Мох лежал под ёлками рулонами. В темноте, в луче фонарика, Галине Петровне Бессоновой сначала показалось, что кто-то раскатал по поляне старые зелёные половики и так и бросил. Потом она наступила на край, и рулон развалился под сапогом. Сырой, тяжёлый, а с изнанки весь в белых нитках грибницы.
Мох содрали граблями. Полосами, от вырубки до самого ручья, как снимают дёрн. Под каждой ёлкой, где двадцать девять октябрей подряд стояли её белые, чернела голая земля. Грибы тут не срезали ножом, а выкручивали вместе с корешками, и на месте каждого осталась ямка, как от вырванного зуба.
Через поляну тянулись две глубокие колеи, уже налитые водой. В одной плавала пустая пластиковая бутылка. Пахло бензином и раздавленной хвоей.
Галина Петровна выключила фонарик. Было без двадцати семь, над Сухим ручьём серело, и стало видно то, чего она в темноте не заметила.
На берёзе у края поляны, на уровне глаз, была намотана синяя изолента. Три витка, концы аккуратно подвёрнуты, хвостик длиной в ладонь шевелился от ветра.
Она оглянулась. На следующей берёзе, шагах в тридцати, в сторону посёлка, висела такая же. За ней ещё одна.
Во всех Ключах был только один человек, который мотал синюю изоленту на что угодно. На ручку ножа, на дужку очков, на треснувшее топорище, на телевизионную антенну, на ручку корзины. Жил этот человек через дорогу от Бессоновых, в доме номер двенадцать.
Место это Галина нашла в первую же свою осень в Ключах. Ей было двадцать восемь, она только что вышла за Серёгу Бессонова, шофёра с лесовоза, и переехала к нему из райцентра. Посёлок был чужой: лесозавод с длинной трубой, собаки, которые лаяли всю ночь, лес сразу за огородами. В одно воскресенье она пошла гулять по старой узкоколейке, по которой когда-то возили на завод брёвна. Рельсы к тому времени сняли, а насыпь осталась, высокая, прямая, заросшая берёзками. Галина шла по ней полтора часа, до третьего мостика через Сухой ручей. Там насыпь сворачивала, а справа начинался старый ельник с моховыми полянами.
Под первой ёлкой стоял белый. Тёмная шляпка, толстая ножка бочонком, сверху прилипла хвоинка. Под второй ёлкой стояли три.
Домой она принесла полную корзину и ещё ведро, завязанное сверху платком. Серёга, который грибов не ел и в лес дальше сарая не ходил, спросил, где ж она столько набрала. Галина ответила: «В лесу».
Так она отвечала всем следующие двадцать девять лет.
Работала Галина продавщицей в магазине «Продукты» у автобусной остановки, два дня через два, на пару с Людкой Бубновой. С середины сентября до заморозков в каждый свой выходной она вставала в четыре, в двадцать минут пятого уже шла по насыпи с фонариком, а к девяти возвращалась с полной корзиной. Белые сушила на нитках над печкой и сдавала Виталику Бобылеву, перекупщику, который по четвергам и воскресеньям стоял на белой «Ниве» с весами у поворота на трассу. В хороший октябрь выходило тысяч пятнадцать. На эти деньги Бессоновы брали на зиму дрова.
А самый красивый гриб с каждого утра Галина приносила в магазин и ставила на прилавок, рядом с весами. Шляпкой к покупателям. Покупатели ахали и спрашивали где, а она отвечала «в лесу» и отбивала чек.
Юрий Матвеевич Бортников брал у неё хлеб каждое утро в пять минут девятого. Буханку чёрного и половинку белого. И каждое октябрьское утро смотрел на гриб у весов.
Дом напротив Бортников купил четырнадцать лет назад, когда от него ушла жена и он съехал из заводской двухэтажки. Работал электриком на районной подстанции, сутки через трое, и все свои трое суток пропадал в лесу. Грибник был серьёзный: опята таскал вёдрами, грузди солил в кадушке, Виталику сдавал больше всех в посёлке. Только белых в октябре у него не было. В сентябре сколько угодно, а с первых чисел октября, когда у всех оставались одни опята да поздние рядовки, у Галины на прилавке стоял белый размером с тарелку.
Сначала Бортников спрашивал прямо.
— Галина Петровна, ну где? Я ж никому.
— В лесу, Юрий Матвеевич, — отвечала она. — С вас пятьдесят два рубля.
Потом он стал за ней ходить. Галина это быстро раскусила и водила его как хотела. Однажды увела в другую сторону, на Кислое болото, и три часа кружила по кочкам, пока у Бортникова не засосало сапог. Он вернулся в посёлок в одном сапоге, а Галина в тот же день поставила у весов два белых сразу. В другой раз она у него на глазах села на первый автобус до райцентра, вышла через остановку и лесом вернулась к насыпи. Бортников прождал её на лавочке у своего забора до обеда.
