Париж, начало пятидесятых. Обычный день в Парижской консерватории драматического искусства, обычный урок актёрского мастерства.
Педагог — Пьер Дюкс, актёр «Комеди Франсез», человек с именем и весом в профессии. Он смотрит на одного из своих студентов и произносит фразу, которую потом будут повторять полвека: с такой головой, как у него, этот парень никогда не сможет взять женщину в объятия, потому что зритель в такое просто не поверит.
И тут же добавляет прогноз на всю жизнь вперёд: вторые роли. Всегда.
Говорил это не случайный человек. Пьер Дюкс был сосьетером «Комеди Франсез», позже стал её администратором, то есть тем, кто решает, кому в главном театре страны служить, а кому нет. Его слово в профессии весило много.
Студента звали Жан-Поль Бельмондо.
Родился он 9 апреля 1933 года в Нейи-сюр-Сен, под самым Парижем. Отец, Поль Бельмондо, был скульптором, человеком с пьемонтскими и сицилийскими корнями, родившимся в Алжире. Мать, Мадлен Рено-Ришар, была художницей. Познакомились они на скамье парижской Школы изящных искусств.
Старший брат Ален позже станет кинопродюсером. Младшая сестра Мюриэль сыграет в нескольких фильмах брата.
Первые годы семья прожила в маленькой вилле Сен-Жак, в 1938-м перебралась на улицу Виктора Консидерана. Мастерская Поля Бельмондо помещалась неподалёку, в бывших конюшнях на авеню Данфер-Рошро, и сын потом много лет занимал двухкомнатную квартиру в том же доме.
Дом художников — это не всегда дом с деньгами. В детстве Жан-Поля семья знала и трудные годы: жить одним искусством у отца получалось не всегда.
Учиться его отдавали в лучшие школы парижской буржуазии. Приходская школа на улице Анри-Барбюса. Эльзасская школа — оттуда его выставили быстро. Школа Паскаля. Лицей Людовика Великого. Лицей Генриха IV. Лицей Монтеня.
Список длинный, а вывод из него короткий: нигде он не задержался. Учёба его не интересовала, дисциплина не давалась. Зато роль главного шута класса давалась прекрасно, и её он играл добросовестно, с полной отдачей, в каждом новом заведении заново.
Родители, оба люди искусства, смотрели на эти переезды из школы в школу без восторга. Наследника ждала как минимум приличная профессия.
Наследника интересовало другое. Велосипед. Футбол — в лицее он стоял на воротах. А потом бокс.
Про бокс он рассказывал так: «В пятнадцать лет, послушав по радио победу Марселя Сердана над Тони Зейлом, я думал только об одном: заниматься боксом».
Тот бой состоялся 21 сентября 1948 года. Сердан, француз, сын каменщика, забрал у американца титул чемпиона мира в среднем весе и в одну ночь стал героем всей страны. Радио в тот вечер слушала половина Франции, и пятнадцатилетний мальчишка в Париже слушал вместе со всеми.
На следующее утро вопрос был решён.
Зал, куда он записался, назывался «Авиа». Тренером там был некий месье Дюпен, который и поставил новичку технику: стойку, дыхание, умение не жмуриться, когда в тебя летит перчатка.
Там же, в боксёрском зале, в 1948 году он познакомился с Шарлем Жераром. Дружба с ним продержится больше семидесяти лет, они снимутся вместе в десятке фильмов, и Бельмондо будет называть его просто корешем.
Первый свой бой Бельмондо провёл весной 1949 года, против Рене Демаре. Выиграл нокаутом в первом раунде.
А вот дальше начинается путаница, которую до сих пор никто не распутал.
Сам Бельмондо в интервью вспоминал про пятнадцать боёв в своём послужном списке. Клуб в собственных записях даёт девять: четыре победы, четыре поражения, одна ничья. Боксёрские базы знают всего три боя — и все три выиграны нокаутом в первом раунде.
Сходятся источники в одном: между канатами он пробыл недолго. Год, от силы полтора.
