Сорок прищепок на одной верёвке
Валентина Петровна Глебова сорок лет проработала бухгалтером на автобазе и до сих пор считала всё, что попадалось на глаза. Ступеньки до третьего этажа (сорок восемь). Ложки в ящике (двенадцать столовых, девять чайных, три куда-то делись ещё при переезде). Деревянные прищепки на балконе: ровно сорок, светлые, с тугими пружинками, купленные пачкой в хозяйственном пять лет назад.
Пятиэтажка Глебовых стояла на самом краю района, торцом к городскому парку. С балкона третьего этажа были видны аллея, скамейки с облезлой зелёной краской и старая липа. Липа росла прямо между домом и парковой оградой, в нескольких шагах от стены, и одна её длинная ветка тянулась почти к их перилам. Летом из-за неё в комнате было темновато, зато пахло так, что Валентина Петровна открывала балконную дверь настежь и не закрывала до сентября.
Балкон у них был открытый, без остекления. Муж, Николай Иванович, раз в три года заводил разговор про рамы, а она каждый раз отвечала одно и то же:
— Коля, бельё должно сохнуть на воздухе. На морозе особенно. Ты его потом нюхаешь и молодеешь.
— Я и так молодой, — ворчал Николай Иванович, но рамы не заказывал.
Поэтому бельё у Глебовых сушилось на улице с апреля по самые морозы. Две верёвки, натянутые от стены до стены, и на них ровными рядами простыни, наволочки, его клетчатые рубашки, её халат в мелкий цветочек. Прищепки она снимала только на ночь, складывала в жестяную банку из-под печенья на подоконнике и пересчитывала. Просто по привычке.
В конце октября прищепок в банке оказалось тридцать семь.
Валентина Петровна пересчитала ещё раз. Потом высыпала их на кухонный стол и разложила по пять, как когда-то раскладывала квитанции. Тридцать семь.
— Ветром сдуло, — предположил Николай Иванович, не отрываясь от кроссворда. — Вчера дуло будь здоров.
— Ветром сдувает бельё, а не прищепки, — ответила она. — Прищепка держится, пока на ней что-то висит. А я их на пустой верёвке не оставляю.
— Значит, оставила.
Спорить она не стала. Вышла на балкон, перегнулась через перила и долго разглядывала палисадник внизу. В пожухлой траве лежали листья, окурок, пустая пачка из-под семечек. Прищепок не было.
Пружинки на полу
Через три дня в банке осталась тридцать одна.
Ещё через четыре дня девятнадцать.
Теперь Валентина Петровна уже не оставляла прищепки на верёвке ни на минуту дольше, чем нужно. Снимала бельё, тут же снимала прищепки, несла банку в комнату. Но стоило ей утром развесить постельное и уйти в магазин, как к обеду на верёвке не хватало двух, а то и трёх. Пододеяльник при этом висел, просто перекосившись на одном углу, будто кто-то аккуратно выдернул прищепку и не стал трогать остальное.
А на полу балкона, у самой стены, она нашла пружинку. Маленькую, блестящую, скрученную, от той самой прищепки. Потом вторую. Потом ещё одну, за ящиком с землёй, где летом росли бархатцы.
— Коля, иди сюда, — позвала она. — Посмотри.
Николай Иванович вышел в тапочках и трико, подержал пружинку на ладони, пожал плечами.
— Ну пружинка.
— А где сама прищепка? Две деревяшки где?
— Валь, ты меня спрашиваешь, как будто это я их ем.
Пружинки она сложила в отдельное блюдце. К середине ноября их там лежало девять. А в жестяной банке перекатывалась одна-единственная прищепка. Тридцать девять из сорока ушли с верёвки за две недели, и Валентина Петровна, которая сорок лет сводила баланс до копейки, не могла объяснить ни одной.