Посёлок над ними смеялся все четырнадцать лет. По вечерам в сентябре и октябре они сидели каждый на своей лавочке, по разные стороны Лесной улицы, и перебирали грибы. Галина держала корзину на коленях повыше. Бортников делал вид, что не смотрит.
Позапрошлой осенью Виталик Бобылев, взвешивая её белые, сказал, что городские ребята дают за её место двадцать тысяч. Только показать, а дальше они сами. Галина забрала деньги за грибы и сказала, чтобы такого он ей больше не предлагал.
Теперь она стояла на разодранной поляне и вспоминала.
В среду выпал первый снег. Мокрый, ночной, к обеду растаял. Это был её выходной, и в двадцать минут пятого она пошла к мостику по белой насыпи, оставляя за собой чёрную цепочку следов. Шла в Серёгиных резиновых сапогах сорок третьего размера, потому что свои, тридцать восьмого, промокали. Под ёлками снег пролежал до полудня.
А в четверг у Бортникова во дворе стояла белая «Нива». Галина видела её из окна магазина. Виталик пробыл у него почти час.
Обратно она пошла не по насыпи, а по ленточкам. Срывала каждую и считала вслух. Ленты вели напрямик, через старую вырубку, по заросшему волоку, где когда-то трактора таскали брёвна, а теперь, выходит, проехали квадроциклы. Последняя, сорок первая, висела на ольхе у тропинки, которая выходила из леса прямо на их Лесную улицу. Тропинку эту протоптал Бортников. Больше там никто не ходил.
Без двадцати девять Галина Петровна вошла к нему во двор. Бортников колол дрова у сарая, в майке и в ватной жилетке. Топорище колуна было обмотано синей изолентой в два слоя.
Галина бросила на колоду синий клубок.
— Твоё? — спросила она.
Бортников посмотрел на клубок, потом на неё.
— Моё, — сказал он и прислонил колун к колоде.
— Выследил?
— Выследил, — кивнул Бортников. — В среду, по снегу. Ты в Серёгиных сапогах ходишь, сорок третьего. Тебя по такому снегу слепой найдёт.
— А в субботу кого туда привёл?
— Никого.
— У тебя в четверг Виталик час во дворе стоял, — сказала Галина. Голос у неё сделался высокий и чужой. — Мне он за это место двадцать тысяч давал. Тебе сколько дал?
— Он за опятами приезжал, Галя, как каждый четверг, — ответил Бортников. — Я один раз сходил. Корзину взял. Ленты повесил, чтоб без снега найти. Всё.
— Корзину взял, — повторила она. — А мох граблями кто драл? А на квадроциклах кто катался? Сходи посмотри, что там теперь. Как после трактора. Двадцать девять лет туда никто, кроме меня, не ходил!
Бортников помолчал. Взял с колоды клубок, повертел в руках и положил обратно.
— Лес ничей, Галина, — сказал он.
— Лес ничей, — согласилась Галина Петровна. — А ты теперь никто.
Она развернулась и вышла за калитку.
На остановке напротив две женщины с сумками ждали девятичасовой автобус до райцентра, и обе смотрели на неё. На крыльце магазина замерла с ключами в руке Людка Бубнова. Колька Бурцев, который шёл мимо с собакой, остановился и так и стоял, пока собака не потянула его дальше.
К вечеру про это знали все Ключи. К понедельнику история подросла: Бортников продал Виталику Галинино место за двадцать тысяч, а Виталик привёз из города бригаду с граблями. В гаражах Колька Бурцев придумал Бортникову прозвище, и оно прилипло сразу. Изолента.
Хлеб Бортников брал по-прежнему. Каждое утро в Галинину смену, в пять минут девятого, он входил в магазин, вставал в очередь и говорил:
— Чёрного буханку и половинку белого.
Галина клала хлеб на прилавок. Сдачу ссыпала на блюдечко, а не в руку. Очередь молчала. Гриба у весов больше не было.
На четвёртый день Бортников, забирая сдачу, сказал негромко:
— Галина Петровна, я не продавал.
— Следующий, — сказала Галина.
Вечерами она сидела на своей лавочке с корзиной опят. Он на своей сидел пустой. Его корзина с ручкой в синей изоленте висела на гвозде у калитки. В лес он, похоже, больше не ходил. На подстанции, как потом говорили в посёлке, кто-то налепил ему на шкафчик в раздевалке кусок изоленты, и Бортников отодрал его молча.
Серёга молчал неделю. Потом за ужином отодвинул сковородку с жареными опятами.
— Сам ведь признался, — сказал он. — Мог соврать. Ты бы и не доказала.