Ушёл он сам, и объяснял это по-разному в разные годы. Одна версия — про характер: «Чтобы боксировать, надо быть голодным и злым. Это было не про меня». Другая — про лицо: он говорил, что бросил, когда лицо в зеркале начало меняться.
Тот самый нос, неправильный, с горбинкой, который полвека будут называть боксёрским, остался с ним навсегда. И оказался главным его капиталом, хотя тогда об этом не догадывался никто, включая владельца.
Был ещё один вечер, который потом окажется важнее всех раундов. В 1948 году он попал в зал «Комеди Франсез» на «Учёных женщин» Мольера — на тот самый спектакль, которым в доме Мольера дебютировала молодая актриса Дениз Жанс. Смотрел он, судя по всему, во все глаза.
А в шестнадцать лет он заболел. Врачи нашли первичную туберкулёзную инфекцию, и родители отправили сына в Овернь, в деревню Аланш: воздух, покой, режим дня, никаких нагрузок.
Там, в тишине, среди гор и коров, он и решил окончательно, что будет актёром.
Вернувшись в Париж, родители повели его к своему приятелю — Андре Брюно, сосьетеру «Комеди Франсез». Проверить, есть ли у мальчика хоть что-нибудь.
Вечером, в антракте, восемнадцатилетний Жан-Поль вошёл в гримёрку к семидесятилетнему мэтру и от страха вцепился в единственное, что помнил наизусть, — в басню Лафонтена про сапожника и богача.
Десяти строк хватило. Брюно перебил его на полуслове: «Ладно, я позвоню твоему отцу и скажу, что тебе лучше пойти на завод». И, чтобы не осталось недомолвок, уточнил: «Ты никуда не годишься. Ни фактуры, ни голоса — ничего».
Приговор был вынесен человеком, который сорок лет служил в первом театре страны и в таких вещах не ошибался.
Отговорить это его не отговорило.
Он пошёл заниматься к педагогу Раймону Жирару, а в 1950 году впервые вышел на сцену. Спектакль назывался «Спящая красавица», играли его в парижских больницах, перед лежачими зрителями. Публика была самая честная на свете: она не аплодировала из вежливости и не уходила в антракте, потому что уйти не могла.
Полгода Жирар готовил его к вступительному конкурсу в консерваторию. Бельмондо провалился.
В 1951-м его взяли вольнослушателем — то есть разрешили сидеть и смотреть, как учат других. В январе 1952-го он снова пошёл на вступительный экзамен и снова не прошёл. Только в октябре 1952 года его наконец приняли по-настоящему.
Ему было девятнадцать, и он поступал с третьего захода.
Учили в консерватории тому, чему учили там всегда: классическому репертуару, правильной речи, умению держать александрийский стих и не заваливать концовку фразы. Будущих сосьетеров готовили по образцу, и образец этот был очень далёк от хриплого парня с перебитым носом, который не мог усидеть за партой ни в одной школе.
Вот тогда он и услышал от Пьера Дюкса ту самую фразу про голову и про женщину, которую нельзя обнять.
В консерватории Бельмондо провёл четыре года и попал в компанию, которую потом назовут «бандой консерватории». Жан Рошфор. Жан-Пьер Мариель. Брюно Кремер. Пьер Вернье. Мишель Бон. Половина будущего французского кино сидела с ним на одних лекциях и так же точно не знала, что с ней будет дальше.
Часть учебных спектаклей ставил Мишель Галабрю, тогда ещё молодой.
Денег не было ни у кого. Вместе с Ги Бедосом Бельмондо подрабатывал тем, что разыгрывал на деревенских площадях и террасах кафе скетчи Пьера Дака и Франсиса Бланша. Шляпа по кругу, зрители за столиками, чей-то остывающий кофе, чей-то громкий смех с последнего ряда.
В 1953-м он впервые вышел на настоящую сцену — в Театре Ателье, сразу в двух спектаклях: «Медея» Жана Ануя и «Замор» Жоржа Неве, оба в постановке Андре Барсака. Молодой актёр радовался, что играет Ануя. В программке его фамилию напечатали с ошибкой: Бельмон.
