Семь десять
Мусоровоз приезжал во двор на улице Чапаева в семь десять. Не в семь ноль пять и не в четверть восьмого, а ровно в семь десять, так что по нему можно было ставить часы. Сначала из-за угла соседней пятиэтажки доносился низкий рокот дизеля, потом шипели тормоза, потом в окнах второго этажа начинали дрожать стёкла. Машина была оранжевая, высокая, с квадратной кабиной и тяжёлым кузовом, который сзади раскрывался, как пасть. Она останавливалась у контейнерной площадки возле торца дома, напарник водителя выкатывал баки, цеплял их к подъёмнику, и баки взлетали вверх, переворачивались и с грохотом опрокидывались внутрь.
Мише было пять лет. В сентябре он узнал про семь десять и с тех пор ни одного утра не пропустил.
Это вышло случайно. Наталья, его мама, в тот день проспала, металась по квартире с расчёской в одной руке и Мишиными колготками в другой, и ей было не до сына. Миша залез на подоконник в большой комнате, чтобы посмотреть, не идёт ли дождь, и увидел машину. Оранжевую, как апельсин, как жилет дорожного рабочего, как фломастер, которым в садике рисуют солнце. Баки взлетали в воздух. Что-то внутри кузова гудело и двигалось. Человек в кабине сидел высоко, выше всех людей, которых Миша видел в жизни.
— Мам! — закричал он. — Мам, иди сюда, тут такое!
— Миша, слезь немедленно, — сказала Наталья, вбегая в комнату с одним накрашенным глазом. — Ты же упадёшь.
— Не упаду. Смотри, она их ест!
Наталья посмотрела. Мусоровоз как раз опрокинул в себя последний бак и задним ходом отъезжал от площадки, пикая на весь двор. Ничего особенного она в нём не увидела. Мусоровоз как мусоровоз. Но Миша стоял на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, и лицо у него было такое, будто он смотрел салют.
На следующее утро он проснулся в семь без будильника. Сам натянул колготки, сам пришёл на кухню и спросил, сколько времени. Наталья сказала, что без пяти семь. Миша кивнул и пошёл в большую комнату. Через пятнадцать минут она нашла его на подоконнике.
Так и повелось.
Подоконник в большой комнате был широкий, старый, ещё с тех времён, когда дома строили с толстыми стенами. Андрей, Мишин папа, ещё летом собирался заменить окно на пластиковое, но руки не дошли, и рама осталась деревянная, крашенная в белый, с форточкой и шпингалетами. Наталья подстелила на подоконник сложенное вчетверо одеяло, чтобы не дуло по ногам, а Андрей прикрутил к раме снизу дополнительную ручку, такую, чтобы её нельзя было открыть детской рукой. После этого Наталья перестала вскакивать от каждого Мишиного шага к окну.
Андрей уходил на работу в шесть: он был слесарем в трамвайном депо, а депо было на другом конце города. Поэтому семь десять было делом Натальи и Миши. Наталья в это время варила кашу, заплетала себе хвост и искала вторую Мишину варежку. Миша стоял на подоконнике в пижаме с ракетами и ждал.
Через неделю он начал махать.
Сначала одной рукой, неуверенно, как машут незнакомым. Потом двумя. Потом он придумал махать всей ладонью, широко, от плеча, так что пижамный рукав съезжал до локтя. Мусоровоз приезжал, баки взлетали, мусоровоз уезжал. Мишу никто не замечал.
— Мам, он меня не видит, — сказал Миша однажды за кашей.
— Кто?
— Водитель.
— Миш, у него работа, — сказала Наталья. — Он на баки смотрит, а не на окна. Ему некогда.
— А если я свет включу?
— Не надо свет. Ешь.
Миша включил свет на следующее утро, пока она была в ванной. Стоял на подоконнике, освещённый сзади люстрой, как маленький памятник, и махал. Наталья вышла, увидела, ахнула и погасила люстру.
— Миша, люди же смотрят, — шёпотом сказала она. — Весь двор видит, что ты в пижаме.
