Пятый из десяти детей будайского бакалейщика, поехал в Вену учиться на военного юриста, через год сбежал на медицинский, а в 28 лет заставил врачей мыть руки хлоркой, и профессора над ним посмеялись 😯: Игнац Земмельвейс

Осенью 1846 года у ворот Венской больницы общего профиля случались сцены, которых молодой ассистент не мог забыть до конца жизни. Женщины на сносях падали на колени и умоляли не класть их в Первую акушерскую клинику. Куда угодно, только не туда. Во Вторую, к акушеркам.

Простые венки знали то, о чём профессора медицины предпочитали не говорить вслух. В Первой клинике роженицы умирали от родильной горячки в разы чаще, чем во Второй. А ведь обе клиники стояли под одной крышей, принимали одних и тех же бедных горожанок и разделялись, по сути, только тем, кто стоял у постели. В Первой учили будущих врачей. Во Второй учили акушерок.

Некоторые женщины рожали прямо на улице, по дороге в больницу, и потом говорили, что не успели доехать. Так они не попадали в страшную палату. Ассистента, которому выпало каждый день смотреть на это, звали Игнац Земмельвейс. Ему только что исполнилось двадцать восемь. Меньше чем через год он придумает простую вещь, которая потом спасёт несчётное число матерей. А ещё через два года ему не продлят контракт.

Лавка «У белого слона»

Игнац Филипп Земмельвейс родился 1 июля 1818 года в Табане, старом квартале Буды, у подножия крепостного холма. Тогда Буда была отдельным городом, а через Дунай от неё стоял Пешт. Будапештом они станут только через полвека.

Отец, Йозеф Земмельвейс, был торговцем. Родом он был из Айзенштадта, а в Буде в 1806 году получил права горожанина и открыл оптовую торговлю пряностями и колониальными товарами. Лавку назвали «У белого слона». Пряности, колониальные товары, всякая бакалея. Дело пошло, и к 1810 году Йозеф считался человеком зажиточным. Тогда же он женился на Терезии Мюллер, дочери каретного мастера.

Дом, где помещалась лавка и где жила семья, стоит до сих пор, на улице Апрод, 1–3. Сейчас в нём Музей истории медицины имени Земмельвейса.

Детей у Йозефа и Терезии было десять. Игнац родился пятым. В семье его звали коротко и ласково: Наци. По воспоминаниям тех, кто знал его ребёнком, мальчик рос весёлым и лёгким, его любили и сверстники, и учителя.

Дома говорили по-немецки, на дунайско-швабском наречии. Венцам этот выговор казался простонародным, совсем не похожим на немецкий столичных гостиных. Венгерский Игнац начал учить только в школе и всю жизнь владел им не слишком уверенно. Позже эта мелочь сыграет с ним злую шутку.

Отец хотел видеть его судьёй

Родители не жалели денег на учёбу. Детям лавочника хорошее образование открывало дорогу в круги, куда сам Йозеф попасть уже не мог. Игнац окончил католическую гимназию в Буде, потом год учился у монахов-цистерцианцев в Секешфехерваре, а затем два года слушал философию и право в Пештском университете.

Планы у отца были вполне определённые. Сын должен был стать военным юристом, судьёй при армии. Солидно, надёжно, с жалованьем и мундиром.

Осенью 1837 года девятнадцатилетний Игнац уехал в Вену, в один из лучших университетов империи, учиться на юриста.

Там всё и сломалось.

Урок анатомии

Однажды приятель позвал его с собой на лекцию по анатомии. Читал её профессор Йозеф Беррес, и в тот день он вскрывал тело перед студентами. Юрист Земмельвейс пришёл просто посмотреть.

Устройство человеческого тела поразило его настолько, что о военном суде он больше думать не мог. Через год, в 1838-м, он перевёлся на медицинский факультет. Русские биографии пишут, что юриспруденция надоела ему уже через несколько недель. Немецкие указывают сам год перехода, 1838-й. Так или иначе, право он бросил почти сразу, едва успев начать.

Что сказал на это отец-бакалейщик, история не сохранила.

Учился Игнац неровно. Пару лет, в 1839–1840 годах, он провёл дома, на медицинском отделении Пештского университета, а с 1841-го снова вернулся в Вену. Венский медицинский факультет тогда считался едва ли не лучшим в Европе.