Трагедия у публики провалилась. Бельмондо потом отшучивался: «„Медея“ — первый провал Жана Ануя, и я в нём играю».
В том же 1953-м он сошёлся с танцовщицей Элоди Констан, и 3 сентября у них родилась дочь Патрисия. Жили бедно и весело, как живут в двадцать лет, когда впереди ещё всё.
А летом 1956 года наступил день, ради которого консерваторию и заканчивают, — выпускной конкурс.
На этом конкурсе решалось всё. Первая премия открывала дорогу в «Комеди Франсез», то есть в самый прочный и почтенный театр страны, где актёр мог служить всю жизнь, получать жалованье и не думать о завтрашнем дне. Для выпускника без имени и без денег это была не просто награда, а готовая биография.
Бельмондо выбрал сцену из водевиля Жоржа Фейдо «Любовь и рояль».
Играл он её так, как умел только он: нахально, быстро, смешно, поперёк всякой академической торжественности. Как человек, которому нечего терять, потому что ему уже всё про него сказали.
Зал ответил овацией.
А жюри, которое возглавлял драматург Марсель Ашар, выдало ему простой поощрительный отзыв. Не первую премию. Не вторую. Поощрение — за развязность, как поняли все в зале.
Accessit во французской системе — это даже не третье место. Это пометка «отмечен жюри», утешительная строчка в протоколе, которая ничего не открывает и никуда не ведёт.
Для выпускника это означало ровно одно: двери «Комеди Франсез» закрыты.
Дальше случилось то, что в стенах консерватории запомнили надолго. Однокурсники подняли Бельмондо на руки и понесли через зал в знак поддержки. А он с их плеч обернулся к жюри и сделал жест, который во Франции называют bras d’honneur и который не нуждается в переводе.
Когда шум улёгся, к нему подошёл Анри Роллан, актёр и педагог консерватории, и сказал: «Профессор тебя не одобряет, но человек говорит тебе браво».
Никакого взлёта после этого не последовало. Началось несколько лет мелкой, неблагодарной работы.
Выпускник консерватории без премии в середине пятидесятых оказывался ровно там же, где был до поступления: без труппы, без жалованья, без агента. Четыре года учёбы давали ему диплом и знакомства, а дальше начиналась обычная парижская биржа актёрского труда, где на каждую роль приходило по сорок человек с такими же дипломами.
В том же 1956 году он снялся в фильме «Воскресные приятели» — картину заказал профсоюз, играла там молодёжь, в том числе никому ещё не известный Мишель Пикколи. В прокат фильм не вышел: против него сработал синдикат продюсеров. Весной 1957-го его показали в Париже почти тайком, потом бесплатно крутили по заводским клубам.
Гонорар Бельмондо был привязан к сборам в залах. Сборов не было, значит, не было и гонорара. Он вернулся в театр и играл Фейдо и Бернарда Шоу.
Кино возвращалось к нему по кусочку. В 1958-м — крошечная роль в фильме Марка Аллегре «Будь красивой и молчи». Рядом снимался такой же начинающий и такой же никому не известный Ален Делон.
В том же году Марсель Карне заметил его в «Воскресных приятелях» и позвал в «Обманщиков». Карне долго колебался между Бельмондо и Лораном Терзиефом на главную роль и выбрал Терзиефа: тот показался ему убедительнее в роли интеллектуала. Бельмондо достался приятель героя.
Зато он появлялся в кадре весь фильм и впервые получил приличные деньги.
Потом была комедия «Странное воскресенье» с Бурвилем и Даниэль Дарьё. Фильм разругали все, включая молодого критика журнала «Кайе дю синема» по имени Жан-Люк Годар. Но про одного актёра Годар написал отдельно: этот парень — «Мишель Симон и Жюль Берри завтрашнего дня».
Сравнение было щедрое. Оба названных были великими характерными актёрами, то есть как раз из тех, кому герои-любовники не достаются.
