Пятую весну подряд на балконе у Зинаиды Павловны звонит телефон. Трубки там нет, розетки тоже, а звонит.
Звонит скворец.
Зинаида Павловна Кормилицына, семьдесят один год, улица Заводская, дом четырнадцать, пятый этаж. Тридцать три года кассиром на вокзале, в окошке номер два, где продавали пригородные. Оттуда и вышла на пенсию, в пятьдесят пять, с грамотой, коробкой конфет «Птичье молоко» и привычкой пересчитывать сдачу два раза, даже в аптеке.
Балкон у Кормилицыных открытый, без стёкол. Виктор Семёнович, муж, сколько раз собирался его застеклить, столько раз и передумывал.
— Застеклю, и будет у тебя не балкон, а кладовка, — говорил он жене. — Лыжи туда, банки туда, покрышки. Знаю я, как это бывает.
Так и стоит открытый. Бетонная плита, железные перила, крашенные три раза в три разных зелёных цвета, и под облупившимся верхним слоем видно все три. Вдоль перил на проволоке висят длинные ящики с рассадой: помидоры «Бычье сердце», перец «Калифорнийское чудо», бархатцы для красоты. Стаканчики из-под кефира, подписанные шариковой ручкой. На полу пятилитровая бутылка с отстоянной водой и кружка с отбитой ручкой, которой Зинаида Павловна поливает.
А справа, на стене, почти под козырьком верхнего балкона, висит скворечник.
Прибил его Виктор Семёнович в апреле девяносто девятого года. Сделал из обрезков вагонки, которые остались от дачной веранды, крышу обил куском рубероида, леток высверлил коловоротом и потом полвечера шкурил края, чтобы птица не ободралась. Кронштейн согнул на заводе из полосы, в обед, на своём участке. Скворечник с тех пор ни разу не снимали, только в две тысячи двенадцатом Виктор Семёнович поменял на крыше рубероид, потому что старый потрескался.
Скворцы в нём селятся каждый год. Двадцать седьмую весну подряд.
Прилетают обычно в первых числах апреля. Первым всегда появляется самец, осматривает домик, лазит внутрь, выбрасывает оттуда прошлогоднюю труху, сидит на крыше и поёт так, будто это не скворечник из вагонки, а трёхкомнатная квартира с видом на реку.
— Опять твой квартирант въехал, — говорит Виктор Семёнович, когда слышит возню за стеной.
Слышит он, правда, всё хуже. Слуховой аппарат ему выписали ещё три года назад, а носит он его по большим праздникам и когда приезжает дочь.
В этом году скворец прилетал третьего апреля, в пятницу. Зинаида Павловна запомнила, потому что в тот день получала пенсию и шла с почты через двор.
Она подходила к подъезду, когда сверху, с пятого этажа, зазвонил телефон.
Звонил он громко, на весь двор, тем самым пищащим звоном, какой был у старых кнопочных трубок, когда ещё никто не ставил на звонок песни. Отрывисто, нота за нотой, как будто кто-то нажимал на клавиши.
На лавке у подъезда сидела соседка Тамара Ильинична Гусева из пятьдесят седьмой квартиры, балкон которой приходится через стенку от кормилицынского. Рядом с ней, болтая ногами, сидела внучка Вика, одиннадцать лет, с рюкзаком в виде кошачьей головы.
— Зин, иди скорее, тебе звонят, — сказала Тамара Ильинична и засмеялась первой.
— Баба Зина, это опять ваша птица! — закричала Вика и вскочила с лавки. — Она прилетела! Ба, ты слышишь, она прилетела!
Зинаида Павловна подняла голову. На перилах её балкона, между ящиками с рассадой, сидел скворец. Чёрный издали, а на солнце весь в зелёных и фиолетовых переливах, как бензиновое пятно на асфальте после дождя. Горло он распушил так, что перья стояли торчком, крылья приподнял и мелко-мелко ими трепетал, а клюв задрал в небо.
И из этого клюва шёл звонок.
— Пятый год уже, — сказала Тамара Ильинична, прикрывая глаза ладонью от солнца. — Я ж говорю, Зина, у тебя птица звонит. Ты ей хоть трубку возьми.
— Возьму, — ответила Зинаида Павловна. — Сейчас поднимусь и возьму.
Шутка эта во дворе жила уже пятый год.
Первый раз скворец зазвонил весной двадцать второго года. Тогда Зинаида Павловна полчаса ходила по квартире и искала, откуда звук. Проверила свой телефон, большой, с экраном, который дочь Ирина подарила ей на шестьдесят шесть лет. Проверила телефон Виктора Семёновича, хотя он у мужа звонил басом, на мотив «Подмосковных вечеров». Заглянула под диван. Вышла на лестничную площадку.
Звонок доносился с балкона.
На перилах сидел скворец и выдавал четыре ноты. Всего четыре, потом сбивался на свой обычный скрип и щёлканье, пощёлкивал клювом, а через минуту начинал опять: четыре ноты, пауза, скрип.
— Витя, — позвала она тогда мужа. — Витя, иди сюда, посмотри, что он делает.
