В половине восьмого утра на площадь перед Домом культуры задом сдал грузовик-манипулятор с жёлтой стрелой. Егор Ефимов, который возил по району дрова и газосиликатные блоки, вылез из кабины, подёргал стропы и махнул рукой. Тыква оторвалась от кузова, качнулась и медленно поплыла над головами к деревянному поддону в самом конце тыквенного ряда.
Ряд в этом году вышел длинный, одиннадцать тыкв. Круглые рыжие «Мускатные», серо-голубые «Зимние сладкие», полосатая «чалма», похожая на шапку звездочёта. Посередине, на почётном месте, лежала тыква Валентины Петровны Ерохиной: ярко-оранжевая, гладкая, хоть сейчас на открытку. Девяносто шесть килограммов. Ерохина брала первое место пять лет подряд, а в позапрошлом году поставила рекорд района, сто двенадцать.
Надина тыква опустилась на поддон и осела, как мешок с зерном. Бледная, лососево-розовая, вся в буграх и складках, она была шире поддона и доставала Наде до пояса. Народ потянулся смотреть. Кто-то присвистнул, кто-то постучал по боку костяшками, как стучат в дверь. Мальчишки сразу полезли фотографироваться.
Один бок у тыквы был странный. От земли почти до макушки он весь был в ромбиках, вдавленных в кожуру, ровных, одинаковых, каждый со спичечный коробок. Как будто тыкву пекли в огромной вафельнице. Посреди ромбиков сидела непонятная вмятинка, похожая на узелок.
— Это что у неё, вафля? — спросил кто-то из толпы.
— Это забор, — ответила Надя и больше ничего объяснять не стала.
Люба Елисеева, вторая повариха из школьной столовой, сунула ей в руки крышку от термоса с горячим чаем.
— Пей, — сказала Люба. — Ты с пяти утра на ногах. И не гляди ты на неё так, никуда твоя тыква не денется.
Надя глядела не на тыкву. Она глядела на Ерохину. Та стояла у своей девяносто шестой, сложив руки на животе, и рассматривала ромбики очень внимательно, прищурив один глаз.
Год назад на этой же площади Наде Елагиной было не до чая. Она привезла на ярмарку три свои тыквы, по восемь-девять килограммов, и поставила их на общий стол в номинации «Урожай моего огорода». Ерохина в тот день получала пятую грамоту. Взяла микрофон, поблагодарила жюри, а потом, возвращаясь на место, остановилась у Надиного стола.
— А у Елагиной не тыквы, а мячики для пинг-понга, — сказала она в микрофон. — Тыкву, Надежда, растить надо, а не ждать, пока сама вырастет.
Площадь засмеялась. Не зло, по-ярмарочному. Надя тоже улыбнулась, как будто ей было смешно, сложила тыквы в сумку на колёсиках и ушла раньше, чем начали раздавать призы.
Наде было сорок четыре года. Двадцать второй год она работала поваром в школьной столовой и каждое утро в шесть тридцать ставила на плиту кашу на триста двенадцать детей. Жила одна в доме на Садовой, в котором выросла, держала кур, огород и баню, которую топила по субботам.
В тот же вечер, сидя на кухне с телефоном, она нашла форум, где люди со всей страны растили тыквы по двести и по триста килограммов. А на форуме нашла коллекционера, который продавал семена сорта «Атлантический гигант». Поштучно, по шестьсот рублей за семечко. Надя заказала три. Тысяча восемьсот рублей, полторы смены в столовой.
Семена пришли в марте в маленьком бумажном конверте, каждое в отдельном пакетике. Плоские, белые, величиной с ноготь большого пальца. Два из трёх проклюнулись на подоконнике в торфяных стаканчиках. Надя оставила росток посильнее, а второй отдала Любе. Любин через месяц съели слизни.
Сажать тыкву было некуда, кроме одного места. Огород у Нади был узкий, тянулся от дома к речке, и с утра до вечера солнце стояло только на полосе вдоль правой межи. По правой меже шёл забор Петра Ильича Ершова.