Тот же Годар вскоре снял его в короткометражке «Шарлотта и её Жюль». Озвучить свою роль Бельмондо не смог, и картина вышла с голосом самого режиссёра. По воспоминаниям актёра, Жак Беккер, который собирался его снимать, посмотрел эту работу, услышал чужой голос и передумал.
В 1959-м Клод Шаброль дал ему первую по-настоящему заметную роль — в фильме «На двойном повороте». Большого шума картина не наделала.
На Рождество 1959 года французское телевидение показало «Трёх мушкетёров» в прямом эфире. Д’Артаньяна играл Бельмондо. Известности прибавилось, а вот самому актёру опыт не понравился: прямой эфир гнал исполнителей, как конвейер, без права на ошибку и без второго дубля.
И только потом вышел фильм, который перевернул всё.
«На последнем дыхании» Жан-Люка Годара с американкой Джин Сиберг, март 1960 года. Полные залы, мировая известность, один из главных фильмов новой волны — и лицо Бельмондо на афишах по всему свету.
Работать с Годаром ему понравилось до восторга: реплики иногда придумывали прямо на площадке, и это было противоположностью всему, чему его четыре года учили в консерватории.
Смешная деталь: сам он тогда считал картину Годара менее важной, чем фильм Шаброля.
Через месяц вышла криминальная драма Клода Сотэ, где Бельмондо играл вместе с Лино Вентурой. Фильм был крепкий, но годаровский его попросту заслонил.
Дальше счёт пошёл на десятки. Только за шестидесятые Бельмондо снялся в тридцати четырёх фильмах и превратился в актёра, который делает трюки сам и не отдаёт их каскадёрам.
В 1962-м вышел «Картуш» Филиппа де Брока и собрал больше трёх миллионов зрителей. В 1964-м «Человек из Рио» того же режиссёра подобрался к пяти миллионам.
В том же 1962-м он сыграл с Жаном Габеном в «Обезьяне зимой». Габен поначалу молчал и не разговаривал с партнёром вовсе, потом оттаял, а в финале произносил написанную Мишелем Одиаром реплику, которая стала знаменитой: «Малыш, ты — мои двадцать лет».
Тот самый актёр, которому в девятнадцать объясняли, что обнять женщину в кадре ему не позволит собственная голова.
К середине шестидесятых он стал тем, ради кого билеты покупали заранее. Приключенческая комедия с ним в главной роли собирала миллионы зрителей, и продюсеры перестали спрашивать, героя-любовника он играет или нет. Зрителю было всё равно, кого он там играет: шли на него.
Итальянская пресса, у которой он много работал, прозвала его Il Brutto — «Уродливый». Прозвище было почти ласковым: именно это лицо и продавало билеты.
Домашнее прозвище у него было другое. Друг, актёр Юбер Дешан, звал его Пепелем — по роли Жана Габена в фильме «На дне» Жана Ренуара, которую Бельмондо считал одной из лучших в истории кино. Потом где-то в газете сделали опечатку, Пепель превратился в Бебеля, и это имя прилипло к нему навсегда.
Жана-Поля Бельмондо не стало 6 сентября 2021 года. Ему было восемьдесят восемь.
Если собрать вместе всё, что ему говорили до двадцати лет, получится короткий список приговоров.
Школы — отчисляли одна за другой. Бокс — «надо быть голодным и злым, а это не про тебя». Друг семьи, актёр «Комеди Франсез», — «ни фактуры, ни голоса, ничего». Педагог консерватории — вторые роли до конца дней. Жюри выпускного конкурса — поощрительный отзыв вместо премии и закрытая дверь главного театра страны.
И ведь никто из них не соврал в описании. Лицо у него было неправильное, голос хриплый, манеры развязные, в амплуа героя-любовника он не помещался никаким боком.
Ошиблись они все в одном — в выводе.
То самое лицо, из-за которого ему обещали вторые роли, оказалось лицом, ради которого зрители полвека шли в кинотеатры.