Виктор Семёнович пришёл, постоял в дверях, приложил руку к уху.
— Поёт, — сказал он. — Ну. Скворец поёт, чего особенного.
— Он звонит, Витя. Как телефон.
— Мне отсюда не слышно, — ответил Виктор Семёнович и ушёл досматривать хоккей.
Про скворцов Зинаида Павловна знала то же, что и все во дворе. Что они передразнивают. Что у Гусевых на даче скворец лаял голосом их собаки Дины, хотя сама Дина всё то лето прожила в городе и на даче не показывалась. Что у кого-то в соседнем подъезде птица за окном мяукала. Поэтому звонку она удивилась, но не очень. Мало ли на свете телефонов. Где-то услышал, вот и повторяет.
Весной двадцать третьего скворец вернулся. Как Зинаида Павловна узнала, что это тот же, она объяснить не могла, а потом сообразила: у него на левом крыле, ближе к концу, было одно белое перо. Одно-единственное, будто кто-то мазнул мелом. Сидит скворец боком, и перо видно даже из кухни.
И звонил он в тот год уже не четырьмя нотами, а шестью.
В двадцать четвёртом было семь. В двадцать пятом семь с половиной: седьмую он вытягивал, а на восьмой хрипел и начинал заново.
Двор к этому привык. Дворник Равиль, проходя под балконом, хлопал себя по карманам куртки, потом поднимал голову и грозил скворцу пальцем. Почтальонша Лена однажды остановилась посреди дорожки и полезла в сумку за своей трубкой. Мальчишки из третьего подъезда пытались свистеть скворцу в ответ, и он на них даже не смотрел.
А Вика, внучка Тамары Ильиничны, приходила к бабушке по субботам и первым делом бежала на её балкон слушать через стенку.
— Баба Зина, а если он позвонит, а вы не ответите, он обидится? — спросила она прошлой весной, свесившись через перила так, что у Тамары Ильиничны из кухни донеслось «Вика, упадёшь!».
— Не обидится, — сказала Зинаида Павловна. — Он же не мне звонит.
— А кому?
— А это ты у него спроси.
Вика спросила. Скворец выдал шесть нот, почесал лапой голову и улетел на тополь.
Самой Зинаиде Павловне этот звонок все пять лет чем-то мешал. Не громкостью, к громкости она за тридцать три года на вокзале привыкла так, что могла спать под объявление о прибытии скорого. Мешало другое. Каждый раз, когда скворец заводил свои ноты, у неё внутри что-то дёргалось, как будто её окликнули по имени в толпе, а она обернулась и никого не увидела.
Мотив был знакомый. Это она понимала с первой весны.
Но знакомым мог оказаться любой звонок. За эти годы через её окошко на вокзале прошло, наверное, полгорода со своими трубками, и у каждого что-то пищало, играло, пиликало. Мелодия могла быть откуда угодно: из рекламы, из электрички, из чужого кармана.
Так она себе и объясняла. Пять лет.
В этом году всё шло как обычно. Третьего апреля скворец прилетел, выгреб из домика прошлогоднюю солому, два дня гонял с перил сороку и воробьёв, а на третий день привёл самочку, серенькую и неприметную. Зинаида Павловна насыпала на край ящика с бархатцами горсть изюма, как делала каждую весну, и отодвинула пятилитровку подальше от скворечника, чтобы не пугать птиц, когда поливает.
Звонил скворец по утрам, часов с шести, и под вечер, когда солнце заходило за соседнюю девятиэтажку и падало на балкон косой рыжей полосой.
Двадцать второго апреля, в среду, Зинаида Павловна вышла поливать рассаду в седьмом часу вечера.
Виктор Семёнович в комнате смотрел новости с такой громкостью, что было слышно на площадке. На плите доходила гречка под полотенцем. Во дворе Равиль сгребал в кучу прошлогодние листья, и пахло от этой кучи сыростью и дымом, хотя жечь он её не жёг.
Зинаида Павловна набрала в кружку воды из пятилитровки и наклонилась к помидорам. Рассада в этом году вытянулась, стебли тонкие, бледные, листья тянулись к перилам, к свету. Она подумала, что надо бы подсыпать земли и что на дачу перевозить в этом году будет рано, по ночам ещё до плюс трёх.
Скворец сидел на крыше своего домика.
Сначала он пощёлкал, поскрипел, как несмазанная дверь, изобразил что-то похожее на кошачье мяуканье. Потом замолчал. Распушил горло. Приподнял крылья, и белое перо на левом показалось из-под чёрных.
И зазвонил.
Одна нота, вторая, третья. Короткие, пищащие, с тем самым металлическим призвуком, какой бывает только у старых трубок. Четвёртая выше. Пятая и шестая быстро, почти слитно. Седьмая длинная.
Зинаида Павловна выпрямилась с кружкой в руке, ожидая привычного хрипа на восьмой.
Хрипа не было.
Восьмая нота вышла чистой. А девятая, последняя, прыгнула вверх, высоко и коротко, как будто кто-то в конце не удержался и нажал на кнопку лишний раз.