Ершову было шестьдесят семь. Тридцать четыре года он проработал геодезистом в изыскательской партии, мерил трассы под дороги и линии электропередачи по всей области, а выйдя на пенсию, стал мерить всё, до чего дотягивался. Картошку сажал по шнуру. Дрова складывал по уровню. Забор из сетки-рабицы с ячейкой в пять сантиметров красил в зелёный раз в три года, и стоял этот забор по отвесу, без единого прогиба.
Только в одном месте, на высоте колена, сетку стягивала скрутка из алюминиевой проволоки. В шестнадцатом году через забор прорвалась коза Ерохиной, Зорька, и за одно утро объела у Ершова всю капусту. Ершов дыру скрутил проволокой, а Ерохиной вручил письменную претензию на трёх листах, с расчётом ущерба по рыночной цене капусты. Про эту претензию на Садовой рассказывали до сих пор.
В конце мая, когда Надя копала у забора лунку размером с ванну и засыпала в неё два мешка перегноя, Ершов вышел на свою сторону и долго смотрел.
— Это что будет? — спросил он.
— Тыква, — ответила Надя.
— Большая?
— Большая.
Ершов перевёл взгляд с лунки на свою картошку, которая начиналась сразу за сеткой.
— Ко мне полезет — отрублю, — сказал он. — Что на моей стороне, то моё.
Полезла она в середине июня. Плети у «Атлантического гиганта» прибавляли по тридцать сантиметров в сутки, и самая длинная из них нырнула под сетку, будто её туда позвали, и улеглась поверх ершовской картошки.
Двадцать седьмого июня, в субботу, Ершов постучал в Надину калитку. В руке у него был прозрачный файлик, а в файлике лист, отпечатанный на старом струйном принтере, с фотографией. На фотографии лежала плеть, рядом стояла полосатая красно-белая геодезическая рейка, а к рейке была прислонена картонка, на которой фломастером было выведено «27.06».
Сверху крупными буквами шло: «ПРЕТЕНЗИЯ. Плеть тыквы длиной 2 м 40 см заходит на мой участок на 1 м 85 см и повреждает посадки картофеля. Требую устранить в течение трёх суток. Ершов П. И.»
— Вы это серьёзно, Пётр Ильич? — спросила Надя.
— Второй экземпляр у меня, — ответил Ершов. — В архиве.
Плеть Надя развернула в тот же вечер, осторожно, чтобы не сломать, и пришпилила к земле на своей стороне проволочными скобками. А претензию в субботу сунула в банную печку на растопку. Бумага занялась сразу и прогорела с синеватым краем, от принтерной краски.
На форуме Надя вычитала, что на гигантском сорте оставляют одну тыкву, а остальные завязи обрывают, иначе куст не вытянет. Лучшая завязь сидела на главной плети, в трёх метрах от корня, и, как назло, у самого забора, сантиметрах в десяти от сетки. Двигать её было рано, а потом стало поздно. В начале июля при школе открылся летний лагерь, столовая кормила детей три раза в день, и Надя неделю приходила домой только спать. Когда она в первый выходной вышла на огород, тыква размером с хороший арбуз уже лежала боком на сетке.
Надя присела, обхватила её обеими руками и потянула на себя. Плодоножка скрипнула, как мокрый кожаный ремень. Надя отпустила. На форуме про это писали отдельно, большими буквами: прирос плод, не трогайте, оторвёте.
— Ничего, — сказала она тыкве. — Как-нибудь уживёмся.
В июле тыква пошла в рост. Надя вставала в четыре сорок и до работы выливала под корень бочку воды, двести литров, подсыпала под тыкву речной песок, чтобы снизу не прела, а от полуденного солнца укрывала её старой простынёй. Люба носила ей из столовой картофельные очистки на компост, по два ведра в день. На кухне тыкву прозвали Валентиной Петровной.
— Как там наша Валентина Петровна? — спрашивала по утрам Люба, завязывая фартук. — Растёт?
