, поползли дальше. А в мае гастролёры добрались до Ганновера, и там случилась встреча, которая изменила всё.
«Никогда не был так потрясён»
В Ганновере жил скрипач Йозеф Иоахим. Ему было двадцать два года, и он уже был знаменит. Брамс когда-то слышал, как Иоахим играет скрипичный концерт Бетховена, и был глубоко впечатлён.
Теперь он сидел перед Иоахимом и играл ему свои фортепианные пьесы.
Спустя пятьдесят лет Иоахим вспоминал этот день так:
— Никогда за всю мою артистическую жизнь я не был так совершенно потрясён.
С этого дня началась дружба, которая продлилась всю жизнь. Иоахим дал Ременьи и Брамсу рекомендательное письмо к Ференцу Листу в Веймар.
Уснул на концерте Листа
Лист в те годы был не просто пианистом. Он был королём, законодателем мод, центром целого музыкального направления. Попасть к нему в Веймар значило получить шанс, о котором мечтали сотни молодых музыкантов.
Маэстро принял гостей. Он взял рукопись Брамса, скерцо, которое потом выйдет под номером опус 4, и сыграл его с листа. Сочинения молодого гамбуржца ему понравились, и Лист, по воспоминаниям, был не прочь записать его в свои сторонники.
Но Брамс не спешил. Блестящая игра Листа и его обаяние на него не подействовали так, как на других. Хуже того. Ременьи потом рассказывал, что, когда Лист играл собственную сонату си минор, Брамс задремал прямо в кресле.
Было ли так на самом деле, неизвестно. Но из-за этого и из-за других размолвок пути Брамса и Ременьи разошлись. На этом турне для двадцатилетнего пианиста закончилось.
Он поехал к Иоахиму в Гёттинген и с начала июля до середины августа жил у него. Друзья играли вместе, говорили о музыке, и Иоахим пообещал ему ещё одно письмо, теперь уже к Шуману. А 26 августа Брамс вышел из Майнца и пешком отправился вдоль Рейна.
Рейнское лето
1 сентября 1853 года пеший поход привёл его в Мелем, в дом семьи Дейхман. Там он и остался на несколько недель. Именно в этом доме, как пишут биографы, Брамс по-настоящему узнал и полюбил музыку Роберта Шумана.
Дюссельдорф, где жили Шуманы, был отсюда недалеко. В кармане лежало письмо от Иоахима. Три года назад этот человек даже не открыл его пакет. Теперь Брамс решил постучаться к нему сам.
30 сентября 1853 года
В этот день двадцатилетний Иоганнес Брамс позвонил в дверь дома Шуманов в Дюссельдорфе.
Роберт и Клара уже слышали о нём от Иоахима и приняли гостя тепло. Его попросили сыграть. По известному рассказу, он начал с одной из своих сонат, и после первых страниц Шуман остановил его и позвал жену. Кларе тоже нужно было это услышать.
Вечером Роберт Шуман сделал короткую запись в домашней книге, куда заносил дела и события дня: «Брамс в гостях (гений)».
Клара написала в дневнике, что юноша будто послан самим Богом.
Сонату на троих
Брамс провёл в Дюссельдорфе несколько недель. Он приходил к Шуманам почти каждый день, играл, слушал, показывал новые рукописи.
В октябре в Дюссельдорф ждали Иоахима, и Шуман придумал для друга подарок. Сонату для скрипки и фортепиано решили написать втроём: сам Шуман, его ученик Альберт Дитрих и Брамс. Первую часть сочинил Дитрих, две части взял на себя Шуман, а Брамсу досталось скерцо. Назвали сонату по трём нотам, F-A-E. Это были первые буквы девиза Иоахима «Frei aber einsam», «Свободен, но одинок». Скерцо Брамса и сегодня часто играют отдельно, как самостоятельную пьесу.
Ещё недавно он играл польки за гроши. Теперь его музыка стояла в одних нотах с музыкой Шумана.