Потом скворец помолчал секунду и повторил всё с середины, с пятой ноты.
Кружка наклонилась у Зинаиды Павловны в руке. Вода полилась мимо стаканчика, по краю ящика, по бетону, прямо в тапок. Она этого не почувствовала.
Девятую ноту, ту, что вверх, она слышала раньше. Не в электричке и не в чужом кармане. Слышала сотни раз, тысячи, на этом самом балконе, каждое лето, пока не начинала просить: «Ну хватит уже, сделай потише».
И теперь она вспомнила, чей это был звонок.
Звонок был Павлика.
Павел Андреевич Сухоруков, внук, сын дочери Ирины. Назвали его в честь прадеда, отца Зинаиды Павловны, и в семье его с пелёнок звали только Павликом, хотя сейчас ему двадцать пять и ростом он на голову выше деда.
Каждое лето, с семи лет и до четырнадцати, Павлик жил у бабушки. Ирина с мужем работали посменно на комбинате, лагерь Павлик не любил и один раз оттуда даже сбежал, так что с первого июня его привозили на Заводскую с большой клетчатой сумкой, велосипедом без переднего крыла и списком от мамы, чего ему нельзя. Список Зинаида Павловна прикалывала магнитом к холодильнику и не читала.
А летом девятого года, когда Павлику было восемь, Ирина купила себе новый телефон, раскладушку, а старый отдала сыну.
Старый был серый, толстенький, с синеватым экраном и резиновыми кнопками, «Нокия». Батарея в нём держала по четыре дня, а уронить его можно было хоть с пятого этажа. Павлик однажды это и проверил, случайно, когда махал с балкона деду: телефон вылетел из руки, стукнулся о козырёк подъезда, и дед потом нашёл его в клумбе целым, только задняя крышка отскочила в сторону.
Звонить с этой трубки Павлику было особенно некому. Маме вечером, деду, когда тот задерживался в гараже. Зато в телефоне был «Композитор».
Зинаида Павловна до сих пор не понимала, как это устроено. Павлик ей объяснял раз десять: там нажимаешь цифры, и каждая цифра это нота, единица «до», двойка «ре», звёздочка делает длиннее, решётка выше. Набираешь, сохраняешь, ставишь на звонок. Она кивала и не понимала всё равно.
Павлик просидел над этим «Композитором» всё лето девятого года. Сидел на балконе на табуретке, поджав одну ногу, и тыкал в кнопки. Телефон пищал. Павлик стирал и набирал заново. Пищал опять.
— Павлуш, ты бы на улицу сходил, — говорила Зинаида Павловна, выглядывая из кухни. — Мальчишки в футбол играют.
— Ба, подожди, у меня тут последняя нота не такая, — отвечал Павлик и не поднимал головы.
К августу мелодия была готова. Девять нот. Четвёртая выше других, пятая и шестая быстро, седьмая длинная, а последняя, девятая, прыгала вверх так высоко, что у Зинаиды Павловны каждый раз подкатывало к зубам.
— Это что за песня? — спросила она тогда.
— Это не песня, это моя, — сказал Павлик с гордостью. — Я сам сочинил. Она называется «Балкон».
— Почему «Балкон»?
— Потому что я её тут сочинил, — объяснил он так, будто бабушка спросила очевидную вещь.
И поставил «Балкон» себе на звонок.
С того августа и до конца лета четырнадцатого года «Балкон» звучал на Заводской по сто раз на дню. Звонила Ирина, звонил Виктор Семёнович, звонил друг Павлика Димка из второго подъезда, у которого был такой же телефон. А когда никто не звонил, Павлик ставил мелодию на прослушивание и крутил её просто так, сидя на табуретке у перил и глядя, как во дворе гоняют мяч.
Если последнюю ноту по привычке нажать ещё раз, мелодия запускалась опять, с середины. Павлик так делал всегда, и всегда с середины.
— Сделай потише, — просила Зинаида Павловна.
— Ба, так тише нельзя, у неё громкость одна.
— Тогда унеси в комнату.
— В комнате не так звучит, — говорил Павлик и оставался на балконе.
На балконе же, над его головой, в скворечнике из вагонки, каждое лето сидели скворцы. Первый выводок к июню обычно уже вылетал и перебирался в тополя, а второй пищал из летка до середины июля. Старшие скворцы ходили по перилам, чистили клювы о край ящика с бархатцами и слушали, как на табуретке под ними пищит «Балкон».
Никому тогда в голову не приходило, что они слушают.
Летом пятнадцатого года Павлику подарили смартфон, и «Нокия» осталась у бабушки. Сначала лежала на подоконнике, потом переехала в ящик серванта, к квитанциям за свет, запасным очкам и коробке с пуговицами. А ещё через год Павлик перестал приезжать на всё лето. Сначала на две недели, потом на выходные, потом поступил в политехнический и уехал в большой город за тысячу двести километров от Заводской улицы.
Всё это Зинаида Павловна вспомнила, стоя с пустой кружкой над мокрым тапком. За одну минуту, пока скворец на крыше скворечника переводил дух.
Потом он заиграл «Балкон» опять. С середины, с пятой ноты.