— Пусть смотрят, — сказал Миша, не оборачиваясь. — Я же не им машу.
Человек в кабине
Водителя звали Валерий Степанович Кожин. Ему было пятьдесят восемь лет, и тридцать один из них он возил мусор.
В автопарке его уважали и немного побаивались. Он был сухой, жилистый, с седым ёжиком и тяжёлыми руками, говорил мало, а улыбался ещё меньше. Молодые водители знали: если Степаныч сказал, что у машины стучит подшипник, значит, стучит, даже если никто, кроме него, этого не слышит. Если Степаныч сказал, что на Чапаева в семь десять, значит, в семь десять, хоть потоп. Он ни разу за тридцать один год не опоздал на маршрут и ни разу не уехал с площадки, оставив хоть один пакет на земле.
Напарник у него в тот год был новый. Денис, двадцать три года, после армии, высокий, весёлый, с наушником в одном ухе, который Валерий Степанович велел вынимать на маршруте. Денис выкатывал баки, цеплял их к подъёмнику, подбирал то, что выпало, и болтал. Валерий Степанович слушал вполуха и в ответ хмыкал.
Мишу первым заметил Денис.
— Степаныч, глянь, — сказал он однажды в конце сентября, забираясь в кабину. — Второй этаж, третье окно. Пацан машет.
— Пусть машет, — сказал Валерий Степанович и включил передачу.
— Да он каждый день машет! Я уже неделю смотрю. В пижаме стоит, как часовой.
— Ремень пристегни.
Денис пристегнулся, высунул руку в окно и помахал в ответ. Миша на подоконнике подпрыгнул. Это Валерий Степанович видел краем глаза, но ничего не сказал. Он развернул машину, выехал со двора и до следующего адреса молчал.
Ему никто никогда не махал. Он однажды сам об этом подумал, ночью, когда не спалось. За тридцать один год ему грозили кулаком, когда он перегораживал выезд со двора. На него кричали с балконов, когда баки громыхали в шесть утра. Ему писали жалобы, что после него у площадки остаётся мокрое пятно и пахнет. Одна женщина в девяносто восьмом году вылила на капот чайник воды, потому что он, видите ли, разбудил ребёнка. А махать ему не махал никто. Мусоровоз вообще такая машина, которую люди стараются не замечать. Приехал, увёз, и хорошо.
Денис махал Мише каждое утро. Миша махал Денису. Валерий Степанович делал вид, что его это не касается.
Так прошёл октябрь. В начале ноября Денис заболел и неделю сидел на больничном. Вместо него Валерию Степановичу дали другого напарника, пожилого и молчаливого, который в окна не смотрел вообще. В первое утро Валерий Степанович въехал во двор на Чапаева, остановился у площадки и, сам не зная зачем, поднял глаза на второй этаж.
Пацан стоял на подоконнике. В тёмном окне, без света, только серый силуэт в пижаме. Махал. Махал машине, в которой не было Дениса, и, кажется, ему было совершенно всё равно, кто там внутри. Он махал мусоровозу.
Валерий Степанович посидел, глядя на него, пока напарник возился с баками. Потом, когда последний бак встал на место и напарник залез в кабину, он положил ладонь на руль и два раза коротко нажал на сигнал.
Гудок у мусоровоза был басовитый, как у парохода. Он раскатился по двору, отскочил от стены соседней пятиэтажки и вернулся. На подоконнике пацан замер. Потом подскочил так, что Валерий Степанович на секунду испугался за стекло, и замахал обеими руками сразу.
— Ты чего? — спросил напарник.
— Ничего, — сказал Валерий Степанович. — Проверка звукового сигнала.
Два коротких
В квартире на втором этаже в то утро стоял такой визг, что соседка снизу постучала по батарее.
— Мама! Мама! Он мне! Он мне погудел! — Миша спрыгнул с подоконника прямо на одеяло, с одеяла на пол и побежал на кухню. — Ты слышала?! Два раза!