— Растёт, — отвечала Надя. — Злее настоящей.
Тыква росла, а забор Ершова гнулся. Одиннадцатого июля Ершов принёс вторую претензию: «Плод тыквы упирается в ограждение. Отклонение сетки от вертикали 3 см. Обхват плода 94 см». На фотографии опять стояла рейка, а у рейки картонка с датой. Двадцать пятого июля отклонение было семь сантиметров, а обхват метр семьдесят восемь. Ершов мерил на совесть, рулеткой и отвесом, и приходил через каждые две недели, всегда в субботу, всегда в одиннадцать.
— Убери её от забора, — сказал он через сетку, отдавая третий файлик.
— Как я её уберу? — спросила Надя. — Она приросла. Оторвётся.
— А мне что, новый забор ставить?
— Подоприте со своей стороны, — сказала Надя. — Колышком.
— Ещё чего, — ответил Ершов. — Твоя тыква, ты и подпирай.
— Так подпирать-то с вашей стороны надо!
— Значит, не подпирай, — сказал Ершов и ушёл в дом.
В августе под сетку полезли боковые плети, и Ершов перестал носить про них бумаги. Однажды утром Надя вышла на огород и увидела, что всё, что заходило на его сторону, обрублено лопатой. Ровно по линии забора, как по линейке. Обрубки лежали на её стороне аккуратной кучкой, листьями в одну сторону.
Главная плеть была цела, тыква тоже. Надя постояла над кучкой, потом ушла в баню и там, где никто не видел, поревела. Вечером, проходя мимо ершовского крыльца, она в первый раз за двадцать лет не поздоровалась. Ершов тоже промолчал.
С тех пор они не здоровались. Садовая заметила это на второй же день. Соседки у колонки спорили, кто первый не выдержит, и ставили на Надю: Ершов, конечно, вредный, но Елагина упрямее.
А тыква к концу августа легла на рабицу всем боком. Сетка выгнулась в сторону Ершова круглым пузом, столбы накренились, и кожура выдавилась в ячейки. Каждое утро, откидывая простыню, Надя видела, что ромбики стали глубже. Восьмого августа отклонение было двенадцать сантиметров, двадцать второго шестнадцать. Ершов приходил с рейкой, мерил, фотографировал, молча протягивал через сетку файлик и уходил. Надя молча брала и уносила в баню.
Пятого сентября было девятнадцать. Девятнадцатого Ершов принёс седьмую претензию. Кроме отклонения, двадцать три сантиметра, и обхвата, три метра девятнадцать, в ней появился новый пункт: «Требую возместить стоимость секции сетки-рабицы с работой в размере 4 800 руб.». Надя дочитала до четырёх тысяч восьмисот, сложила лист вдвое и в ту же субботу отправила в печку вслед за остальными шестью.
В первую неделю октября по ночам пошли заморозки, и тыкву пора было снимать. В среду Надя обрезала главную плеть по обе стороны от плодоножки, оставив кусок буквой «Т», как учили на форуме. Потом упёрлась в тыкву плечом и попробовала откатить её от забора. Не сдвинула ни на сантиметр.
Егор Ефимов приехал с манипулятором в шестом часу, когда уже смеркалось. Обошёл тыкву кругом, поцокал языком и подвёл под неё широкие стропы. Когда стрела потянула, тыква сначала не шла, а потом отошла от сетки с тихим чмокающим звуком, как отклеивается пластырь. Весь бок, которым она лежала на заборе, был в ромбиках. Ромбики шли ровными рядами, и посреди них, на уровне Надиного колена, сидела вмятинка, похожая на узелок.
— Крановые весы, — сказал Егор, глядя на табло у крюка. — Сто восемьдесят семь. Надь, ты чем её кормила?
— Очистками, — ответила Надя. — Из столовой.
Тыква повисла над калиткой и медленно поплыла к кузову. Как раз в эту минуту по Садовой шла Ерохина со своей козой Ночкой на верёвке. Она остановилась, задрала голову и долго смотрела, как огромная бледная тыква качается в сумерках на стропах. Ничего не сказала. Дёрнула верёвку и пошла дальше.
Ершов стоял на своём крыльце. Когда тыква легла в кузов, он спустился на две ступеньки и сказал в сторону Надиного огорода:
— Забор мне кто выправлять будет?
— Сам выправишь, — ответила Надя, не оборачиваясь. — Ты ж у нас землемер.
Ершов ушёл в дом и хлопнул дверью.
Ерохина сказала своё в субботу, в одиннадцать утра.
Судейский стол стоял у крыльца Дома культуры, под навесом. За ним сидели председатель жюри Анатолий Сергеевич Евсеев, преподаватель овощеводства из районного агроколледжа, грузный, в очках на шнурке, и директор Дома культуры Зоя Михайловна Еськова. Рядом стояли напольные весы на полторы тонны, привезённые с элеватора. Взвешивание было назначено на два часа. Главным призом в этом году был мотоблок от сельхозмагазина, а победитель ехал с тыквой на областной праздник урожая.
Ерохина подошла к столу и положила перед Евсеевым телефон экраном вверх.
— Вот, Анатолий Сергеевич, полюбуйтесь, — сказала она так, чтобы слышал весь ряд.
На экране была страница тепличного хозяйства Еремеева из Липовки, это в соседнем районе, сорок километров. На фотографии огромная бледно-оранжевая тыква лежала на поддоне в плёночной теплице. Подпись: «Атлантический гигант, 190 кг, выращен в нашей теплице. ПРОДАН, уехал к новому хозяину в соседний район. 28 сентября».
— Соседний район — это мы, — сказала Ерохина. — Двести килограммов на открытом грунте у нас никто никогда не растил. А тут, пожалуйста, первый год, и сразу сто восемьдесят. Купили у Еремеева. У него в теплицах всё на сетках растёт, вон вам и ромбики на боку. А в среду вечером ей эту тыкву манипулятором привезли. Я своими глазами видела, как она над калиткой висела.
Евсеев долго смотрел то в телефон, то на вафельный бок Надиной тыквы. Зоя Михайловна Еськова нервно поправила на шее платок.
— Валя, ты понимаешь, что говоришь? — тихо спросила она.
— Понимаю, — ответила Ерохина. — Пять лет понимаю, как тыквы растут.
Евсеев снял очки и повернулся к Наде.
— Надежда Викторовна, что скажете?
— Я её сама вырастила, — сказала Надя. Голос у неё сел. — На своём огороде. С семечка.
Она достала телефон и стала листать фотографии. Тыква с яблоко. Тыква с арбуз. Тыква под простынёй. Снимала она в пять утра, перед работой, со вспышкой, близко, и на всех фотографиях было одно и то же: оранжевая кожура, листья и темнота.
— Тыкву любую так снять можно, — сказала Ерохина. — Хоть у Еремеева в теплице.
Надя позвонила Егору. Егор по громкой связи подтвердил, что грузил тыкву у Елагиной с огорода, своими руками стропил.
— Так он же её и вёз, — сказала Ерохина. — Егор, сколько тебе за это заплатили?
Егор в трубке выругался, и Зоя Михайловна поспешно нажала отбой. Евсеев набрал номер Еремеева, который был на странице хозяйства. Длинные гудки. Набрал ещё раз. Абонент недоступен.
— Правила вы знаете, — сказал наконец Евсеев. Он говорил медленно, и видно было, что ему не нравится то, что он говорит. — Экспонат выращен участником на собственном участке. При обоснованных сомнениях жюри вправе снять его с конкурса. Мне эту тыкву в область везти, Надежда Викторовна. Если там окажется, что она еремеевская, позор будет на весь район. До взвешивания три часа. Если к двум не будет ничего, кроме слов, я её сниму. Простите.