— Витя! — крикнула она в комнату, не оборачиваясь. — Витя, выключи телевизор!
Виктор Семёнович телевизор не выключил, потому что не услышал. Пришлось идти в комнату, брать пульт и нажимать красную кнопку самой.
— Ты что, Зин? — удивился Виктор Семёнович. — Там про погоду сейчас будет.
— Надень аппарат.
— Зачем?
— Витя, надень аппарат и пойдём на балкон. Пожалуйста.
Муж посмотрел на неё внимательно. «Пожалуйста» Зинаида Павловна говорила ему редко, и всегда по делу. Он пошёл в спальню, долго искал футляр в тумбочке, потом так же долго вставлял слуховой аппарат в ухо, морщась и бормоча, что эта штука свистит.
На балконе было тихо. Скворец сидел на крыше домика и чистил под крылом.
— Ну? — спросил Виктор Семёнович.
— Подожди, — сказала Зинаида Павловна.
Ждали минут пять. Виктор Семёнович переминался в тапках, трогал пальцем землю в стаканчиках и говорил, что перец в этом году хилый. Внизу Равиль закончил с листьями и ушёл в подсобку. Со стороны гаражей залаяла собака.
Скворец распушил горло.
Один, два, три, четыре выше, пять-шесть быстро, семь длинная, восемь. Девять вверх.
Виктор Семёнович перестал трогать землю.
— Это же… — начал он и не договорил.
— Это «Балкон», Витя, — сказала Зинаида Павловна. — Павликов «Балкон».
Виктор Семёнович долго молчал. Потом снял кепку, хотя на балконе её не носил, а просто держал в руке, и зачем-то пригладил волосы.
— Быть не может, — сказал он. — Это сколько лет-то прошло. Пятнадцать?
— Семнадцать, как он её сочинил. И двенадцать, как перестал играть.
— Так этого скворца тогда и на свете не было.
— Не было, — согласилась Зинаида Павловна. — А звонит.
Вечером, после гречки, она выдвинула ящик серванта и перебирала квитанции, пока не нашла на самом дне серую «Нокию». Задняя крышка держалась на кусочке синей изоленты. Экран был тёмный. Зарядка, как ни странно, нашлась там же, в пакетике из-под гречки, аккуратно свёрнутая колечком, и Зинаида Павловна вспомнила, что сворачивала её сама, в пятнадцатом году, когда убирала телефон с подоконника.
Штекер влез в гнездо с трудом. Зарядку воткнули в розетку за телевизором, и Виктор Семёнович сел рядом в кресло, будто телефон мог без присмотра куда-то уйти.
— Не включится, — сказал он. — Батарея сдохла давно. Одиннадцать лет лежит.
— Посмотрим, — ответила Зинаида Павловна.
Через сорок минут на тёмном экране появилась полоска зарядки. Узкая, мигающая.
Включить телефон они не решились до утра.
Утром Зинаида Павловна встала в половине шестого, раньше будильника, и первым делом пошла к розетке. Полоска заполнилась. Она нажала и держала кнопку наверху, как когда-то показывал Павлик, и телефон дрогнул в руке, экран засветился синим, и на нём появились две руки, тянущиеся друг к другу.
Пин-код, к счастью, не спросил.
В «Мелодиях», в самом низу списка, после всяких «Звонок 1» и «Звонок 2», стояла строчка: «Балкон».
Зинаида Павловна вынесла телефон на балкон. Было прохладно, пахло мокрым асфальтом, над девятиэтажкой напротив небо только начинало розоветь. Скворец сидел на перилах, возле ящика с бархатцами, и доклёвывал вчерашний изюм. Самочка возилась внутри скворечника, слышно было, как она скребётся.
Зинаида Павловна нажала «Прослушать».
Телефон запищал. Одна, две, три, четыре выше. Громко, на весь пустой двор, как тогда.
Скворец поднял голову. Замер. Повернул её сначала одним глазом к телефону, потом другим, и белое перо на левом крыле дрогнуло.
На девятой ноте Зинаида Павловна, как Павлик, нажала кнопку ещё раз, и мелодия пошла с середины.
Скворец распушил горло, приподнял крылья и затрепетал ими, будто замёрз. И выдал «Балкон» в ответ. Всё целиком, все девять нот, и последнюю вверх, и сразу, без паузы, повторил с пятой.
Потом ещё раз. И ещё.
Зинаида Павловна стояла у перил в халате и шерстяных носках и держала «Нокию» обеими руками. Из-за стенки, с балкона пятьдесят седьмой квартиры, выглянула Тамара Ильинична в бигуди.
— Зин, ты чего в такую рань? — спросила она шёпотом. — Он у тебя уже с телефоном разговаривает?
— Разговаривает, Тома, — ответила Зинаида Павловна и почему-то засмеялась, хотя глаза у неё были мокрые. — Разговаривает.
Сказать бы Павлику. Это была первая мысль, с которой Зинаида Павловна вернулась в комнату. Позвонить и рассказать: так и так, Павлуша, твой «Балкон» живёт, скворцы его выучили, стоит на перилах и звонит на весь двор.
