Шарф
Первый снег в тот год выпал в ночь на субботу, в середине ноября, и выпал сразу как следует, по щиколотку. Девятиэтажка на улице Строителей стояла буквой «Г», шесть подъездов, двести шестнадцать квартир, и двор у неё был один на всех: горка, две берёзы, лавочка у трансформаторной будки и площадка, которую дворник Фёдор Ильич называл «газоном», хотя газона там не видел никто лет двадцать.
К обеду в субботу у берёз стоял снеговик. Кривой, как все снеговики, слепленные детьми из сырого снега: нижний ком огромный, средний поменьше и с вмятиной, голова маленькая и сдвинута набок, будто снеговик к чему-то прислушивается. Вместо рук две берёзовые ветки, вместо глаз две пробки от лимонада, вместо носа морковка. Кто его лепил, во дворе знали: близнецы Сомовы из второго подъезда и их приятель с пятого этажа. Слепили, потолкались и убежали обедать.
В воскресенье утром снеговик стоял в шарфе.
Шарф был вязаный, длинный, в полоску: горчичная, тёмно-синяя, снова горчичная, потом почему-то одна розовая, а дальше опять синяя. Повязан он был не как попало, а аккуратно, с узлом на боку и двумя хвостами, один из которых свисал почти до земли. Первой его заметила Тамара Степановна с первого этажа, выйдя с таксой. Сфотографировала и отправила в домовой чат «Строителей, 14».
«Кто это у нас такой заботливый?» — написала Тамара Степановна под фотографией.
Чат проснулся быстро. Двести с чем-то участников, из которых обычно писали человек пятнадцать, а остальные читали и ставили сердечки. За час под фотографией набралось сорок сердечек и девять версий. Близнецы Сомовы через маму сообщили, что шарф не их. Старшая по дому Зинаида Петровна Кулик написала, что вещь хорошая, ручной работы, и на улице ей не место, её же стащат. Никто не стащил.
Нина Аркадьевна Ветлугина читала эту переписку у себя на кухне, на втором этаже четвёртого подъезда, и молчала. Окно её кухни выходило прямо на берёзы. Снеговик стоял у неё перед глазами, как телевизор.
Ей было шестьдесят три. Тридцать восемь лет она отработала медсестрой процедурного кабинета в городской поликлинике номер три, и полрайона знало её руки лучше, чем её лицо. Замужем она не была. В молодости не сложилось, потом стало некогда, а потом она привыкла и решила, что это не беда, а просто такая жизнь. На пенсии у неё остались три вещи: кот Пломбир, балкон с геранью и вязание. Вязала она по вечерам, под радио, из остатков пряжи, и вещи у неё выходили полосатые, потому что остатки были разного цвета. Шарфы, носки, чехлы на табуретки. Шарфы копились в шкафу.
В субботу вечером она стояла у окна с чашкой чая и смотрела на кривого снеговика под фонарём. Было в нём что-то такое беззащитное: голова набок, ветки растопырены, и ветер с поля. Утром, ещё до семи, Нина Аркадьевна оделась, взяла из шкафа полосатый шарф и спустилась во двор. Двор был пустой. Она повязала шарф, поправила хвосты и ушла, оглянувшись только у подъезда.
— Вот, — сказала она коту, вернувшись. — Хоть кому-то пригодился.
Пломбир посмотрел на неё сверху, с холодильника, и ничего не ответил.
Шапка
В понедельник на снеговике была шапка.
Шерстяная, синяя, с белым помпоном и двумя белыми полосами по отвороту, такие продавались в спортивных магазинах лет сорок назад. Шапка сидела на маленькой голове чуть набекрень, и снеговик сразу стал похож на лыжника, который остановился передохнуть и задумался.
Нина Аркадьевна увидела шапку из окна в половине восьмого и поставила чашку мимо блюдца.