Соседка уверена, муж тоже
Соседний балкон, слева, через тонкую перегородку из шифера, принадлежал Зое Фёдоровне Кругловой. Зоя Фёдоровна была на пять лет моложе, всю жизнь проработала в школьной столовой и знала про подъезд всё. Кто во сколько приходит, кто с кем поругался, у кого внук в армии, а у кого в институте. Когда Валентина Петровна рассказала ей про прищепки, соседка даже не задумалась.
— Это Сафоновы, — сказала Зоя Фёдоровна и показала пальцем в потолок. — Мальчишки с четвёртого. Гошка и Стёпка. Я их видела, они летом с балкона на верёвке машинку спускали. Прямо мимо твоих окон. Им что прищепку снять, что плюнуть.
— Да зачем им прищепки?
— А зачем мальчишкам вообще что-то? — Зоя Фёдоровна развела руками. — Из рогатки стрелять. Самолётики крепить. Мы в детстве тоже из прищепок пистолеты делали, ты забыла, что ли?
Валентина Петровна не забыла. Её брат в пятом классе действительно сделал из прищепки и резинки что-то стреляющее и получил за это от отца. Но балкон Сафоновых был над ней только наполовину, а верёвки висели ближе к правой стене. Чтобы дотянуться до них сверху, нужно было лечь животом на перила и свеситься метра на полтора.
Николай Иванович выслушал версию соседки за ужином и покачал головой.
— Какие мальчишки. Сорока это.
— С чего ты взял?
— Видел я её. Сидела на липе, вот на той ветке, которая к нам тянется, и трещала. Сороки всё тащат, что плохо лежит. Мне на работе Михалыч рассказывал, у него на даче сорока часы унесла. Наручные. С подоконника.
— Часы блестят, — возразила Валентина Петровна. — А прищепка деревянная. Чего ей в прищепке?
— Ну значит, нравятся ей прищепки, — ответил Николай Иванович и пододвинул к себе сахарницу. — У каждого свои вкусы, Валя.
Разговор на четвёртом этаже
Сороку Валентина Петровна потом действительно видела. Чёрно-белая птица с длинным хвостом сидела на липе, вертела головой и громко трещала на весь двор. Но сколько Валентина Петровна ни стояла у балконной двери, сорока к верёвке так и не подлетела. Покрутилась, поорала и ушла в парк.
А прищепки продолжали пропадать.
В субботу она не выдержала и поднялась на четвёртый этаж. Дверь открыла Лена Сафонова, мать мальчишек, в фартуке и с половником в руке. Из кухни пахло борщом.
— Валентина Петровна? Что-то случилось? Мы вас залили?
— Нет, Леночка, никто никого не залил, — сказала Валентина Петровна и сразу почувствовала себя неловко. — Я спросить. У меня с балкона прищепки пропадают. Больше половины уже. Может, ребята твои… ну, случайно? Для поделки какой?
Лена обернулась и позвала в глубину квартиры:
— Гоша! Стёпа! Идите сюда.
Мальчишки вышли в коридор. Гоше было двенадцать, он был длинный, с отросшей чёлкой и в наушниках на шее. Стёпе девять, круглолицый, в футболке с динозавром. Оба смотрели на соседку снизу вверх с одинаковым настороженным любопытством.
— Вы брали у Валентины Петровны прищепки с балкона? — спросила Лена.
— Чего? — Гоша даже наушники снял. — Какие прищепки?
— Деревянные, — сказала Валентина Петровна. — С верёвки.
— Да мы до вашей верёвки не достанем, — сказал Стёпа серьёзно. — Мы машинку спускали, так она у нас мимо пролетала, мы даже не видели, куда. Мама потом ругалась.
— А нам-то зачем ваши прищепки? — добавил Гоша. — У нас свои есть. Пластмассовые.
Лена посмотрела на сыновей долгим материнским взглядом, тем самым, от которого Валентина Петровна в своё время раскалывала собственную дочь за полминуты. Мальчишки взгляд выдержали. Стёпа даже обиженно засопел.
— Ладно, — сказала Валентина Петровна. — Извините. Я, наверное, сама куда-то.