И на этой мысли она села на диван и так и осталась сидеть с «Нокией» на коленях.
Звонить Павлику было не так просто, как когда-то в девятом году.
Два с лишним года назад, на Новый год, они поссорились. Не насмерть, без битой посуды, но так, что с тех пор Павлик звонил бабушке два раза в год, на день рождения в ноябре и тридцать первого декабря, и каждый разговор укладывался в три минуты: «Ба, с праздником, здоровья, как дед, ну давай, пока».
Началось всё с работы. Павлик окончил политехнический, как хотела семья, летом двадцать второго, с красным дипломом, и год с лишним проработал инженером-проектировщиком в конторе, которая проектировала вентиляцию для торговых центров. Зарплату платили хорошую. Ирина хвасталась сыном на комбинате, Зинаида Павловна хвасталась им Тамаре Ильиничне, а Виктор Семёнович ничего не говорил, но фотографию внука в пиджаке с дипломом поставил в сервант за стекло.
А осенью двадцать третьего Павлик с работы ушёл. Устроился в маленькую студию, которая делала компьютерные игры, и стал там заниматься звуком. Шаги, двери, выстрелы, пение птиц в игровом лесу, писк кнопок в меню. Денег поначалу получал вдвое меньше.
Узнали об этом у Кормилицыных только тридцать первого декабря, когда Павлик приехал на праздник к матери, а наутро первого января все пришли к деду с бабушкой на Заводскую доедать салаты.
За столом Ирина и рассказала. Думала, наверное, что Павлик уже сам сказал.
Зинаида Павловна до сих пор помнила, как положила вилку на край тарелки. Холодец стоял посреди стола, Виктор Семёнович как раз тянулся к хрену.
— Это что же получается, — сказала она тогда. — Четыре года учился, диплом красный, дед в сервант поставил, а теперь будешь в игрушки пищалки делать?
— Ба, это не пищалки. Это профессия, — ответил Павлик. Тихо ответил, он всегда говорил тихо, когда обижался.
— Профессия у деда была. Тридцать восемь лет у станка, руки вон какие. А это баловство, Паша. Ты в восемь лет в телефоне пищал и в двадцать два пищишь.
Этого говорить было не надо. Она поняла это ещё до того, как договорила, по тому, как у Павлика дёрнулась щека. Но слово уже вылетело.
Павлик встал из-за стола, аккуратно придвинул стул обратно, сказал «спасибо, всё было очень вкусно» и ушёл в прихожую одеваться. Ирина побежала за ним. Виктор Семёнович так и остался с ложкой хрена в руке.
— Зачем ты так, Зина, — сказал он потом, когда хлопнула дверь.
— А что я такого сказала? — ответила она. — Правду сказала.
Вечером того же дня Павлик уехал обратно в свой большой город, на два дня раньше, чем собирался.
Потом, конечно, всё как-то сгладилось. Ирина мирила, передавала приветы в обе стороны, возила фотографии. Павлик прислал бабушке на восьмое марта открытку, электронную, с тюльпанами. Зинаида Павловна ответила «спасибо». Первой извиняться она не стала: всю жизнь считала, что старшим извиняться перед младшими не положено, а если положено, то пусть младшие хотя бы сделают вид, что не обиделись.
Павлик вид не делал. Звонил на праздники, говорил три минуты.
Вот и получалось, что позвонить внуку ни с того ни с сего, в обычный четверг, и сказать ему «твоя мелодия живёт» Зинаида Павловна не могла. Что он ответит? «Ага, ба, круто, ну давай». Или ещё хуже, помолчит в трубку.
Два дня «Нокия» пролежала на подоконнике рядом с кактусом.
В субботу пришла Вика.
К бабушке её привезли в десять утра, и уже в пять минут одиннадцатого она звонила в дверь пятьдесят восьмой квартиры.
— Баба Зина, ба сказала, у вас скворец с телефоном переговаривается! — выпалила она на пороге. — Можно посмотреть? Ну пожалуйста!
Зинаида Павловна пустила её на балкон и показала «Нокию».
Вика взяла телефон так осторожно, как берут в музее вещь, которую трогать нельзя.
— Это что, кнопочный? Настоящий? — спросила она. — А где тут интернет?
— Интернета тут нет, — ответила Зинаида Павловна. — Тут есть «Балкон».
Она нажала «Прослушать». Скворец отозвался через полминуты, с крыши домика, чисто и все девять нот, и Вика взвизгнула так, что с тополя снялись воробьи.
— Он повторяет! Баба Зина, он правда повторяет!
— Повторяет.
— А он её откуда знает?
Зинаида Павловна рассказала. Про Павлика на табуретке, про «Композитор», про девять нот и про то, что эту мелодию, кроме Павлика, никто на свете не сочинял, и ни в одном другом телефоне её быть не могло.
Вика слушала, открыв рот. Потом вытащила из кармана свой телефон, большой, в чехле с блёстками, и начала что-то быстро набирать.
— Сейчас, — сказала она. — Сейчас найду.