Чужой среди своих

В Вене провинциальный акцент выдавал его с первой фразы. Сын лавочника из Буды говорил на швабском наречии, и венцы относились к этому с высокомерием. Среди венгров он тоже был не совсем своим: венгерский давался ему с трудом. Американский хирург и историк медицины Шервин Нуланд считал, что Земмельвейс с юности ощущал себя чужаком. И что именно поэтому он потом так боялся выступать с докладами и писать статьи.

Зато с учителями ему повезло. Патологоанатом Карл фон Рокитанский пускал студентов в прозекторскую, и Земмельвейс проводил там долгие часы. Терапевт Йозеф Шкода учил ставить диагноз методом исключения: перебирать причины одну за другой, пока не останется единственная. А дерматолог Фердинанд фон Гебра, всего на два года старше Игнаца, стал его ближайшим другом.

Был среди преподавателей и ещё один человек, которого Земмельвейс, по словам биографов, просто боготворил. Профессор судебной медицины Якоб Коллечка, тоже ученик Рокитанского. Земмельвейс мечтал работать под его началом.

Диссертация о жизни растений

В 1844 году двадцатишестилетний Земмельвейс получил степень доктора медицины. Забавная деталь: диссертацию он написал не о болезнях и не о родах, а о жизни растений. Она так и называлась, по-латыни, «Tractatus de vita plantarum». В том же году он получил диплом магистра акушерства, а в 1845-м ещё и степень доктора хирургии.

Место, которое никто не хотел

Молодой доктор мечтал о внутренней медицине. Он попросился ассистентом к Шкоде, но то место уже обещали другому. О патологии под началом Коллечки тоже ничего не вышло. Оставалось акушерство, которое в Вене считалось делом не слишком почётным.

1 июля 1846 года, ровно в свой двадцать восьмой день рождения, Игнац Земмельвейс стал первым ассистентом профессора Иоганна Клейна в Первой акушерской клинике Венской больницы. Должность была серьёзная, почти как у старшего ординатора: обходы, обучение студентов, отчёты, а в трудных случаях и сами роды.

Больница была огромная, одна из крупнейших в мире. Родов там принимали шесть-восемь тысяч в год. Рожали там в основном бедные горожанки, а на них учились студенты.

С 1840 года роженицы делились между двумя клиниками. В Первую ходили студенты-медики, будущие врачи. Во Вторую ходили ученицы-акушерки.

Цифры, от которых не спалось

Земмельвейс взялся за дело так, как его учил Шкода. Он поднял записи и стал считать.

С 1841 по 1846 год в Первой клинике родили 20 042 женщины, и 1989 из них умерли. Почти каждая десятая. Во Второй за те же шесть лет из 17 791 рожениц умерла 691. Меньше четырёх из ста. Разница в два с половиной раза.

А в 1846 году, когда Земмельвейс пришёл в клинику, вышло ещё страшнее. В Первой из 4010 рожениц умерли 459, это одиннадцать с лишним процентов. Во Второй из 3754 умерли 105, меньше трёх процентов. Вчетверо меньше.

Здесь стоит оговориться. В разных книгах про Земмельвейса проценты гуляют: где-то пишут о десяти процентах, где-то о двадцати, а русские источники упоминают и месяцы, когда умирала треть рожениц. Путаницы тут нет. Одни авторы берут среднее за много лет, другие самый чёрный год, третьи худший месяц. А в апреле 1847 года, например, в Первой клинике умерли 18,3 процента рожениц. Почти каждая пятая.

Сам Земмельвейс позже писал, что настоящие цифры были ещё выше. Во время вспышек умирающих женщин переводили в общие отделения больницы, и в отчёт клиники их смерти не попадали.

Чего только не проверяли

Тогдашняя медицина объясняла родильную горячку чем угодно. Дурным воздухом, «миазмами». Погодой. Испугом роженицы. Застоем молока. Волей Божьей. Каждый случай считали особенным, и единой причины никто не искал.

Земмельвейс начал исключать. Теснота? Нет, во Второй клинике людей было даже больше. Погода? Обе клиники стоят рядом, погода одна и та же. Он заметил, что во Второй рожают лёжа на боку, а в Первой на спине, и велел рожать на боку. Ничего не изменилось.