Шапку принёс Глеб Тимофеевич Ракитин из первого подъезда, седьмой этаж, окна тоже во двор, только с другой стороны буквы «Г». Ему было пятьдесят восемь, и тридцать лет он работал инженером в тепловых сетях. Работа у него была такая, о которой вспоминают, только когда она ломается: трубы, задвижки, давление в магистрали, отопительный сезон с октября по апрель. Вставал он в половине шестого, всю жизнь, даже в выходные. С женой они развелись пятнадцать лет назад, спокойно, без битья посуды. Людмила давно жила в Самаре, вышла второй раз замуж, и они созванивались на днях рождения, как старые однокурсники. После развода Глеб Тимофеевич купил однушку на Строителей и с тех пор жил тихо: работа, гараж, книги, суп на три дня.
В воскресенье он, как всегда, в шесть утра стоял у окна с кофе и видел, как маленькая фигура в сером пальто повязывает снеговику шарф. Лица он не разглядел: темно, седьмой этаж, капюшон. Фигура возилась с узлом долго, потом отошла на шаг и наклонила голову набок, точь-в-точь как снеговик. Глеб Тимофеевич почему-то улыбнулся.
Весь воскресный день он думал про этот шарф. Шарф был тёплый, а голова у снеговика голая. Так не делают. Если уж одевать человека, то одевать до конца. Вечером он полез на антресоль, достал коробку со старыми лыжными вещами, и под ботинками с трёхпалыми креплениями нашлась шапка, в которой он ещё в институте бегал пятнадцать километров. Мать вязала её на третьем курсе. Шапка пахла нафталином и антресолью.
В понедельник, в пять сорок, Глеб Тимофеевич вышел во двор, надел шапку на снеговика, посмотрел на результат и пошёл на остановку. На работе он два раза поймал себя на том, что насвистывает.
А в домовом чате начался настоящий детектив.
— Это УК старается, — написала Зинаида Петровна. — У них конкурс на лучший двор, я точно знаю, в прошлом году Чапаева выиграла.
— УК лампочку в третьем подъезде два месяца не может вкрутить, — ответил ей кто-то под ником «Кв. 87». — Какие шапки.
— Это Фёдор Ильич, — предположила Тамара Степановна. — Он с утра первый во дворе.
Фёдор Ильич в чате не состоял, но вечером, когда ему показали телефон, сказал, что у него своих шапок две, и обе на нём.
Версий за два дня набралось столько, что Зинаида Петровна завела отдельное сообщение и закрепила его сверху. Там значились: управляющая компания, дворник, чья-то бабушка, студентка-художница из шестого подъезда и блогер, «который потом всё это продаст». Последнюю версию выдвинул Виталий Скобцев из пятого подъезда, человек подозрительный, но не злой.
Нина Аркадьевна читала всё это и тихо смеялась. Глеб Тимофеевич читал всё это в обеденный перерыв и тоже смеялся, хотя лицо у него при этом не менялось, как у всех, кто долго работал с давлением в трубах. Оба молчали. Оба состояли в чате с самого его основания, оба ни разу ничего туда не написали, кроме «спасибо» под объявлением об отключении воды.
Термос
Шапка не давала Нине Аркадьевне покоя.
Шарф был её, это ясно. А шапку надел кто-то, кто увидел шарф и решил, что шарфа мало. То есть кто-то во дворе посмотрел на её полосатую работу с розовой полоской посередине и ответил. Молча, как отвечают на письмо, когда не знают адреса. Нина Аркадьевна тридцать восемь лет слышала от людей «ой, а вы так ловко, я даже не почувствовал». На уколы ей не отвечали шапками. Она стояла у окна, смотрела на синий помпон и чувствовала себя так, будто в почтовом ящике оказалось письмо, подписанное только её именем.
— Ну и кто ты такой? — спросила она вслух у снеговика за стеклом.
Пломбир на подоконнике дёрнул ухом.
Во вторник утром похолодало до минус двенадцати. Нина Аркадьевна встала в пять, заварила в старом стальном термосе облепиху с мёдом, как заваривала себе всю жизнь перед сменой, и подумала, что тот, кто приносит шапки, наверняка выходит рано. Тот, кто выходит рано, в такую погоду замерзает. Она отрезала кусок бельевой верёвки, спустилась во двор и подвесила термос на правую берёзовую руку снеговика. Ветка прогнулась, но выдержала. На крышку Нина Аркадьевна прикрепила резинкой сложенную бумажку: «Для того, кто в шапке. Пейте, пока горячее».