Она спускалась по лестнице и считала ступеньки, чтобы не думать о том, как глупо всё вышло. Двадцать четыре ступеньки. На двенадцатой поняла, что Стёпа обиделся по-настоящему.
Лента и клубок
В воскресенье пропала лента.
Это была длинная цветная лента, нарезанная из старой ситцевой занавески. Летом Валентина Петровна подвязывала ею рассаду помидоров на окне и на даче у дочери. Осенью ленты сняли, она их выстирала, скатала в рулончик и повесила на верёвку досушиться. Красные, жёлтые, голубые полосы. Вечером рулончика на верёвке не было. Только одна голубая полоска болталась на ветке липы, той самой, что тянулась к балкону.
— Видишь? — сказал Николай Иванович. — Я же говорил. На липу унесла. Сорока.
— А ты её видел?
— Не видел. Но лента-то на липе.
Валентина Петровна промолчала. Голубая полоска трепыхалась на ветру метрах в трёх от перил, и достать её было нечем.
А во вторник исчез клубок шерсти.
Тут уж она сама была виновата. Днём выдалось тихое солнце, последнее, наверное, в эту осень, и Валентина Петровна вынесла на балкон табуретку и вязание. Вязала внуку Мите носки к зиме, серые, из толстой деревенской шерсти, которую привезла дочь. Посидела с полчаса, замёрзли руки, она ушла в комнату погреться и поставить чайник. Корзинку с вязанием оставила на табуретке. Когда вернулась, спицы лежали на месте, недовязанный носок тоже. А клубка не было. От носка тянулась серая нитка через перила, вниз, и обрывалась в воздухе.
Валентина Петровна стояла и смотрела на эту нитку, и ей стало не по себе. Пропажа прищепок была загадкой. А вот клубок, который утащили, пока она ставила чайник, уже было что-то совсем другое. Кто-то был здесь, на её балконе, пять минут назад.
— Это уже не сорока, — сказала она вечером мужу. — Сорока клубок не поднимет. Он тяжёлый.
— Сорока и часы поднимает.
— Коля, часы весят двадцать грамм. А там шерсти на два носка.
Зоя Фёдоровна, узнав про клубок, только руками всплеснула.
— Ну я же говорю, мальчишки! Кошку дразнить. Самое то для кошки, клубок.
— У Сафоновых нет кошки, — тихо сказала Валентина Петровна.
— Значит, будет, — отрезала соседка.
Первая чашка чая
Ночью выпал первый снег.
Валентина Петровна проснулась раньше будильника, в половине седьмого, от тишины. Так бывает только в первую снежную ночь: город глохнет, машины во дворе шуршат мягче, и даже собаки лают как будто издалека. За окном было серо-синее, ещё не утро. Николай Иванович спал, отвернувшись к стене.
Она тихо прошла на кухню, налила себе первую чашку чая, крепкого, с сахаром, в большой бокал с отбитой ручкой, который давно надо было выбросить. Накинула на плечи пуховый платок и пошла на балкон. Это была её привычка с самой пенсии: первая чашка всегда на воздухе, сколько бы там ни было градусов.
Дверь балкона чуть скрипнула. Валентина Петровна сделала шаг, другой и остановилась.
Перила были белые, засыпанные снегом на палец. По этому снегу, от угла, где к балкону тянулась ветка липы, шла цепочка крошечных следов. Парных, как будто кто-то прыгал, отталкиваясь задними лапками. Следы доходили до верёвки и обрывались.
А на верёвке, вниз головой, висел кто-то рыжий.
Рыжая воровка
Это была белка.
Обыкновенная городская белка, каких полно в парке, рыжая, с пушистым хвостом и кисточками на ушах, уже по-зимнему густыми. Она висела на верёвке, уцепившись задними лапами, и сосредоточенно грызла прищепку. Последнюю из сорока. Вчера вечером Валентина Петровна защипнула ею кухонное полотенце и забыла снять.