Под подозрение попал даже священник. Он шёл через палаты к умирающим и звонил в колокольчик. Женщины на соседних койках слышали этот звон и замирали от ужаса. Может быть, испуг и убивает? Проверили и это. Смертность осталась прежней.

Загадкой оставались и уличные роды. Женщины, родившие прямо на мостовой и привезённые в клинику уже после, горячкой почти не болели. Почему?

Биографы считают, что именно тогда Земмельвейс стал одержим этой загадкой. Он завёл подробнейшие таблицы. Он вскрывал умерших женщин в прозекторской у Рокитанского, а потом шёл на обход в родильные палаты. Каждое утро.

Пауза, которой он не хотел

Осенью 1846 года случилась неприятность. В клинику вернулся прежний ассистент, доктор Франц Брейт, которому продлили контракт, и Земмельвейсу пришлось уступить ему место. Русские биографы потом подметили любопытную вещь: пока его не было, смертность в Первой клинике снизилась. Брейт, в отличие от него, вскрытий не делал. Но тогда на эту деталь никто не обратил внимания.

В начале марта 1847 года Земмельвейс уехал с двумя коллегами в Венецию. Нужно было отдохнуть и хоть ненадолго выкинуть из головы таблицы с цифрами. Тем временем Брейт получил кафедру в Тюбингене, и место ассистента снова освободилось.

20 марта 1847 года Земмельвейс вернулся в Вену и опять принял Первую клинику. И первое, что ему сообщили, было известие о смерти Коллечки.

Порез на вскрытии

Профессор Якоб Коллечка умер 13 марта, пока Земмельвейс гулял по Венеции. Причина оказалась нелепой. Коллечка вскрывал тело вместе со студентами, и один из них случайно уколол его скальпелем в палец. Царапина пустяковая. Через несколько дней профессора не стало: заражение крови.

Для Земмельвейса это было горе. Но, как с ним бывало, горе он переживал за работой. Он попросил протокол вскрытия друга и сел его читать.

Читал и не верил глазам. Воспаление вен. Воспаление лимфатических сосудов. Гнойники в разных органах. Всё это он видел каждое утро в прозекторской, на телах женщин, умерших от родильной горячки. Картина совпадала почти в точности.

Значит, мужчина может умереть от той же болезни, что и роженица. Значит, это вовсе не какая-то «женская» хворь, вызванная испугом или молоком. Коллечку убило то, что попало в кровь с кончика ножа, перемазанного в прозекторской.

И тут Земмельвейс понял, что каждое утро сам приносит это в родильные палаты.

«Трупные частицы»

Теперь всё складывалось. Врачи и студенты Первой клиники начинали день в прозекторской. Вскрывали тела, в том числе тела женщин, умерших от той же горячки. Потом мыли руки обычным мылом, а бывало, и не мыли вовсе, и шли осматривать рожениц. Каждую женщину за время родов могли осмотреть врач и до десятка студентов.

Ученицы-акушерки во Второй клинике вскрытий не делали и к мёртвым телам не прикасались. Поэтому у них и умирали вчетверо реже. И поэтому женщины, родившие на улице, спасались: до них просто никто не успевал дотронуться.

Земмельвейс назвал виновника «трупными частицами». Что это такое, он объяснить не мог. Микробов тогда никто не связывал с болезнями, до работ Пастера оставались годы. Но объяснение было ему и не нужно. Ему нужно было, чтобы эти частицы перестали попадать с рук в родильные палаты.

Он давно замечал, что руки после прозекторской пахнут. Мыло этот запах не брало. Он стал пробовать разные растворы и выяснил, что лучше всего запах убивает хлор. Логика была простая: если исчезает запах, может быть, исчезает и то, что убивает.

Таз у входа

В середине мая 1847 года, по большинству источников 15-го числа, у входа в Первую клинику поставили таз с раствором хлорной извести. Сначала Земмельвейс пробовал хлорную воду, но известь оказалась дешевле. Правило было одно на всех: прежде чем подойти к роженице после прозекторской, руки нужно отмыть в хлорном растворе, а грязь из-под ногтей вычистить щёткой.