Нашла она минут через пять. Прочитала вслух, запинаясь на длинных словах, что скворцы умеют перенимать чужие звуки: голоса других птиц, скрип дверей, автомобильную сигнализацию и звонки мобильных телефонов. Что молодые скворцы учатся песне у старших, у отцов и соседей, и что звук, однажды попавший в песню, может передаваться от птицы к птице ещё много лет, даже когда того, что его издавало, давно рядом нет.
— Значит, он у папы выучил, — сказала Вика. — А папа у своего папы. А тот у Павлика.
— Выходит, так, — согласилась Зинаида Павловна.
— А Павлик знает?
Зинаида Павловна не ответила.
— Баба Зина, а вы ему расскажите! — сказала Вика. — Он же обрадуется. Вот представьте: вы сочинили песню, а её через сто лет скворцы поют.
— Не через сто, через семнадцать.
— Всё равно!
— Не знаю, Вика, — сказала Зинаида Павловна и отвернулась к рассаде. — Мы с ним давно не разговариваем толком.
Вика подумала. Думала она всегда с серьёзным видом, морща нос.
— А не надо разговаривать, — сказала она наконец. — Вы ему запишите. И отправьте. Без слов. Он сам поймёт.
Зинаида Павловна посмотрела на неё.
— Как это, запишите?
— Ну голосовое! Или видео. Вот дайте ваш телефон, я покажу.
Записывать решили вечером, когда скворец обычно звонил чаще. Вика договорилась с Тамарой Ильиничной, что задержится у бабы Зины до восьми, и Тамара Ильинична, пожав плечами, согласилась, только велела не висеть на перилах.
«Нокию» на запись брать не стали. Вика сказала, что так нечестно и что Павлик должен услышать одного скворца, без подсказки.
В седьмом часу солнце опять упало на балкон рыжей полосой. Зинаида Павловна и Вика сидели на двух табуретках в дверях, чтобы не спугнуть, и Вика держала бабушкин телефон с включённой записью, уперев локти в колени.
Скворец долго не начинал. Щёлкал. Изображал сороку. Один раз очень похоже скрипнул, как скрипит дверь в подвал у Равиля. Слетал на тополь, вернулся с чем-то в клюве и полез в скворечник.
— Может, он сегодня не будет, — прошептала Вика через двадцать минут.
— Будет, — ответила Зинаида Павловна. — Сиди тихо.
Скворец вылез из летка, сел на крышу и распушил горло.
Вика затаила дыхание так, что у неё покраснели уши.
Девять нот. И с середины. И ещё раз с середины.
Запись вышла одна минута и сорок секунд. На ней было слышно ещё Равиля, который внизу ругался на кого-то из-за машины, и как в самом конце Вика не выдержала и сказала «ура» шёпотом.
— Это вырезать надо, — расстроилась она.
— Не надо, — сказала Зинаида Павловна. — Пусть будет.
Отправлять Вика показывала долго. Как найти Павлика в списке, как нажать на скрепку, как выбрать видео. Зинаида Павловна слушала, кивала и два раза нажимала не туда.
— А подписать? — спросила Вика, когда видео уже стояло в окошке и оставалось только нажать на синюю стрелку. — Напишите хоть что-нибудь. «Привет, Павлик, это бабушка».
Зинаида Павловна подержала палец над экраном и убрала руку.
— Потом, — сказала она. — Ты иди, Вика, тебя бабушка ждёт. Я сама отправлю, ты мне всё показала.
Вика ушла недовольная, три раза оглянувшись в дверях.
Написать хотелось много. Что она тогда, первого января, была неправа. Что дед до сих пор держит его фотографию в серванте, а рядом поставил вырезку из газеты, где его студию один раз упомянули в заметке про молодых разработчиков, Ирина привезла. Что «пищалки» оказались живучее, чем всё, что она за свою жизнь сказала.
Ничего из этого на экран не помещалось.
Зинаида Павловна просидела над телефоном до темноты, открывая то видео, то список, куда нажимать, который Вика записала ей на листке крупными печатными буквами. Два раза начинала печатать «Павлуша» и два раза стирала.
— Без подписи, — сказала она наконец пустой кухне.
И нажала синюю стрелку.
Было двадцать пятое апреля, суббота, девять часов сорок минут вечера.
Под видео появилась одна серая галочка. Потом вторая.
Синими они не стали ни в десять, ни в одиннадцать.
Виктор Семёнович лёг в одиннадцать, как всегда. Зинаида Павловна посидела на кухне, выпила валерьянки, хотя обычно не пила, и в половине первого тоже легла. Телефон положила на тумбочку экраном вверх.
Галочки стали синими в час сорок ночи. Это она увидела, потому что не спала.
Ответа не пришло.
Не пришло его и в два. И в три. В четыре Зинаида Павловна встала, пошла на кухню, поставила чайник и сказала сама себе вслух, негромко, чтобы не разбудить мужа, что ну и ладно. Послушал, и хорошо. Значит, послушал.
В шесть на балконе зазвонил скворец.
А в семь двенадцать, когда она мыла чашку, на тумбочке в спальне зазвонил её телефон.