Валентина Петровна замерла с бокалом в руке. Чай дымил на морозе.
Белка покрутила прищепку передними лапками, как кукурузный початок, перехватила зубами поудобнее и дёрнула. Прищепка соскочила с верёвки, полотенце съехало на одну сторону и повисло углом. Пружинка звякнула о бетонный пол и укатилась к стене. А белка, держа в зубах деревянную половинку, ловко перебралась по верёвке к перилам, пробежала по ним, оставляя в снегу новую цепочку следов, и остановилась на самом углу.
Тут она заметила человека.
Секунду или две они смотрели друг на друга. Белка с деревяшкой в зубах на заснеженных перилах. Пожилая женщина в пуховом платке с остывающим чаем. Белка не испугалась. Она даже не дёрнулась, только чуть повела хвостом, как будто прикидывала, стоит ли эта старушка внимания. Потом развернулась, оттолкнулась от перил и перелетела на ветку липы. Ветка качнулась, с неё осыпался снег.
Валентина Петровна поставила бокал на подоконник и засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить мужа, но так, что пришлось прислониться к стене.
Девять пружинок в блюдце. Голубая лента на липе. Клубок, который пропал за пять минут, пока она ставила чайник. Никакие не мальчишки. И не сорока.
Она стояла на балконе, пока совсем не замёрзла, и смотрела, как рыжий хвост мелькает в голых ветках. Белка добежала по ветке до ствола, спустилась на развилку, где старая липа раздваивалась, и нырнула куда-то в тёмное пятно на коре. Валентина Петровна вгляделась. Там, метрах в четырёх над землёй, почти вровень со вторым этажом, чернело дупло. Обычное, чуть вытянутое, с неровными краями, каких на старых липах полно. Она двадцать пять лет смотрела на это дерево с балкона и ни разу его не замечала.
Из дупла торчал маленький серый хвостик шерстяной нитки.
Коля, вставай
— Коля. Коля, вставай.
Николай Иванович открыл один глаз.
— Пожар?
— Белка.
— Какая белка?
— Которая прищепки ворует. Я её видела. Только что. Она на верёвке висела и прищепку грызла, а потом на липу ушла. Там дупло, Коль. И из него мой клубок торчит. Ну, нитка от клубка.
Николай Иванович полежал молча, переваривая. Потом сел на кровати, спустил ноги в тапки и почесал затылок.
— Белка, — повторил он. — Ну надо же.
— Сорока твоя, — сказала Валентина Петровна и не удержалась, улыбнулась.
— Не моя она, — проворчал Николай Иванович, но тоже усмехнулся. — Сорока вообще в стороне стояла, получается. Зря я на неё.
Они вдвоём вышли на балкон, он в трико и куртке на голое тело, она в платке. Белки уже не было видно. Но следы на перилах остались, чёткие, парные, и Николай Иванович долго их разглядывал, наклонившись.
— А ведь правда, — сказал он наконец. — Прыгает. Вон как лапки ставит, задние вперёд. Я в детстве в деревне такие видел в лесу.
— Зачем ей прищепки-то?
— А я почём знаю. Может, зубы точит. Они ж грызуны, им всё время что-то грызть надо.
— А клубок? А лента?
Николай Иванович подумал.
— Гнездо утепляет, — сказал он уверенно, как человек, который вспомнил что-то из старой передачи про природу. — Зима ж. Им тоже холодно.
Митя и бинокль
В субботу приехали дочь Оля с Митей. Мите было десять, и, услышав про белку, он даже куртку снять забыл.
— Где? Где дупло? Бабушка, покажи!
— Вон, на развилке, видишь? Тёмное пятно.
— Ничего не вижу. Деда, у тебя бинокль есть?
Бинокль у Николая Ивановича был, старый, в кожаном футляре, ещё с тех времён, когда он ездил на рыбалку. Митя устроился на балконе, укутанный в бабушкин платок поверх куртки, и не отходил от перил сорок минут. Валентина Петровна дважды выносила ему чай.