Студенты ворчали. Хлорка разъедала кожу, руки трескались, на мытьё уходило время. Но ассистент стоял на своём.

Результат пришёл быстро. В апреле, до нового правила, в клинике умерли 18,3 процента рожениц. В июне 2,2 процента. В июле 1,2. В августе 1,9. За считанные недели клиника, которой боялась вся Вена, сравнялась с соседней, акушерской.

Одна палата, двенадцать женщин

Осенью 1847 года случилась новая беда, и она многому его научила. В палату положили женщину с запущенной раковой опухолью. Её койка стояла первой, с неё начинался утренний обход. Врачи отмывали руки в хлорке перед обходом, а между пациентками споласкивали их уже обычным мылом.

Двенадцать женщин в этой палате заболели горячкой почти разом. Русские источники пишут, что умерли одиннадцать из них.

Земмельвейс сделал вывод сразу. Опасны не только мёртвые тела. Опасно любое гниющее, больное вещество, даже от живого человека. С тех пор руки мыли в хлорке перед каждым осмотром, а не только после прозекторской. В 1848 году в той же обработке стали держать и все инструменты, которые касались рожениц.

За весь 1848 год в Первой клинике родили 3556 женщин. Умерли 45. Это 1,27 процента. По сравнению с 1846 годом смертность упала примерно в девять раз, а по сравнению с чёрным апрелем 1847-го и того больше. Дважды, в марте и в августе 1848 года, впервые за много лет в клинике не умерла от горячки ни одна роженица. Только в марте там родили 276 женщин.

Обиженные джентльмены

Казалось бы, теперь его должны были носить на руках. Вышло наоборот.

Друг Гебра в декабре 1847-го и в апреле 1848-го напечатал о методе Земмельвейса в своём медицинском журнале. Гебра сравнивал это открытие с прививкой от оспы Эдварда Дженнера. Студенты Земмельвейса разослали письма руководителям крупных родильных домов Европы. О венских цифрах прочитали в Лондоне, в журнале «Ланцет».

Но большинство светил отнеслись к новости холодно, а кто-то и с насмешкой. Шотландец Джеймс Янг Симпсон, знаменитый акушер, ответил язвительным письмом: британцы, мол, и так давно считают горячку заразной, ничего нового венцы не открыли.

В Вене было ещё хуже. Профессор Клейн объяснял падение смертности новой системой вентиляции. Почтенные врачи обиделись всерьёз. Выходило, что они сами, своими руками, годами убивали женщин, которых брались спасать. Многие считали себя джентльменами, а у джентльмена руки не могут быть грязными. Принять правоту ассистента значило признать себя соучастником тысяч смертей. На это мало кто был готов.

А сам Земмельвейс молчал. Он не печатал статей и не выступал с докладами. За него писали друзья и ученики, а пересказы, как это бывает, путали главное. Историки до сих пор спорят, почему так вышло. Нуланд считал, что Земмельвейс стеснялся своего немецкого и боялся венской публики.

Контракт не продлили

Двухлетний контракт ассистента истекал весной 1849 года. На место подал прошение и другой кандидат, Карл Браун. Шкода, Рокитанский и большая часть факультета поддерживали Земмельвейса, но решал профессор Клейн. Он выбрал Брауна.

20 марта 1849 года тридцатилетний Земмельвейс покинул клинику.

Он просил дать ему хотя бы звание приват-доцента, чтобы преподавать. Ждать пришлось больше полутора лет. Друзья упросили его наконец выступить самому, и в 1850 году он рассказал о своём открытии перед Обществом врачей Вены. Доклад приняли хорошо.

Но когда в октябре 1850-го звание всё-таки дали, к нему приложили условия. Учить он мог только «теоретическому» акушерству. Без вскрытий. Без живых рожениц. На кожаных манекенах.

Через несколько дней Земмельвейс уехал из Вены домой, в Пешт. Уехал внезапно, не попрощавшись даже с Геброй и Рокитанским. Позже он объяснял, что не мог больше выносить венское медицинское начальство.

Бесплатная должность в больнице Святого Роха

Пешт встретил его, скорее всего, прохладно. Город только что пережил тяжёлые годы, и человека, приехавшего из Вены, здесь своим не считали.