«Новые пути»
А Шуман тем временем сел за статью. Писать он решил в «Новую музыкальную газету», журнал, который когда-то сам основал и ещё в 1844 году передал другому редактору.
Статья вышла 28 октября 1853 года и называлась «Новые пути». Шуман писал, что давно ждал, когда же явится музыкант, призванный выразить дух времени самым высоким и совершенным образом. И вот он пришёл.
«И он явился, юноша светлый, у колыбели которого стояли Грации и Герои», писал Шуман. И называл имя: Иоганнес Брамс, из Гамбурга.
Имя, которое ещё весной мало кто знал за пределами Гамбурга, прочитала вся музыкальная Германия.
Самого Брамса статья скорее напугала, чем обрадовала. В ноябре он написал Шуману, что его похвала пробудит в публике такие необыкновенные ожидания, что он не знает, как сможет им соответствовать. Биографы считают, что такая похвала только ужесточила и без того суровые требования, которые он предъявлял к себе.
Лейпциг и Рождество
Статья открыла двери, которые раньше были закрыты наглухо. Брамс поехал в Лейпциг, и знаменитое издательство «Брейткопф и Гертель» выпустило его первые сочинения, опусы с первого по четвёртый: две фортепианные сонаты, шесть песен и то самое скерцо, которое Лист когда-то играл с листа. Другой лейпцигский издатель, Бартольф Зенф, взял Третью сонату и ещё шесть песен.
Впервые ноты вышли под его настоящим именем. Никакого «Г. В. Маркса».
В Лейпциге он дал концерты и сыграл свои первые две сонаты. В зале среди слушателей были Лист и Гектор Берлиоз.
К Рождеству 1853 года Иоганнес Брамс вернулся в Гамбург, к родителям. Уезжал он отсюда в апреле безвестным учеником, пианистом при чужой скрипке. Возвращался музыкантом, о котором сам Шуман написал на всю страну.
Что было дальше
Через несколько месяцев, в феврале 1854 года, Роберт Шуман тяжело заболел, и его поместили в клинику под Бонном. Брамс не уехал. Он поселился в Дюссельдорфе, помогал Кларе с хозяйством и делами и ездил к Шуману в больницу, когда саму Клару к мужу не пускали. Клара потом всю жизнь играла его музыку в своих концертах. Их дружба длилась до самой её смерти.
Дружба с Иоахимом тоже прошла через всю жизнь, хоть и не без ссор.
А чардаши, которые он впервые услышал от Ременьи, превратились в «Венгерские танцы». Их две тетради вышли в 1869 и 1880 годах, и они стали самыми доходными и популярными его сочинениями.
Своему первому настоящему учителю он остался благодарен. Второй фортепианный концерт, написанный уже знаменитым мастером, Брамс посвятил Эдуарду Марксену, «дорогому другу и учителю».
С Гамбургом вышло сложнее. Много лет Брамс мечтал возглавить Гамбургский филармонический оркестр, но в 1862 году место отдали другому. Когда в 1893 году ему наконец предложили этот пост, он отказался. Сказал, что давно привык к мысли, что ему суждено идти другими путями.
Ранние свои опыты Брамс потом старательно уничтожал. Даже в 1880 году он просил знакомую прислать ему старые рукописи хоровой музыки, чтобы их сжечь. Он хотел, чтобы мир знал его по той музыке, которую он сам считал достойной.
А про ночи у гавани так и не прояснилось до конца. Были ли там притоны или обычные пивные, рассказывал ли он всё как было или сгущал краски, не знает уже никто. Известно одно. Мальчик из тесной квартирки в Генгефиртеле, которого не пустили в Америку, у которого вернули нераспечатанный пакет с нотами и который играл танцы за деньги, в двадцать лет прочитал о себе у самого Роберта Шумана: вот он, тот, кого ждали.
И на пюпитре у него к тому времени давно стояли уже не стихи, а его собственные ноты.