— Ты-то чего за него? — спросила Галина.
— Я не за него. Я за дрова, — сказал Серёга. — И потом, четырнадцать лет ты ему белый под нос ставила. Шляпкой к нему. Я бы тоже выследил.
— Ты бы не выследил, — сказала Галина. — Ты дальше сарая не ходишь.
Но ночью она долго лежала и смотрела в потолок.
Через десять дней после ссоры, в среду, она всё-таки пошла к мостику. Зачем, сама не знала. Может, проститься.
Ещё с насыпи она увидела, что колеи завалены еловым лапником, плотно, ветка к ветке. Бутылки не было. А мох лежал на поляне. Не рулонами, а на своих местах, полосами, и каждая полоса была прижата к земле и притоптана по краям, как кладут дёрн у крыльца. Швы между полосами ещё темнели, но кое-где мох уже поднялся и сросся. Кто-то здесь работал не один день, руками, на коленях.
Под первой ёлкой, той самой, из мха поднимались два молодых белых. Маленькие, тугие, на шляпках иней.
На низком пне рядом лежал складной нож. Ручка у него была обмотана синей изолентой.
Галина Петровна долго стояла над этим ножом. Потом взяла его, сложила и сунула в карман куртки. Белые срезать не стала.
Через два дня, в пятницу, ещё затемно, в окно к Бессоновым тихо постучали. Часы на кухне показывали десять минут пятого.
Серёга храпел. Галина накинула куртку и вышла на крыльцо. Внизу стоял Бортников в болотных сапогах до пояса, с двумя пустыми корзинами и длинной жердью на плече.
— Нож мой у тебя? — спросил он.
— У меня, — сказала Галина.
— Белые не срезала.
— Не срезала.
— Собирайся, — сказал Бортников. — Серёгины болотные надень. И перчатки.
Почему она пошла, Галина потом объяснить не могла. Наверное, чтобы он не подумал, что она испугалась.
Шли они не к насыпи, а в другую сторону, на Кислое болото. Туда, где у Бортникова когда-то засосало сапог. Километра через три лес кончился, и в темноте открылась ровная пустота, от которой тянуло холодной водой и прелым мхом. Бортников посветил на сосну с раздвоенной макушкой, отсчитал от неё двадцать шагов вправо и сунул жердь в мох.
— За мной шаг в шаг, — сказал он. — Влево не ступай. Там окно.
Под мхом оказались брёвна. Два бревна рядом, утопленные так, что их не было видно, только под сапогом чувствовалось, как они пружинят. Бортников шёл впереди и щупал жердью, Галина ступала за ним след в след. На кочках в луче фонаря вспыхивала красным клюква. Шли долго. Галина считала шаги и сбилась.
— Семьсот, — сказал Бортников, будто услышал. — Я в девяносто пятом сам клал. Два лета.
Брёвна кончились, под ногами стало твёрдо, потом сухо, потом захрустел песок. Они поднялись на невысокую гриву, и над головой зашумели сосны.
— Пришли, — сказал Бортников. — Посидим. Светает в семь, в темноте ты их не увидишь.
Они сели на поваленную сосну. Бортников достал из-за пазухи термос, налил чаю в крышку и протянул ей. Чай был сладкий, с чабрецом. Термос, понятное дело, был обмотан изолентой.
— Тридцать один год, — сказал Бортников в темноту. — Никому не показывал. Валентине тоже не показал, пока она тут жила. Может, она потому и уехала.
Галина держала горячую крышку обеими руками и молчала.
— По твоему снегу я шёл, это было, — сказал он. — Корзину у тебя взял. Ленты повесил. Это всё было, Галя, и это на мне. А городским я не продавал и Виталику слова не сказал. Хочешь верь, хочешь нет. Кто их привёл, не знаю. Может, по моим лентам и приехали. Тогда, выходит, и это на мне.
— Мох ты положил? — спросила Галина.
— Я. В понедельник и во вторник.
— Зачем?
— Затем, что голая грибница за неделю сохнет. Сама знаешь.
Она знала.
— А сюда зачем привёл?
Бортников забрал у неё пустую крышку и налил ещё.
— Батя мой говорил: чужое место всё равно что чужой карман, — сказал он. — Я к тебе в карман залез. Вот, лезь теперь в мой. Карман на карман, и мы квиты. Можешь хоть Виталику его продать. За двадцать тысяч.
Галина засмеялась. Не хотела, а засмеялась, и чай плеснул ей на перчатку.
— Белый я тебе на прилавок нарочно ставила, — сказала она. — Все четырнадцать лет.
— Знаю, что нарочно, — ответил Бортников.
— И никем тебя назвала зря.
— А Изолентой лучше? — спросил он.