— Слышала, — сказала Наталья. Она стояла у плиты и смотрела в окно кухни, которое тоже выходило во двор. Оранжевая машина медленно выруливала со двора, мигая жёлтым фонарём на крыше. — Миш, может, он не тебе.
— Мне! — твёрдо сказал Миша. — Больше никто не махал.
С этого дня мусоровоз сигналил каждое утро. Два коротких гудка, ровно в семь десять, после того как последний бак опрокидывался в кузов. Денис вернулся с больничного, узнал новость и полдня не мог успокоиться.
— Степаныч, ты что, оттаял? — спросил он, заглядывая Валерию Степановичу в лицо, будто проверял температуру.
— Ремень, — сказал Валерий Степанович.
Наталья поначалу стеснялась. Она понимала, что двор слышит. Что в семь десять половина дома ещё спит, а вторая половина собирается на работу, и всем им каждое утро дважды гудит мусоровоз, потому что её сын стоит на подоконнике в пижаме с ракетами. Она пыталась объяснить это Мише, но Миша не понимал, что тут такого. Человек ему машет. Человек ему гудит. Это же хорошо.
— Это хорошо, — соглашалась Наталья. — Но людям мешает.
— Каким людям?
— Которые спят.
— В семь десять уже никто не спит, — сказал Миша с полной уверенностью человека, который сам встаёт в семь.
В одном Наталья точно не ошиблась: людям мешало. Двор терпел ноябрь, декабрь и январь, а в феврале терпение кончилось. Первой заговорила Зоя Аркадьевна с третьего этажа, прямо над ними. Зоя Аркадьевна работала ночным вахтёром в общежитии медколледжа, сменами через двое суток, и после смены приходила домой как раз к семи. В семь она ложилась. В семь десять ей гудел мусоровоз.
— Наташа, я тебя прошу, поговори ты со своим, — сказала она однажды у почтовых ящиков, кутаясь в пуховый платок. — Я понимаю, ребёнок. Я всё понимаю. Но я с ночи. У меня только глаза закрылись, и бах, пароход.
— Зоя Аркадьевна, я поговорю, — сказала Наталья, краснея. — Простите, ради бога.
— Да ты-то тут при чём, — вздохнула Зоя Аркадьевна. — Это водитель дурака валяет. Ему-то что, он погудел и уехал.
Вторым был Олег Борисович с первого этажа. Олег Борисович был человек основательный. Он вёл домовой чат, следил за показаниями общедомовых счётчиков и знал телефон управляющей компании наизусть. В чате он написал коротко: «Соседи, кого ещё беспокоят звуковые сигналы мусоровоза в 7:10? Предлагаю коллективное обращение». За день под сообщением набралось одиннадцать ответов. Кто-то писал, что из-за гудка просыпается младенец. Кто-то, что кот после гудка полчаса сидит под ванной. Кто-то просто ставил плюс.
Наталья читала чат, сидя на краю ванны, и чувствовала себя так, будто это она лично каждое утро в семь десять встаёт под окнами и гудит в трубу.
Жалоба
В конце февраля обращение в управляющую компанию Олег Борисович отнёс лично, в двух экземплярах, с подписями девяти квартир. Наталья его не подписывала, её никто и не просил. Но фамилию свою она там нашла. Олег Борисович, человек основательный, указал причину: «Водитель подаёт звуковые сигналы, по-видимому, ребёнку из кв. 7, что не является производственной необходимостью».
Управляющая компания переслала бумагу региональному оператору, региональный оператор переслал её в автопарк. В автопарке бумага легла на стол диспетчеру Ирине Викторовне.
Ирина Викторовна сидела в диспетчерской двадцать два года. Она знала всех водителей по голосу в рации, по походке в коридоре и по тому, как они хлопают дверью кабины. Жалобы на мусоровозы ей приходили каждую неделю. Перегородил проезд. Не забрал крупногабарит. Пролил. Опоздал. Разбудил. Жалобу на Кожина она получила впервые за всё время, что здесь работала, и прочитала её два раза, прежде чем поверила.
— Валерий Степанович, зайдите, — сказала она в рацию вечером, когда машины возвращались в парк.
Он зашёл, снял шапку и остановился у двери. Ирина Викторовна протянула ему листок. Он прочитал, не меняясь в лице, положил листок обратно на стол.
— Гудишь, значит, — сказала Ирина Викторовна.
— Гужу, — согласился Валерий Степанович.
— Ребёнку?
— Пацану. Он машет.
Ирина Викторовна посмотрела на него поверх очков. За двадцать два года она не помнила, чтобы Кожин сказал хоть одно лишнее слово, и уж тем более, чтобы он кому-то гудел.
— Степаныч, я ж тебя не ругаю, — сказала она мягче. — Но люди пишут. Там у них женщина с ночной смены, младенец, коты под ванной. Гудеть нельзя. Ты же сам знаешь.
— Знаю, — сказал Валерий Степанович. Надел шапку и ушёл.
На следующее утро мусоровоз приехал во двор на Чапаева в семь десять. Баки взлетели, перевернулись, опустились. Машина постояла у площадки, рыкнула мотором и уехала. Гудка не было.
Миша стоял на подоконнике и махал. Он махал, пока машина разворачивалась, пока она выезжала со двора, пока её оранжевый бок мелькал за деревьями у соседнего дома. Потом он ещё постоял, глядя на пустой поворот. И только потом слез.
— Он меня не увидел, — сказал он Наталье на кухне. — Сегодня темно было.
Наталья ничего не ответила. Она уже прочитала в чате сообщение Олега Борисовича: «Обращение рассмотрено, водителю сделано замечание». Под сообщением стояли четыре плюса и один смайлик с поднятым большим пальцем.
Назавтра гудка тоже не было. И через день. Миша вставал в семь, натягивал колготки, приходил на подоконник и махал. Машина приезжала и уезжала молча. Наталья заметила, что Миша теперь машет дольше, чем раньше, и как будто сильнее, и что машет он уже не водителю, а самой машине, как машут поезду, который точно не остановится.
На четвёртый день она увидела, что из кабины, когда машина разворачивалась, на секунду высунулась рука в рабочей перчатке. Поднялась и опустилась. Миша этого не заметил, было ещё темно. А она заметила и почему-то весь день потом об этом думала.
Звонок в автопарк
В пятницу вечером, уложив Мишу, Наталья нашла в интернете телефон автопарка. Андрей, увидев, что она делает, отложил телефон.
— Наташ, ты чего? — спросил он. — Там уже всё решили. Не гудит и не гудит.
— Вот именно, — сказала Наталья. — Человеку из-за нас замечание влепили. Из-за моего сына. А он ничего плохого не сделал.
— Ты хочешь, чтобы он опять гудел?
— Я хочу извиниться, — сказала Наталья. — Перед ним. Он-то тут ни при чём.
Она позвонила в понедельник утром, после того как отвела Мишу в садик. Трубку сняла женщина с низким прокуренным голосом.
— Диспетчерская, слушаю.
— Здравствуйте, — сказала Наталья и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. — Простите, пожалуйста. Я по поводу жалобы. На водителя, который на Чапаева гудел. Я мама того мальчика.
В трубке помолчали.
— Того, который машет? — спросила женщина.
— Того, — сказала Наталья. — Я хотела сказать, что водитель не виноват. Это мой сын его… ну, вроде как раззадорил. Он каждое утро стоит на окне. С сентября. Ему пять лет, у него эта машина как… я не знаю, как самое главное в жизни. Он уже и в садике всем рассказал, что у него знакомый водитель. И если водителю из-за нас попало, то это несправедливо. Вот. Передайте ему, пожалуйста, если можно, что мы извиняемся.
— Мальчика как зовут? — спросила женщина после паузы.
— Миша.
— А лет, вы сказали, пять?
— Пять. В четверг шесть будет, — сказала Наталья и засмеялась от неловкости. — Он, кстати, торт заказал в виде мусоровоза. Оранжевого. Я уже не знаю, где такой искать.
В трубке что-то зашуршало, будто человек на том конце что-то записывал.
— В четверг, — повторила женщина. — Хорошо. Я передам.
— Спасибо, — сказала Наталья. — Простите ещё раз.
Она повесила трубку и сразу пожалела, что сказала про торт. Глупо вышло. Взрослая женщина звонит в автопарк и рассказывает про торт.
Четверг
В четверг Миша проснулся в шесть сорок, потому что ему было шесть лет и он не мог больше лежать. Андрей перед уходом на работу оставил на кухонном столе коробку, перевязанную лентой, с запиской «Не открывать до вечера», и Миша полчаса ходил вокруг неё кругами, а потом вспомнил, сколько времени, и побежал на подоконник.
Было ещё темно. Март в том году выдался холодный, во дворе лежал серый ноздреватый снег, а у подъезда наледь, которую дворник посыпал песком. Наталья поставила чайник, накинула халат поверх ночной рубашки и пошла смотреть вместе с сыном. Ей хотелось, чтобы хоть сегодня машина погудела. Она понимала, что не погудит.
В семь десять из-за угла пятиэтажки донёсся рокот дизеля. Оранжевая машина въехала во двор, мигая жёлтым фонарём. Миша замахал.
Машина не повернула к площадке.
Она проехала мимо контейнеров, мимо гаражей, медленно, на первой передаче, переваливаясь через наледь, и остановилась прямо под их окнами, у подъезда, так близко, что Наталья видела, как от выхлопа поднимается пар. Мотор продолжал работать. Гудка не было.
Дверь кабины открылась, и из неё вылез водитель. Наталья впервые увидела его целиком. Он был невысокий, седой, в тёмной рабочей куртке и оранжевом жилете с серебристыми полосами. В руке он держал что-то вроде пакета. Он постоял секунду, глядя на номера квартир у двери подъезда, потом подошёл к домофону и нажал кнопки.
В прихожей зазвонила трубка.
Миша на подоконнике обернулся и посмотрел на маму круглыми глазами. Наталья стояла посреди комнаты в халате и не двигалась. В окне над ними, это она услышала, со скрипом открылась форточка: Зоя Аркадьевна, которая только что пришла с ночной смены, высунулась посмотреть, что происходит.
Трубка звонила.
— Мам, — шёпотом сказал Миша. — Это он.
Наталья подошла к двери и сняла трубку.
— Да? — сказала она.
— Наталья? — спросил хриплый мужской голос. — Это водитель. С мусоровоза. Спуститесь, пожалуйста. С Мишей. Только оденьте его, там скользко.
Жилет
Они спустились через четыре минуты. Наталья так и не сняла халат, просто надела поверх пуховик и сунула ноги в сапоги. Миша был в куртке, застёгнутой не на те пуговицы, в шапке набекрень и в пижамных штанах с ракетами, торчащих из-под куртки.
Валерий Степанович стоял у подъезда. В кабине мусоровоза, в открытой двери, сидел Денис и улыбался так широко, что было видно издалека.
— Здравствуйте, — сказал Валерий Степанович Наталье. Потом опустил глаза на Мишу и некоторое время молча на него смотрел. Миша смотрел на него. Ни тот, ни другой ничего не говорил.
— Ну, — сказал наконец Валерий Степанович. — С днём рождения, Михаил.
И протянул пакет.
Миша взял его обеими руками, но открыть не смог, потому что руки не слушались. Наталья помогла. В пакете был оранжевый жилет. Настоящий, сигнальный, из плотной ткани, с двумя серебристыми полосами поперёк груди и спины, на липучках по бокам. Такой же, как у водителя. Только маленький.
— Это Ирина Викторовна шила, — сказал Валерий Степанович, обращаясь почему-то к Наталье. — Диспетчер наша. Из взрослого. Полосы я сам перешивал, она с ними не умеет. Липучки тоже. Неровно вышло.
— Ровно, — сказала Наталья, у которой вдруг защипало в носу.
Миша надел жилет прямо поверх куртки. Жилет был ему чуть велик, на вырост, и доходил почти до колен. Миша опустил голову и посмотрел на полосы. Полосы светились в свете подъездного фонаря.
— А это правда как у тебя? — спросил он у Валерия Степановича.
— Правда, — сказал Валерий Степанович. — Пошли.
Он взял Мишу за руку, огромной ладонью в рабочей перчатке, и повёл к задней части машины. Наталья пошла следом. Денис спрыгнул из кабины. Сзади у мусоровоза, сбоку от кузова, была панель управления с несколькими большими кнопками. Валерий Степанович поднял Мишу, посадил себе на согнутое колено, придерживая за жилет.
— Вот эта, — сказал он, показав на зелёную кнопку. — Это пресс. Нажимаешь, плита идёт и уминает. Только когда я скажу. Денис, отойди от кузова.
— Отошёл, — сказал Денис, отступив на три шага и подняв руки.
— Жми, — сказал Валерий Степанович.
Миша нажал. Внутри кузова что-то загудело, глухо и мощно, лязгнуло железо, и тяжёлая плита медленно поползла, сминая всё, что было внутри. Машина под ними дрогнула. Миша не дышал. Валерий Степанович держал его за жилет и смотрел не на пресс, а на него.
— Всё, — сказал он, когда плита встала. — Отпускай. Молодец. Ровно отработал.
Миша слез с колена, повернулся к маме и ничего не смог сказать. Только показал рукой на машину, потом на жилет, потом снова на машину.
Наталья подняла голову. В окнах дома стояли люди. Человек десять, не меньше. Кто в халате, кто уже одетый на работу. Зоя Аркадьевна в форточке третьего этажа. Кто-то на первом этаже отодвинул занавеску и придерживал её рукой, и Наталья узнала Олега Борисовича.
Валерий Степанович тоже их увидел. Он постоял, посмотрел на окна, а потом подошёл к подъезду и поднял голову к форточке на третьем этаже.
— Вы извините, — сказал он громко, но ровно. — За гудки. Больше не буду.
Зоя Аркадьевна долго молчала. Потом сказала, так же громко:
— Ой, да гуди уже. Только один раз. Я под один раз засну.
В окне первого этажа занавеска опустилась.
Один короткий
С того четверга мусоровоз гудел во дворе на Чапаева один раз. Коротко, ровно в семь десять. Больше жалоб в управляющую компанию не поступало. Миша ходил в жилете в садик до самого лета, а летом жилет повесили на гвоздь у окна в большой комнате, и он висел там, выгорая на солнце, ещё много лет.
Валерий Степанович отработал на маршруте ещё три года и ушёл на пенсию. Последний раз он погудел на Чапаева в пятницу, в конце августа. Мише было тогда девять, и на подоконник он уже не залезал, а просто открыл окно.
Через одиннадцать лет, в июне, в диспетчерскую автопарка зашёл высокий парень с паспортом и направлением из транспортного техникума на летнюю практику. Ирина Викторовна, совсем седая, но всё на том же месте, посмотрела в паспорт, потом на парня, потом снова в паспорт.
— Чапаева, семь? — спросила она.
— Квартира семь, — сказал Михаил и покраснел.
Ирина Викторовна сняла очки, вытерла их краем кофты и сказала, что Степаныч по пятницам заходит к механикам, и пусть только попробует Михаил не дождаться пятницы.
Его поставили напарником к молодому водителю на северный маршрут. В первое утро, в семь двадцать, они въехали во двор незнакомой пятиэтажки. Михаил выкатил баки, зацепил, проследил, как они взлетели и опрокинулись. Потом поднял голову.
На втором этаже, в тёмном окне, стояла девочка лет четырёх. В пижаме. И махала мусоровозу двумя руками.
Михаил залез в кабину и пристегнулся.
— Погуди, — сказал он водителю. — Один раз. Коротко.
— Зачем? — удивился водитель.
— Надо, — сказал Михаил. — Потом расскажу.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