Записку она переписывала три раза. «Кто вы?» показалось слишком в лоб, а третий вариант ничего не спрашивал и ничего не обещал.
Глеб Тимофеевич вышел из подъезда в пять сорок и остановился. На ветке висел термос. Он подошёл, прочитал записку при свете фонаря, огляделся. Двор был тёмный и пустой, только в крыле напротив горело три окна, одно из них на втором этаже. Он открутил крышку. Пар пошёл столбом, запахло облепихой.
Он налил полную крышку и выпил стоя, рядом со снеговиком, как два мужика у ларька. Чай был сладкий, с кислинкой, и горячий так, что обжигал нёбо. Глеб Тимофеевич налил вторую.
— Хороший у тебя знакомый, — сказал он снеговику. — Заботливый.
В окне на втором этаже кто-то отступил от стекла.
Термос Глеб Тимофеевич повесил обратно, предварительно завернув крышку покрепче. Вечером, вернувшись с работы, он снял его, отнёс домой, вымыл с содой, как мыл когда-то свой походный, и снова задумался. Термос надо вернуть. Записка требовала ответа. Но какого? Писать «спасибо» он не умел; сорок лет пишет акты, служебные записки и заявки на материалы, а простого «спасибо» на бумаге выдавить не может, выходит казённо. Говорить он тоже был не мастер. Людмила когда-то сказала ему при разводе: «Глеб, ты хороший человек, но с тобой как с батареей: тепло, а поговорить не о чем». Он не обиделся. Он и сам так про себя думал.
Тогда он подошёл к книжной полке.
Книжка в пакете
В среду утром на левой руке снеговика висел прозрачный пакет с ручками, а в пакете лежала книга. На правой руке снова висел термос, вымытый до блеска.
Тамара Степановна, выйдя с таксой, сначала решила, что кто-то выбросил мусор, и уже набрала Зинаиде Петровне голосовое. Потом разглядела.
— Книжка! — сказала она таксе. — Ты посмотри, Бусинка, у него теперь книжка!
Такса понюхала снеговика и чихнула.
Книга была старая, в тёмно-зелёном коленкоровом переплёте, издания семьдесят восьмого года: Вениамин Каверин, «Два капитана». В пакете с ней лежал простой карандаш, а между страницами торчала закладка из плотного картона. На закладке было написано ровным чертёжным почерком: «Спасибо за облепиху. Снеговику по ночам скучно, а читать ему некому. Начал с первой главы. Продолжайте, где остановитесь, там и отметьте».
Нина Аркадьевна прочитала закладку прямо во дворе, не снимая пакета с ветки, и засмеялась так, что из-за трансформаторной будки выглянул Фёдор Ильич со своей лопатой.
— Нина Аркадьевна, вы чего? — окликнул он.
— Ничего, Фёдор Ильич, — ответила она, пряча закладку в пакет. — Книжку вот снеговику принесли.
— Это кто ж додумался? — спросил дворник, разглядывая пакет.
— А вот не знаю, — сказала Нина Аркадьевна совершенно честно.
Она забрала книгу домой. «Два капитана» она читала в девятом классе, на уроке литературы, под партой. Помнила только девиз про «бороться и искать» и то, что Саня Григорьев в детстве не мог говорить. Вечером она открыла книгу на первой главе и не заметила, как прочла до сорок второй страницы. В десятом часу она взяла карандаш и на обороте закладки написала: «Прочитала ему до 42-й. Про письмо в сумке утонувшего почтальона он слушал не дыша. Термос ваш? Нет, мой. Но можете пить».
Утром книга вернулась в пакет, а пакет на ветку.
Так началась их переписка.
Переписка на закладке
Две недели книга ходила между двумя подъездами через снеговика. Вечером её забирала Нина Аркадьевна, читала глав пять и писала на закладке пару строк. