Прослушивание
Детская музыкальная школа стояла на углу двух тихих улиц, в двухэтажном жёлтом здании с белыми колоннами, которые красили каждое лето и которые к весне снова облезали. В первую субботу сентября у крыльца толпились родители с первоклассниками. Пахло сырым асфальтом и астрами.
Сергей Ильин держал сына за капюшон куртки: за руку Тимоша держаться отказывался, он уже первоклассник. Сергею было сорок четыре. Высокий, сутуловатый, с тёмными руками, в которые въелась заводская смазка и уже не отмывалась до конца, он двадцать второй год работал наладчиком станков на механическом заводе и в костюме чувствовал себя как в чужой коже. Костюм надел по просьбе жены. Наташа сказала, что в музыкальную школу в рабочей куртке не ходят.
Сама Наташа прийти не смогла: у неё в поликлинике сдавали квартальный отчёт, и бухгалтерию держали до вечера даже в субботу. Утром она поправила Сергею воротник и сказала:
— Только не давите на него там. Пусть сам решает. Хочет на фортепиано, пусть фортепиано. Хочет на домре, пусть домра.
— Да кто давит, — ответил Сергей. — Я вообще в музыке как кот в апельсинах.
Внутри было тепло и гулко. По коридору с жёлтыми стенами бегали дети, за стеной кто-то упрямо повторял одну фразу на баяне и всё время сбивался. Сергей шёл по этому коридору и вдруг поймал себя на том, что считает ступеньки на лестнице. Четырнадцать. Он знал, что их четырнадцать, ещё до того, как дошёл до верха.
Прослушивание устроили в малом зале. Рядами стояли стулья с откидными сиденьями, на сцене чёрное пианино, за столом три педагога. Детей вызывали по одному. Хлопали в ладоши ритм, просили повторить мелодию голосом. Мальчик в очках попросил барабаны, и все засмеялись, потому что барабанов в школе не было.
Тимоша вышел на сцену, сунув руки в карманы. Похлопал ритм. Спел «В траве сидел кузнечик» громко и мимо нот, но с выражением. Педагог по фортепиано, полная женщина в вязаной жилетке, улыбнулась:
— Слух есть, ритм хороший. А какой инструмент тебе нравится?
У стены на столике лежали инструменты, чтобы дети могли посмотреть: скрипка, флейта, домра, кларнет. И труба. Обычная, медная, с тремя клапанами, отполированная так, что в раструбе отражались лампы.
Тимоша на секунду задумался. Потом подошёл к столику и ткнул пальцем:
— Вот эту.
— Трубу? — переспросил молодой педагог в сером свитере, сидевший с краю стола. — А почему трубу?
— Она блестит, — ответил Тимоша. — И она громкая. Её все услышат.
Педагоги засмеялись. Молодой взял трубу, приложил к губам и сыграл короткий сигнал, звонкий, как утренний горн в пионерском лагере. Тимоша зажмурился от удовольствия. В зале кто-то из родителей зааплодировал.
Сергей не аплодировал. Он сидел в пятом ряду, вцепившись в подлокотник откидного кресла, и смотрел на трубу так, будто её только что достали из его собственного кармана. Сосед справа покосился на него:
— Вам плохо?
— Нормально, — сказал Сергей. — Душно тут.
Молодого педагога звали Артём Игоревич Гусев. Ему было под сорок, двенадцать лет он отыграл в духовом оркестре филармонии, а потом вернулся преподавать в школу, где учился сам. В тот день Артём Игоревич просто записал Тимошу в журнал, поставил напротив фамилии букву «Т» и сказал, что занятия по вторникам и четвергам, с половины пятого.
— Инструмент дадим школьный, мундштук купите свой, — пояснил он Сергею. — И терпения побольше, первые полгода будет звучать так, будто в квартире завели слона.
— Слона, — повторил Сергей. — Понял.
Домой они шли пешком через парк. Тимоша скакал по бордюру и рассказывал, как будет играть на Новый год. Сергей кивал и молчал. У газетного киоска он вдруг остановился, постоял, глядя в сторону старых гаражей за школой, и пошёл дальше быстрее, чем шёл до этого.
Вечером после смены
На следующий день, в воскресенье, Сергей сказал жене, что ему надо на завод: поломался фрезерный станок с программным управлением, нужен наладчик. Станок действительно поломался, тут он не соврал. Но с завода он ушёл в половине пятого, а домой пришёл в восемь.
Музыкальная школа по воскресеньям работала до шести. Сергей поднялся по четырнадцати ступенькам, прошёл по коридору с жёлтыми стенами и постучал в дверь с табличкой, где был класс духовых. Артём Игоревич сидел за столом и паял что-то в разобранном клапане трубы, на столе лежала лупа и коробочка с крошечными пружинками.
— Вы папа Ильина, — сказал он, подняв голову. — Тимофея. Что-то забыли?
— Вроде того, — ответил Сергей. Он постоял в дверях, потом зашёл и закрыл дверь за собой. — Можно спросить. Вы взрослых берёте?
Артём Игоревич отложил паяльник.
— В каком смысле взрослых?
— В прямом. Меня. На трубу.
Педагог посмотрел на него внимательно, от ботинок до макушки. Сергей не отвёл глаз.
— У нас детская школа, — медленно сказал Артём Игоревич. — Бюджетные места до восемнадцати лет. Взрослые к нам не ходят.
— Я понимаю, — сказал Сергей. — Я не на бюджет. За деньги. После работы, по вечерам. Когда у вас детей нет. Я смены знаю наперёд, могу подстроиться. Сколько скажете, столько и заплачу.
— Вам сколько лет?
— Сорок четыре.
— И вы раньше играли?
Сергей помолчал.
— Немного, — сказал он наконец. — Давно.
Артём Игоревич откинулся на спинку стула. За окном темнело. Педагог снова посмотрел на руки Сергея, на въевшуюся в кожу смазку и на сбитые костяшки.
— Слушайте, — сказал он. — Я не против. Честно. Но вы понимаете, что это будет тяжело? Губы, дыхание. У взрослых всё это закостенело. Дети за полгода начинают играть простые песни. Вы за полгода можете ничего не начать.
— Понимаю, — ответил Сергей.
— И зачем вам это?
Сергей опустил глаза на свои ботинки. Потом поднял.
— Сын на трубу пошёл, — сказал он. — Вот и я хочу.
Это был не ответ, и оба это понимали. Артём Игоревич ещё секунду смотрел на него, потом вздохнул, вытащил из ящика стола тетрадку и ручку.
— Директора я уговорю, — сказал он. — Оформим как платные индивидуальные занятия, у нас для подготовишек такие есть. Вторник и четверг, после семи. Час. Шесть тысяч в месяц. Мундштук свой. Инструмент…
— Инструмент у меня есть, — сказал Сергей.
Артём Игоревич поднял брови, но ничего не спросил.
Футляр с антресолей
Наташа узнала в тот же вечер. Сергей не стал ничего придумывать: пришёл, разулся, вымыл руки и сказал прямо с порога кухни, что со вторника ходит в музыкальную школу. Сам. На трубу.
Наташа как раз резала капусту на щи. Нож остановился в воздухе.
— Куда ты ходишь? — переспросила она.
— В музыкалку. К тому же педагогу, что у Тимохи. По вечерам, после смены.
— Серёж, — сказала Наташа и положила нож. — Тебе сорок четыре года.
— Я в курсе.
— У Светки с работы муж в сорок пять мотоцикл купил. Чёрный, с хромом. Она полгода плакала, а потом привыкла, он хоть на нём по выходным на рыбалку ездит. А ты, значит, трубу.
— Значит, трубу, — согласился Сергей.
— Это кризис, — уверенно сказала Наташа. — Я читала. Кризис среднего возраста. Мужчина вдруг понимает, что жизнь проходит, и начинает делать глупости. Хорошо хоть не любовница.
— Хорошо, — сказал Сергей и улыбнулся одним краем рта.
Тимоша всё слышал из комнаты. Он выглянул в коридор и спросил с подозрением:
— Пап, ты что, тоже на трубу? Со мной?
— Не с тобой. В другое время. У тебя своё, у меня своё.
— А на чём ты будешь играть? Тебе тоже школьную дадут?
Сергей не ответил. Он прошёл в прихожую, принёс с балкона табуретку, поставил её под антресолями и полез наверх. Он отодвинул коробку с ёлочными игрушками, сумку с Тимошиными младенческими вещами и вытащил из самого дальнего угла что-то чёрное и продолговатое.
Это был футляр. Старый, обтянутый чёрным дерматином, с облезлыми углами, на которых проступал серый картон. Две латунные защёлки потускнели. Ручка была обмотана синей изолентой, тоже старой, с растрескавшимися краями.
Наташа вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
— Это что? — спросила она. — Я думала, там перфоратор. Пятнадцать лет думала, что у тебя там перфоратор, который ты боишься доставать, потому что я заставлю вешать полки.
— Не перфоратор, — сказал Сергей.
Он слез с табуретки, понёс футляр на кухню и положил на стол, прямо рядом с горкой нарезанной капусты. Тимоша прибежал следом и встал на цыпочки. Наташа стояла в дверях. Сергей провёл ладонью по дерматину, стирая пыль, и некоторое время просто держал пальцы на защёлках. Не открывал.
— Серёж, — тихо сказала Наташа. — Что там?
Два слона за стеной
Открыл он футляр не в тот вечер. Сказал, что надо почистить, и унёс на балкон. Наташа хотела было пойти следом, но Сергей закрыл за собой балконную дверь, и она осталась в комнате, глядя через стекло на его согнутую спину. Он сидел на старом табурете и долго что-то протирал тряпочкой.
Во вторник он пошёл на первое занятие. Взял футляр, сунул в карман новый мундштук, купленный в магазине музыкальных инструментов за полторы тысячи, и ушёл в половине седьмого. Вернулся в половине девятого и сел ужинать молча, а когда Наташа спросила, как прошло, ответил одним словом:
— Губы.
Артём Игоревич весь первый урок не давал ему трубу, только мундштук. Надо было сложить губы особым образом и дуть так, чтобы они вибрировали и рождали звук. Звук получался как у сломанной утки. Потом как у сдувающегося мяча. Потом, к концу часа, один раз как у настоящего горна, коротко и чисто, и Артём Игоревич кивнул.
— Вот, — сказал он. — Вот это и запомните. Это и есть труба. Всё остальное просто клапаны.
Дома Сергей стал заниматься по вечерам. Двадцать минут на мундштук, потом двадцать минут на трубу, долгие ноты, одна за другой. Тимоша занимался тоже, на школьной трубе, которую выдали ему в четверг под расписку. И вот тут началось.
У начинающего труба звучит так, будто в квартире стонет старый лифт или ревёт заблудившийся лось. Когда таких звуков два, они не складываются в аккорд. Они спорят между собой. Труба Сергея гудела низко и тяжело, Тимошина взвизгивала высоко и ломко, и вместе получалось что-то вроде двух слонов, которые никак не поделят водопой.
Соседка за стеной, Зоя Михайловна, бывшая учительница химии, пришла в среду. Позвонила в дверь, вежливо, в аккуратном халате с брошкой.
— Наташенька, — сказала она, — у вас всё в порядке? Мне показалось, у вас там кто-то плачет. Вроде как двое. Я уж хотела участкового звать.
— Это они играют, — сказала Наташа и покраснела. — Муж с сыном. На трубе.
— Оба? — уточнила Зоя Михайловна.
— Оба.
Зоя Михайловна помолчала, переваривая.
— Ну, до девяти можно, — сказала она наконец. — По закону. Только вы им скажите, пусть они хотя бы в разное время. А то как в зоопарке.
Сергей после этого стал заниматься с сурдинкой: металлическую грушу вставляют в раструб, и звук становится глуше. Тимоше сурдинка не полагалась, он играл громко и с удовольствием. Зоя Михайловна больше не приходила, но на лестнице здоровалась многозначительно.
Хуже было с Тимошей. Через месяц он пришёл из школы мрачный, бросил рюкзак в прихожей и заперся в ванной. Наташа выманила его оттуда только ужином.
— Ну что случилось? — спросила она.
— Ничего.
— Тимофей.
Тимоша поковырял вилкой макароны.
— Мне Кирюха Сомов сказал, что мой папа как пожарная машина, — проговорил он, не поднимая головы. — Они живут в нашем доме, в соседнем подъезде. Он слышал. Они все слышали. Они смеются, что у меня папа старый, а ходит в музыкалку, как маленький.
Сергей, который сидел напротив, перестал жевать.
— Пап, — сказал Тимоша и наконец поднял глаза. Глаза были мокрые. — А можно ты бросишь? Пожалуйста. Или хотя бы не приходи ко мне в школу на концерт с трубой. Мне стыдно.
На кухне стало очень тихо. Гудел холодильник. Наташа посмотрела на мужа. Сергей отложил вилку, вытер губы салфеткой и долго смотрел в окно, где на соседней крыше сидели три голубя.
— Подожди-ка, — сказал он. — Я тебе кое-что покажу.
Что лежало в футляре
Футляр стоял в комнате, на шкафу. Сергей снял его, положил на диван и щёлкнул защёлками. Наташа тоже пришла и села на подлокотник, вытирая руки, хотя руки давно были сухие.
Внутри, в выцветшем бордовом бархате, лежала труба. Не новая и не блестящая, как школьная. Лак на ней местами облез, на раструбе была маленькая вмятина, будто его когда-то уронили на камень. Рядом в отдельном гнёздышке лежал старый мундштук, завёрнутый в шерстяной носок. Детский, серый, с синей полоской на резинке. А под крышкой, в кармашке, сложенная вдвое тонкая тетрадка в бумажной обложке.
— Это моя, — сказал Сергей. — Мне её мама купила. Когда мне было восемь.
Наташа молча смотрела на мужа. За пятнадцать лет брака она ни разу не слышала, чтобы он хоть раз упомянул музыку. Он даже радио в машине не подпевал. Когда на свадьбе у её сестры тамада заставлял гостей петь караоке, Сергей ушёл курить, хотя не курил.
— Ты учился в музыкальной школе? — спросила она.
— В этой самой. Год и семь месяцев. — Сергей взял тетрадку и раскрыл её. Это был дневник ученика, страницы в клеточку, расчерченные от руки. — У Бориса Ефимовича. Он тогда уже старый был, седой совсем, в очках с толстыми стёклами. Говорил, что у меня хорошие губы. Это у трубачей так хвалят.
Тимоша подсел ближе и заглянул в дневник. Там косым учительским почерком были записаны задания: «Гаммы до мажор, медленно», «Дыхание, 10 минут», «Упр. 14, не торопиться». На последней исписанной странице стояло: «Отчётный концерт 24 апреля. Неаполитанская песенка. Ильин выступает первым. Не опаздывать!» И подчёркнуто два раза. А в графе для оценки рядом было пусто.
— А почему пусто? — спросил Тимоша.
— Потому что я не пришёл, — ответил Сергей.
Он рассказывал медленно, подбирая слова, как будто доставал их с той же антресоли. В восемьдесят девятом году их семья жила в пятиэтажке у гаражей, за той самой школой. Отец работал на заводе в три смены, мать днём в столовой, а по вечерам мыла полы в конторе, потому что родилась младшая сестра Ленка и денег не хватало ни на что. Трубу мать купила с рук у пожилого музыканта из заводского духового оркестра. Отдавала за неё по частям, полгода. Сергей это знал, потому что видел, как она пересчитывает деньги в конверте на холодильнике.
А у гаражей жили свои короли. Трое пацанов на два-три года старше, главным у них был Костя Шаров, по прозвищу Шарик. Однажды они увидели Серёжу с футляром.
— Сначала просто дразнили, — сказал Сергей. — Дудкин, горнист, пионер с дудочкой. Я терпел. Потом стали отбирать футляр и пасовать друг другу, как мяч. Один раз отобрали и бросили в лужу у гаражей. Апрельская лужа, глубокая. Вот она, вмятина. Это об бордюр.
Тимоша потрогал вмятину пальцем.
— А потом я стал ходить в обход, через стройку. Опаздывал. Борис Ефимович ругался. А за неделю до концерта они меня ждали у арки. Я увидел их, развернулся и ушёл домой. И больше не пошёл. Совсем.
— А бабушке ты сказал? — спросил Тимоша.
— Сказал, что надоело, — ответил Сергей. — Что музыка не для меня. Она на меня посмотрела, ничего не сказала и убрала трубу в кладовку. Только не продала. Я потом, когда женился, переезжал, она мне этот футляр сама в руки сунула. «Твоя же, — говорит. — Забирай. Вдруг пригодится». Я его на антресоли и закинул. И не открывал. Ни разу.
Наташа сидела на подлокотнике и держала в руках дневник. Она провела пальцем по строчке «Ильин выступает первым» и не нашлась, что сказать.
— Я тогда, в субботу, сидел в зале и смотрел, как ты трубу выбираешь, — сказал Сергей сыну. — И думал: вот сейчас он пойдёт, и его во дворе начнут дразнить. И он тоже скажет, что надоело. А я буду сидеть и не знать, что с этим делать. Потому что сам не знал тогда. И решил, что пойду с тобой. Чтобы ты был не один. Ну и… — он усмехнулся, — чтобы концерт свой сыграть. Тридцать пять лет должок висит.
Тимоша сидел, опустив голову. Потом вдруг спросил:
— А Кирюха Сомов тоже может мою трубу в лужу бросить?
— Может, — честно ответил Сергей. — Но я теперь знаю, что делать.
— Что?
— Не уходить домой.
Дуэт
Через неделю Артём Игоревич выслушал их обоих вместе, отца и сына, и почесал затылок.
— Вот что, — сказал он. — В апреле у нас отчётный концерт. Солировать вам рано, обоим. Но дуэт можно. Я переложу для двух труб одну простую вещь. Нижний голос папе, верхний сыну. Сыграете?
— Какую вещь? — спросил Сергей, хотя уже догадывался.
— «Неаполитанскую песенку» Чайковского. Её все трубачи с неё начинают.
Сергей посмотрел на Тимошу. Тимоша посмотрел на отца.
— Сыграем, — сказали они хором.
Сергей вставал на полчаса раньше и дул в мундштук в ванной, пока Наташа варила кашу. В обед уходил в пустую раздевалку цеха и дышал: вдох на четыре счёта, выдох на восемь. Коллеги сначала смеялись, потом привыкли.
У Тимоши выходило быстрее. Детские губы мягче, пальцы быстрее, и к Новому году он уже играл «Ёлочку» целиком, а Сергей ещё мучился с переходами между нотами. Тут случилось то, чего Сергей никак не ожидал. Тимоша стал его учить.
— Пап, не так, — говорил он, стоя посреди комнаты в пижаме. — Ты щёки надуваешь. Артём Игоревич говорит, щёки нельзя. Губы как будто говоришь «пэ». Смотри.
И Сергей смотрел, как семилетний сын показывает ему, сорокачетырёхлетнему наладчику, как правильно говорить «пэ».
Наташа сначала держалась. Говорила подруге по телефону: «Мои опять трубят, дурдом». Но однажды в феврале она пришла с работы раньше и застала их на кухне. Они сидели друг напротив друга, на табуретках, Сергей с потёртой трубой, Тимоша со школьной, и играли тот самый кусок из «Неаполитанской», который давно не давался. И вдруг он дался. Два звука, низкий и высокий, пошли рядом и не поссорились. Наташа постояла в прихожей в сапогах и не стала включать свет, пока они не доиграли.
Вечером она молча положила на полку в прихожей новую изоленту, красную, и оставила записку на футляре: «Ручку перемотай. Позорище».
Кирюха Сомов дразнить перестал сам. В марте Тимоша принёс трубу на классный час и сыграл «Ёлочку», класс хлопал, а Кирюха на перемене подошёл и спросил, тяжёлая ли она.
Третий ряд
Отчётный концерт назначили на двадцать четвёртое апреля. Совпадение Сергей заметил, только когда Артём Игоревич повесил расписание на дверь класса. Постоял, посмотрел и ничего не сказал.
Малый зал был набит. Бабушки с тюльпанами, отцы с телефонами наготове, младшие братья и сёстры, которые громко спрашивали, когда уже конец. Сергей стоял за кулисой в том же костюме, что и в сентябре, и чувствовал, как у него холодеют пальцы. Тимоша стоял рядом в белой рубашке и бабочке, которую Наташа купила в последний момент.
— Пап, ты боишься? — шёпотом спросил Тимоша.
— Боюсь, — признался Сергей.
— Я тоже. — Тимоша подумал. — Давай не уходить домой.
— Давай.
Их объявили седьмым номером: «Пётр Ильич Чайковский, «Неаполитанская песенка». Исполняют Тимофей Ильин и Сергей Ильин, класс Артёма Игоревича Гусева». В зале кто-то хихикнул, услышав одну фамилию дважды. Они вышли. Концертмейстер Ирина Олеговна кивнула от пианино.
Первые такты Сергей не помнил. Помнил только, что на одной высокой ноте у него дрогнули губы и звук сорвался, а Тимоша в этот момент не остановился, а повёл мелодию дальше, громко и уверенно. Сергей поймал его звук и вошёл обратно. Дальше они играли вдвоём, и это было похоже на то, как идут рядом двое: один большой и тяжёлый, другой маленький и быстрый, но в ногу.
Хлопали долго. Сергей кланялся неуклюже, как его учила Ирина Олеговна, и искал глазами Наташу. Она сидела во втором ряду и вытирала нос платком.
После концерта, в коридоре с жёлтыми стенами, к нему подошёл мужчина. Лет сорока семи, плотный, лысоватый, в кожаной куртке, с букетом хризантем и девочкой лет восьми, которая держала футляр со скрипкой.
— Извини, — сказал мужчина. — Ты Ильин? Серёга? Который у гаражей жил?
Сергей посмотрел на него. Узнал не сразу. Сначала по голосу, потом по шраму над бровью.
— Шаров, — сказал он.
— Он самый. — Костя Шаров переложил букет из руки в руку. — Я в третьем ряду сидел. Как тебя объявили, сразу понял. Ильин с трубой, кто ещё. — Он помолчал. — Слушай. Мы тогда тебе футляр в лужу кинули. Я помню. Ты потом пропал, а мне мать говорит, Ильиных мальчик из музыкалки ушёл. Я ещё радовался, дурак.
— Было, — сказал Сергей.
— Вот это моя, Варька. Скрипка, первый класс. — Костя кивнул на девочку. — Её во дворе уже дразнят. Я сижу на этих концертах и думаю: а ну как бросит. Как ты.
Он протянул Сергею руку. Сергей посмотрел на руку, потом на девочку со скрипкой, которая пряталась у отца за спиной, и пожал.
— Пусть ходит, — сказал он. — Ты только не отпускай её одну.
Пятёрка в пустой графе
Вечером Сергей позвонил матери. Галина Петровна жила на другом конце города, и про концерт он ей заранее не сказал: боялся сглазить.
— Мам, — сказал он. — Сыграл.
На том конце долго молчали.
— Ну вот, — сказала мать наконец. — А я говорила, пригодится.
А в следующий вторник Сергей пришёл на урок с дневником Бориса Ефимовича. Открыл его на последней странице и положил перед Артёмом Игоревичем. Тот прочитал: «Отчётный концерт 24 апреля. Неаполитанская песенка. Ильин выступает первым. Не опаздывать!» Посмотрел на пустую графу. Потом на Сергея.
— Опоздал, — сказал Сергей. — На тридцать пять лет.
Артём Игоревич взял ручку и аккуратно вывел в пустой графе пятёрку. Подумал и приписал рядом мелким почерком: «Седьмым номером. Вдвоём».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