На экране было написано «Павлик». С фотографией, которую Ирина когда-то поставила сама: Павлику там лет двенадцать, он в панамке и с удочкой.
Зинаида Павловна вытерла руки о фартук, потом ещё раз о полотенце и только потом взяла трубку.
— Алло, — сказала она.
В трубке помолчали. Слышно было, как где-то далеко, в большом городе, по улице проехала машина.
— Ба, — сказал Павлик. Голос у него был хриплый, как будто он тоже не спал. — Ба, это что было?
— Скворец, Павлуша.
— Какой скворец?
— Наш. С балкона. Который в дедовом скворечнике.
Павлик опять помолчал.
— Ба, это «Балкон», — сказал он. — Это же мой «Балкон». Девять нот. Я его после первого класса на «Нокии» набивал. Там в конце ещё нота вверх, я её всё лето переделывал.
— Я знаю, Павлуша. Я помню.
— Откуда он его знает? Ба, я ночью в наушниках раз пятьдесят прослушал. Я думал, мне кажется. Я потом на студийных мониторах включил, спектр посмотрел. Это он. Там на восьмой ноте даже призвук тот же, как у динамика «Нокии». Он и это скопировал.
И Павлик вдруг заговорил так, как говорил когда-то в девять лет, если его не перебивать: быстро, взахлёб, перескакивая. Что он три года назад читал статью, как в Австралии птицы повторяют звуки фотоаппаратов и бензопил. Что скворцы в Европе до сих пор поют сигнализации, которые давно сняли с машин. Что звук может жить в песне у птиц десятилетиями, если птенцы продолжают его учить. Что он никогда, ни разу в жизни не думал, что это может случиться с его собственной мелодией.
Зинаида Павловна слушала и не перебивала.
— Ба, — сказал он наконец и остановился. — А ты почему ничего не написала? Там даже подписи не было. Я сначала решил, что это Вика какая-то соседская балуется с твоего телефона. Там же в конце кто-то «ура» говорит.
— Это Вика и говорит, — сказала Зинаида Павловна. — Тамарина внучка.
— А написать?
Зинаида Павловна села на край кровати. Виктор Семёнович рядом повернулся во сне и натянул одеяло на ухо.
— Не знала, что написать, Павлуша, — сказала она. — Тут много надо было писать. Про Новый год. Про то, что я тогда за столом сказала.
В трубке стало тихо.
— Я тогда неправа была, — сказала Зинаида Павловна. — Ты прости меня. Старая я, глупая, про пищалки эти. Я не со зла, я от страха, что ты хорошее место бросил. А оно вон как. Семнадцать лет прошло, а твою пищалку весь двор знает. Равиль каждое утро по карманам хлопает.
Павлик засмеялся. Коротко, в нос, и сразу замолчал.
— Ба, — сказал он. — Ты тоже меня прости. Я же тогда встал и ушёл. И звонил потом по три минуты. Мне всё казалось, ты первая должна позвонить. А ты не звонишь. Ну и я не звоню.
— Вот и дозвонились, — сказала Зинаида Павловна.
— Через скворца.
— Через скворца.
Разговаривали они в то утро пятьдесят две минуты. Зинаида Павловна потом посмотрела в телефоне, специально. Про работу Павлика, про игру, которую его студия выпускает осенью, про то, что там есть лес и в этом лесу поют птицы, и все эти голоса записывал он сам, ездил с микрофоном за город в пять утра. Про Алину, девушку, с которой он живёт уже год и которую ни дед, ни бабушка ещё не видели. Про рассаду, про то, что перец в этом году хилый. Про деда и его аппарат.
— Ба, — сказал Павлик под конец. — А он долго ещё будет звонить? Скворец?
— До середины лета, наверное. Пока второй выводок не вылетит.
— Я приеду, — сказал Павлик. — Возьму отпуск и приеду. С микрофоном. Мне надо это записать нормально, ба, не на телефон. Можно?
Зинаида Павловна посмотрела на дверь балкона. Сквозь стекло видно было, как скворец сидит на перилах и держит в клюве какую-то соломинку.
— Можно, — сказала она. — Спрашиваешь ещё.
Приехал Павлик двадцать девятого мая, в пятницу, вечерним поездом.
Встречать поехал Виктор Семёнович. Аппарат он надел ещё с утра и весь день ходил в нём, не жалуясь, что свистит. Зинаида Павловна с утра напекла пирожков с капустой и с яйцом, два противня, хотя Ирина по телефону уверяла, что Павлик теперь ест мало и вообще следит за питанием.
Алину Павлик привёз с собой. Высокая, в очках, с короткой стрижкой и рюкзаком, на котором висел маленький резиновый скворец, купленный, как она потом призналась, на вокзале специально. В прихожей она разулась, поставила туфли носками к стене и первым делом спросила, можно ли посмотреть на балкон.
Павлик вошёл следом, с огромным жёстким чехлом на плече, в котором оказался микрофон на длинной палке, и сумкой с проводами. На пороге он остановился и оглядел прихожую так, будто сравнивал с чем-то в памяти. Та же вешалка с оленьими рогами. Тот же половик. На холодильнике под тем же магнитом, где когда-то висел мамин список, теперь висел рецепт кабачковой икры.