Земмельвейс открыл частную практику. А ещё попросился в небольшую больницу Святого Роха заведовать родильным отделением. Бесплатно, на почётной должности, без жалованья. Ещё в 1850 году, едва вернувшись, он зашёл туда и увидел одну только что умершую женщину, одну в агонии и ещё четверых тяжелобольных. Отказывать ему больница не стала.

20 мая 1851 года тридцатидвухлетний доктор принял отделение. И сделал там то же, что в Вене: таз с хлорным раствором, мытьё перед каждым осмотром, чистые инструменты. С 1851 по 1855 год в отделении родили 933 женщины. От горячки умерли восемь. Меньше процента.

Сколько он там проработал, источники называют по-разному. Английские пишут, что шесть лет, до 1857-го. Русская Википедия называет 1855 год. Ясно одно: в 1855-м у него появилось дело поважнее.

Профессор

18 июля 1855 года тридцатисемилетний Земмельвейс стал профессором акушерства Пештского университета. Вышло это не без курьёза. На ту же кафедру претендовал всё тот же Карл Браун, его венский преемник, и венгерские коллеги отдали Брауну больше голосов. Но в Вене решение отменили: Браун не говорил по-венгерски. Сам Земмельвейс говорил на нём неважно, но всё-таки говорил.

В университетской клинике он снова ввёл хлорные омовения, и снова смертность упала.

В 1857 году его позвали профессором в Цюрих. Он отказался. В том же году он женился на Марии Вейденхофер, дочери пештского купца. Невеста была на девятнадцать лет моложе жениха. У них родились пятеро детей.

Книга и письма

Венская медицинская пресса тем временем продолжала над ним посмеиваться. В 1856 году его ассистент напечатал в «Венском медицинском еженедельнике» отчёт о блестящих пештских результатах. Редакция приписала к нему ехидное замечание: пора бы читателям перестать заблуждаться насчёт этих хлорных омовений.

Только тогда Земмельвейс наконец взялся за перо сам. В 1861 году вышла его книга «Этиология, сущность и профилактика родильной горячки». Почти пятьсот страниц, написанных тяжело и путано. Он разослал её ведущим акушерам Европы. Большинство её не прочло, а кто прочёл, ругал. Пражский акушер Брейский назвал книгу «Кораном родильной теологии».

Тогда Земмельвейс стал писать открытые письма. Сначала самым громким противникам, потом «всем профессорам акушерства». Тон становился всё резче. Одному из оппонентов он написал, что объявляет его «убийцей перед Богом и людьми», если тот продолжит учить студентов по-старому. Критиков он называл «Неронами от науки».

Себя он тоже не щадил. «Лишь Богу известно, сколько женщин я своими руками отправил в могилу раньше уготованного им срока», писал он о годах, когда сам ходил из прозекторской в родильную палату.

Слишком рано

В 1865 году Игнаца Земмельвейса не стало. Он умер под Веной 13 августа, ему было сорок семь лет.

Признание пришло позже, и пришло оно через других людей. Луи Пастер доказал, что болезни вызывают микробы, и «трупные частицы» наконец получили научное имя. А шотландский хирург Джозеф Листер с 1867 года стал печатать в «Ланцете» статьи об обеззараживании ран и рук, и хирурги постепенно приучились обеззараживать руки и инструменты. Часть историков медицины считает, что Листер знал о работах Земмельвейса и опирался на них.

В 1906 году в Будапеште поставили памятник с надписью «Спасителю матерей». Деньги на него собирали врачи со всего мира. В 1969 году его именем назвали медицинский университет в Будапеште. Дом на улице Апрод, где когда-то торговали пряностями «У белого слона», стал музеем истории медицины. А в 2013 году ЮНЕСКО внесло его работы о родильной горячке в реестр «Память мира».

Позже появилось даже выражение «рефлекс Земмельвейса». Так называют привычку отвергать новое знание только потому, что оно противоречит старому.

А начиналось всё с пятого ребёнка будайского бакалейщика. С мальчика, которого отец видел армейским судьёй. С юриста-первокурсника, которого приятель случайно затащил на вскрытие. И с таза хлорной воды у дверей клиники, где женщины на коленях просили только об одном: не класть их сюда.