Через полчаса фотография вафельного бока висела в районном чате «Подслушано» с подписью «На ярмарке подлог? Говорят, тыкву купили в теплице». Под ней росли комментарии. Люди подходили к Надиному поддону, смотрели на ромбики, переглядывались и отходили.
Надя села на край поддона, спиной к тыкве. Люба присела рядом.
— Надь, ну вспомни, — сказала Люба. — Кто её видел всё лето? Кто-то же видел.
Надя вспомнила. Семь фотографий её тыквы, с датами на картонке, с полосатой рейкой, с обхватом в сантиметрах. С июня по сентябрь, через каждые две недели. Все семь она своими руками, одну за другой, отправила в банную печку.
— Ершову позвони, — сказала Люба.
— Ершову? — Надя невесело засмеялась. — Он первый и скажет, что купила. Ещё и счёт за забор выставит. Четыре тысячи восемьсот.
В тринадцать двадцать к Дому культуры подъехала белая «Нива» с ржавыми порогами. Ершов вылез, открыл багажник и вынул рулон зелёной сетки, перевязанный бечёвкой. Сунул под мышку картонную папку с завязками и пошёл через толпу прямо к судейскому столу. На Надю он не взглянул.
— Пётр Ильич! — обрадовалась Ерохина. — Вот кто знает. Вы ж с ней через забор живёте. Скажите им.
Ершов положил папку на стол, а рулон прислонил к ножке.
— Правильно Валентина Петровна говорит, — сказал он. — Не на своём месте эта тыква росла.
У Нади похолодели руки. Люба вцепилась ей в локоть.
— На моём заборе она росла, — продолжил Ершов тем же ровным голосом. — Четыре месяца. Вот.
Он развязал тесёмки и стал раскладывать перед Евсеевым листы в прозрачных файликах, по порядку, слева направо, как раскладывают пасьянс. Семь претензий. На каждой фотография: тыква у зелёной сетки, рядом полосатая рейка, у рейки картонка с датой. На заднем плане ершовский сарай с косой на стене и угол Надиной бани. На первой, двадцать седьмого июня, лежала одна плеть в картошке. На второй тыква была с арбуз. На седьмой она закрывала забор почти до верхней проволоки, а сетка за ней выгибалась пузом.
— Обхват, отклонение, дата, — сказал Ершов. — Мерил рулеткой и отвесом. Второй экземпляр, всё как положено.
Евсеев надел очки и наклонился над столом. Еськова тоже наклонилась.
— Да он же с ней заодно, — сказала Ерохина. — Соседи!
— Я с Елагиной с августа не здороваюсь, — ответил Ершов. — Вся Садовая знает. А вы, Валентина Петровна, на Садовой живёте, вы тоже знаете.
— Фотографии на принтере какие хочешь можно напечатать, — сказала Ерохина, уже не так громко.
— Можно, — согласился Ершов. — Поэтому вот.
Он развязал бечёвку на рулоне и раскатал сетку прямо на асфальте. Кусок рабицы метра полтора на метр двадцать, зелёный, с блестящими свежими срезами по краям. Посередине кусок выгибался круглым пузом, как будто под ним до сих пор что-то лежало.
— Сегодня утром вырезал, — сказал Ершов. — Болторезом. Сорок минут.
Евсеев встал из-за стола. Вдвоём с Ершовым они подняли сетку и приложили её пузом к вафельному боку тыквы.
Сетка легла на тыкву, как крышка на кастрюлю. Каждая проволока вошла в свою канавку, каждый ромбик на кожуре оказался в своей ячейке. А алюминиевая скрутка, которая стягивала сетку на уровне колена, села ровно в ту самую вмятинку, похожую на узелок. Евсеев нажал на скрутку большим пальцем. Она утонула во вмятине целиком, как ключ в замке.
Толпа вокруг поддона перестала шуметь.
— А скрутку эту, Валентина Петровна, я в шестнадцатом году ставил, — сказал Ершов. — Когда ваша Зорька ко мне в капусту лазила. На неё у меня тоже претензия имеется. Принести?
Кто-то в толпе прыснул, за ним засмеялись остальные. Ерохина покраснела до самых волос.
Евсеев медленно снял сетку с тыквы и аккуратно положил на асфальт.
— У Еремеева шпалера пластиковая, — сказал он. — Ячейка пятнадцать сантиметров, я к нему студентов на практику вожу. А это рабица, полтинник, оцинковка. И скрутка.
В эту минуту у него в кармане зазвонил телефон. Еремеев перезванивал из областного центра, где торговал на ярмарке. Евсеев слушал, кивал, потом сказал «спасибо» и убрал телефон.
— Свою тыкву Еремеев продал хозяину кафе «Огонёк», — сказал он. — Для витрины. Она с понедельника стоит у них на крыльце. Двести метров отсюда.
Ерохина ничего не ответила. Постояла, глядя на сетку на асфальте, потом сказала, не поднимая глаз:
— Я сетку за шпалеру приняла.
И пошла к своей тыкве.
В два часа Надину тыкву закатили на весы восемь мужиков. Стрелка дрогнула, поползла и встала на ста восьмидесяти семи килограммах и двухстах граммах. Евсеев записал вес в протокол и сам, первым, захлопал. Тыква Ерохиной потянула на девяносто шесть и четыреста. Второе место.
После награждения Надя нашла Ершова у «Нивы». Он сворачивал сетку обратно в рулон и завязывал бечёвку двойным узлом.
— Пётр Ильич, — сказала Надя. — Я ваши претензии жгла. В бане. Все семь.
— Знаю, — ответил Ершов. — У тебя по субботам из трубы дым синий идёт, с краской. Потому второй экземпляр и держу.
— А про ярмарку вы как узнали?
— В чате увидел. — Ершов затянул узел. — Смотрю, мой забор. Скрутку свою я где хочешь узнаю.
— Зачем вы его резали? Фотографий бы хватило.
Ершов посмотрел на неё так, как, наверное, тридцать лет смотрел на практикантов, которые путали рейку с вешкой.
— Фотография — бумажка, — сказал он. — Бумажку ты вон в печку. А железо не соврёт.
Он закинул рулон в багажник и захлопнул дверцу.
— Забор теперь с дырой, — сказала Надя.
— Сама и зашьёшь, — ответил Ершов. — Сетку дам.
Зашивать Надя не стала. В ноябре она купила в сельхозмагазине готовую калитку из такой же зелёной рабицы и принесла Ершову. Он долго ворчал про допуски, но навесил её сам, на два новых столба, по отвесу. Сказал, что так удобнее проводить замеры.
Тыкву разрезали на школьной кухне двуручной пилой. Каша из «Атлантического гиганта» вышла водянистая, пшена пришлось класть вдвое больше, но триста двенадцать детей ели её целую неделю без капризов, потому что это была та самая тыква с ярмарки. Семечки Надя с Любой сушили на противнях в остывающем жарочном шкафу. Вышло четыреста двенадцать штук.
В конце ноября в столовую зашла Ерохина. Постояла у раздачи, помолчала, поправила платок.
— Десять штук, — сказала она наконец. — Если не жалко.
Надя отсчитала ей десять семечек в бумажный кулёк и, подумав, добавила одиннадцатое.
— На всякий случай, — сказала она. — Вдруг слизни.
Ерохина хмыкнула, но кулёк убрала глубоко во внутренний карман.
Мотоблок Надя опробовала в апреле. Первым делом она перепахала ершовскую картошку, тот самый угол, который летом истоптали её плети. Ершов ходил рядом с рейкой и проверял, ровно ли идёт борозда.
А через неделю в Надином почтовом ящике лежал прозрачный файлик. «ПРЕТЕНЗИЯ. Требую предоставить семена сорта „Атлантический гигант“ в количестве пяти штук для проведения замеров. Ершов П. И.», — было отпечатано на листе.
Второй экземпляр, надо думать, лежал у него в папке.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