Тут начало светать. Не сразу, а так, как светает на болоте. Сначала посерело небо над соснами. Потом из темноты проступили кочки, белый пар над чёрной водой, красные россыпи клюквы, и та сосна с раздвоенной макушкой далеко позади, на краю леса. Галина обернулась на неё и не увидела ни брёвен, ни следов. Один ровный мох. Если не знать, никогда не найдёшь.
— А вон там ты меня тогда кружила, — сказал Бортников и кивнул на кочки слева. — Шагов двести отсюда. Я еле смех держал. Только сапог жалко, хороший был сапог.
А потом она увидела гриву.
Под соснами, в белом сухом мху, стояли белые. Тёмные, почти чёрные шляпки, какие бывают у боровиков на песке, и на каждой иней, как сахарная корочка. Под ближней сосной три. Под следующей пять. Дальше Галина считать не стала.
— Режь, — сказал Бортников.
Она достала из кармана его нож и протянула ему.
— Оставь, — сказал он. — Им и режь. У меня второй есть.
Ручка второго ножа тоже была в синей изоленте.
Резали они молча, каждый под своей сосной. Галина срезала белый, переворачивала его шляпкой вниз и клала в корзину, как привыкла. Руки в перчатках мёрзли, иней таял на пальцах. Один раз она подняла голову и увидела, что Бортников стоит под своей сосной с ножом и смотрит не на грибы, а на неё. Смотрит так, как смотрит человек, который тридцать один год держал что-то при себе и вдруг отдал, а оно не пропало.
Обратно по брёвнам первой пошла Галина. Бортников не возражал, только сказал в спину:
— Влево не ступай.
— Помню, — сказала она.
В Ключи они вышли в половине одиннадцатого, мокрые по пояс, с двумя полными корзинами. В пятницу утром у остановки всегда людно: автобус до райцентра, автолавка с рыбой, очередь за пенсией у почты. Их увидели все. Людка Бубнова, стоявшая в дверях магазина, увидела их обоих разом и уронила ключи.
Галина Петровна поставила корзину на крыльцо, выбрала самый большой белый и вошла в магазин. В очереди стояло человек шесть, и Колька Бурцев среди них, с бутылкой кефира. Она поставила гриб на прилавок, рядом с весами, шляпкой к людям.
— Бортников никакого места не продавал, — сказала она громко, на весь магазин. — Это я на него зря. Ты, Коля, так и передай в гаражах.
И вышла, не дожидаясь, что ей ответят.
В воскресенье она сама подошла к белой «Ниве» на повороте к трассе. Виталик Бобылев взвешивал чьи-то опята.
— Виталик, — сказала Галина. — Кто тебе в ту субботу двадцать шесть кило белых сдал?
Виталик долго перекладывал гирьки на весах.
— Ну, городские, на квадроциклах, — сказал он наконец. — Говорили, от посёлка по синим ленточкам доехали. Думали, туристы тропу разметили. А чего мне было лезть, Галина Петровна? Мне с ними работать.
— А мне с ним через дорогу жить, — ответила Галина.
Белые Виталику она сдавать не перестала, другого покупателя в Ключах не было. Только гирьки теперь проверяла сама. Дрова в ту зиму Бессоновы купили, как всегда. Серёга, глядя на нитки с белыми над печкой, сказал, что с таким соседом он, пожалуй, и сам когда-нибудь сходит дальше сарая.
На следующую осень мох у третьего мостика затянулся совсем, и белые там пошли, пусть меньше прежнего. Ленточек Галина больше нигде не видела. Водила она туда Бортникова сама, в его выходной, по насыпи, и ни разу не обернулась, идёт ли он следом. А в свой выходной ходила с ним на Кислое болото, по его брёвнам, и первой. Прозвище Изолента за ним так и осталось. Только Колька Бурцев теперь говорит его без смешка. Так говорят про человека, с которым лучше не связываться.
В октябре у весов в магазине «Продукты» снова стоит белый, шляпкой к покупателям. Иногда два. У второго на ножке синее колечко изоленты: Бортников так метит свои, чтобы никто не спутал, чей гриб больше. Покупатели ахают и спрашивают где. Галина отвечает «в лесу» и отбивает чек.
Вечерами они по-прежнему сидят каждый на своей лавочке, по разные стороны Лесной улицы, и перебирают грибы. Только корзины теперь держат низко, на земле, и время от времени перекрикиваются через дорогу, у кого сколько.
Виталик Бобылев как-то раз, взвешивая на повороте их корзины разом, не выдержал и спросил:
— Так чьё теперь место-то? У мостика или на болоте?
— Лес ничей, Виталик, — сказала Галина Петровна. — Взвешивай давай.
Бортников ничего не сказал. Подмотал на ручке своей корзины отставшую изоленту и подал корзину на весы.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