— Бабушка! — закричал он наконец шёпотом, если так вообще можно кричать. — Она выглянула! Вон, мордочка! Ой, а там ещё одна!
— Ещё одна? — Валентина Петровна взяла у него бинокль.
В круглом окошке, чуть подрагивающем от её рук, она увидела дупло, а в нём две рыжие головы. Одна побольше, с длинными кисточками на ушах. Вторая поменьше, потемнее, с любопытным круглым глазом. Через минуту показалась и третья, совсем щуплая, и тут же спряталась обратно.
— Это семья, — сказала Оля, заглядывая через плечо матери. — Мама с бельчатами. Они летом выводятся, а к зиме ещё вместе живут. Нам на биологии рассказывали, я ещё помню. Им вместе теплее.
— Три белки, — сказал Митя с таким восторгом, будто ему подарили велосипед. — Бабушка, у тебя на балконе три белки живут!
— Не на балконе, а на липе, — поправил Николай Иванович. — На балкон они только за прищепками ходят. Как в магазин.
Что нашлось под липой
После обеда Митя с дедом пошли вниз, к дереву. Валентина Петровна смотрела на них с балкона. Николай Иванович ходил вокруг ствола, задрав голову, а Митя ползал по снегу у корней и разгребал руками листья.
Вернулся он с полными карманами.
На кухонный стол легли деревянные половинки прищепок. Одиннадцать штук. Некоторые целые, только светлые с одного бока. Другие погрызенные по краю, с мелкими бороздками от зубов. Две были расщеплены почти в щепку.
— Под деревом лежали, — доложил Митя. — В листьях. Она, наверно, роняет. Несёт, несёт и роняет.
— Или лишние выбрасывает, — сказал Николай Иванович. — Что в дупло не влезло.
Валентина Петровна взяла одну половинку и повертела в пальцах. Её прищепка. Пять лет на этой верёвке, в мороз и в жару. Она достала с подоконника блюдце с пружинками и положила рядом. Девять пружинок, одиннадцать половинок.
— Ну хоть посчитали, — сказала она. — Остальное, видать, в хозяйстве.
Митя поднял голову.
— Бабушка, а ты на неё не сердишься?
Валентина Петровна подумала. Сорок прищепок, рулончик ленты, клубок хорошей деревенской шерсти, который дочь везла через полстраны. И ещё ей было стыдно за разговор на четвёртом этаже.
— Нет, — сказала она. — На неё не сержусь. Ей зимовать надо. Детей растить.
Пирог для четвёртого этажа
В воскресенье утром Валентина Петровна испекла пирог с яблоками. Большой, на целый противень, с решёткой из теста сверху. Завернула в полотенце и поднялась на четвёртый этаж.
Дверь опять открыла Лена. На этот раз без половника.
— Леночка, я извиниться, — сказала Валентина Петровна с порога. — И перед ребятами. Нашлась моя воровка. Белка это, из парка. Живёт в дупле на липе, под вашими окнами, считай. Прищепки грызёт, клубок унесла. А я на твоих мальчишек подумала.
Из комнаты выглянул Стёпа. Услышав слово «белка», он тут же оказался в коридоре. Следом подтянулся Гоша.
— Настоящая белка? — переспросил Стёпа. — Живая?
— Самая настоящая. И не одна, их там трое. Митя, мой внук, в бинокль видел.
— А можно посмотреть? — спросил Гоша, и в голосе у него больше не было никакой обиды.
— Можно, — сказала Валентина Петровна. — С моего балкона лучше всего видно. Приходите. Только тихо, а то спрячутся.
Через десять минут на балконе Глебовых стояли четверо мальчишек: Митя, Гоша, Стёпа и ещё приятель Сафоновых с пятого этажа, которого никто не звал, но который услышал. Бинокль передавали по кругу. Стёпа, когда до него дошла очередь, долго молчал, а потом сказал на весь балкон:
— Она на меня посмотрела! Прямо в бинокль!
Зоя Фёдоровна высунулась со своего балкона через перегородку, узнать, что за шум. Ей рассказали. Она выслушала, поджала губы и некоторое время молчала.
— Белка, значит, — сказала она наконец. — Ну, я так и думала, что тут что-то не то.
— Зоя, ты на мальчишек думала, — напомнила Валентина Петровна.
— Я версию выдвигала, — с достоинством ответила Зоя Фёдоровна. — А бинокль у вас один? Я бы тоже глянула.
Гостинцы на верёвке
Вечером на кухне держали совет.
— Подкармливать можно, — сказала Оля, листая что-то в телефоне. — Орехи, только несолёные и не жареные. Фундук, грецкие. Семечки сырые. Сушёные яблоки. Хлеб нельзя.
— У нас фундук есть, — оживилась Валентина Петровна. — Я на пирог покупала, полпачки осталось.
— А шерсть? — спросил Митя. — Ей же для гнезда. Давай ещё клубок дадим.
— Клубок нельзя, — неожиданно серьёзно сказал Николай Иванович. — Длинная нитка опасная. Запутается лапой, и всё. Я читал. Если давать, то коротенькие кусочки. С палец.
Так на балконной верёвке Глебовых появились гостинцы. Каждое утро Валентина Петровна защипывала на ней прищепками маленький холщовый мешочек с орехами, развязанный сверху, чтобы белке было удобно. А рядом, на отдельной прищепке, пучок серых шерстяных обрезков, нарезанных ровно с палец, как велел муж. Остатки той самой деревенской шерсти, из которой она всё-таки довязала Мите носки.
В следующие выходные Николай Иванович с Митей сколотили кормушку. Настоящую, из обрезков доски, с крышей, чтобы не заметало. Митя сам выбирал место, долго примерялся и в итоге упросил деда прибить её к липе на уровне вытянутой руки, со стороны парка, подальше от тропинки.
— Чтоб ей не надо было через весь двор бегать, — объяснил он. — Тут дупло, тут столовая. Удобно.
Белка освоила кормушку за два дня.
Утро в подъезде
К декабрю про белку знал весь подъезд.
По утрам, когда ещё темно и горят только фонари в парке, люди выходили на балконы с кружками. Зоя Фёдоровна, в шубе поверх халата, с биноклем, который ей подарил сын на Новый год досрочно, «раз уж мама теперь натуралист». Гоша со Стёпой перед школой, на минутку, в одних куртках, пока не загонит мать. Пожилая пара со второго этажа, которых Валентина Петровна раньше знала только в лицо, а теперь знала по именам. Даже мужчина с пятого, хмурый, который никогда ни с кем не здоровался, однажды крикнул сверху:
— Валентина Петровна! Рыжая ваша на кормушке, глядите!
Белка появлялась почти всегда в одно и то же время, около восьми. Спускалась по стволу короткими перебежками, замирая на каждой ветке, пробегала по длинной ветке до перил и привычно повисала на верёвке вниз головой. Выбирала орех. Иногда два. Шерсть брала не каждый день, но брала. Иногда, когда Валентина Петровна стояла совсем тихо, белка останавливалась на углу перил, в полуметре от неё, и смотрела. Как тогда, в первое снежное утро.
Деревянных прищепок у Валентины Петровны не осталось ни одной. Для белья она купила пластмассовые, яркие, на них теперь и сушила простыни. А потом зашла в хозяйственный ещё раз и взяла пачку деревянных, светлых, с тугими пружинками, точно таких же, как пять лет назад. Они висели на дальнем конце верёвки, ничем не занятые.
— Ты их чего не снимаешь? — спросил как-то Николай Иванович. — Растащит же.
— Пусть, — сказала Валентина Петровна и отпила чай из бокала с отбитой ручкой. — Я посчитала. Ей на зиму как раз хватит.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