— Ба, — сказал он и нагнулся, потому что бабушка доставала ему теперь до плеча.
Зинаида Павловна обняла его и долго не отпускала. Павлик пах поездом и чужим одеколоном.
— Вырос, — сказала она ему в куртку.
— Ба, мне двадцать пять.
— Всё равно вырос.
Пирожки съели за один вечер почти все. Павлик ел молча и много, и Ирина, приехавшая к ужину, посмотрела на это и ничего про питание не сказала.
Скворец в тот вечер не звонил. Птенцы в скворечнике уже пищали, и родители с утра до ночи носили им червяков, так что было не до песен.
— Утром будет, — сказала Зинаида Павловна. — С шести.
Утром Павлик встал в половине пятого.
Зинаида Павловна слышала, как он осторожно, стараясь не скрипеть, ходит по комнате, как расстёгивает молнии на чехле, как на балконе тихо стукает о бетон металлическая ножка. Она полежала, послушала и встала тоже.
На балконе было серо и зябко. Над девятиэтажкой только начинало светлеть. Павлик сидел на той же табуретке, что и семнадцать лет назад, поджав одну ногу, в наушниках, и держал перед собой микрофон в пушистом чехле, направив его на скворечник. Рассаду на дачу давно увезли, и вдоль перил стояли пустые ящики с землёй.
Зинаида Павловна вынесла ему кружку чая и плед. Павлик кивнул, не снимая наушников, и показал пальцем: тихо.
Она села на вторую табуретку, в дверях.
В десять минут шестого скворец вылез из летка и сел на крышу домика. Встряхнулся. Пощёлкал. Изобразил сороку, скрип двери, что-то вроде кошки. Павлик не шевелился.
Потом скворец распушил горло, приподнял крылья, и белое перо на левом показалось из-под чёрных.
Один, два, три. Четыре выше. Пять-шесть быстро. Семь длинная. Восемь.
Девять вверх.
И с середины. С пятой ноты. Как всегда.
Павлик не двигался, пока скворец не замолчал и не улетел на тополь. Потом осторожно положил микрофон на колени и снял наушники. Лицо у него было мокрое, и он даже не пытался это спрятать.
— Ба, — сказал он шёпотом. — Он с середины повторяет.
— Повторяет.
— Это же я так делал. Я кнопку второй раз жал. Он и это выучил.
— Выучил, Павлуша. Они тут всё лето под тобой сидели. Слушали.
Павлик покачал головой и засмеялся, тихо, чтобы не спугнуть.
К семи на балкон вышел Виктор Семёнович. В аппарате, в тренировочных штанах и с «Нокией» в руке, которую он тайком от жены вечером опять поставил заряжаться.
— Дай-ка, — сказал он внуку и протянул трубку. — Покажи ему, как надо. Чтоб не забыл.
Павлик взял «Нокию», повертел в руках, погладил изоленту на задней крышке. Нашёл «Балкон». Нажал «Прослушать».
Телефон запищал на весь двор. Скворец на тополе поднял голову.
Внизу, у подъезда, Равиль, который как раз выносил мешки с мусором, остановился, похлопал себя по карманам и поднял голову к пятому этажу. Увидел на балконе троих, двух стариков и высокого парня с серой «Нокией», и узнал, кажется, не сразу.
— Паша? — крикнул он снизу. — Сухоруков? Это ты, что ли, пять лет мне звонил?
— Я, дядь Равиль! — крикнул Павлик в ответ. — Простите!
Равиль махнул рукой и пошёл к бакам, качая головой.
А скворец слетел с тополя на перила, прямо к ящикам с землёй, распушил горло и ответил «Балконом», девятью нотами, и последней вверх.
Запись, которую Павлик сделал в то утро, он забрал в игру, которую его студия выпускает этой осенью. В том самом лесу, где поют птицы. Если подойти там к одному старому дереву, объяснял Павлик, и постоять под ним тихо, то с верхней ветки прозвенит девять нот, и последняя вверх. Больше нигде в игре этого звука нет.
Зинаида Павловна в игры, конечно, не играет, но Павлик прислал ей видео, где видно дерево и слышно звонок, и она показала его Тамаре Ильиничне, Вике и Равилю.
Уехал Павлик через неделю. Обещал приехать в августе, на золотую свадьбу деда с бабушкой, и приехал, вместе с Алиной и с тортом, который вёз в поезде на коленях полтора суток.
А «Нокию» он оставил на Заводской. Сказал, что так правильно и что «Балкон» должен жить там, где его сочинили.
Теперь она лежит не в ящике серванта, а на подоконнике у балконной двери, рядом с кактусом, и раз в месяц Виктор Семёнович ставит её заряжаться. В первых числах апреля, когда скворец с белым пером опять выгребет из домика прошлогоднюю солому, Зинаида Павловна собирается вынести её на балкон и включить «Балкон» один раз. Для птенцов, чтобы тоже выучили.
А Павлику она звонит уже не по праздникам. Просто когда захочется. И говорят они давно не по три минуты.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
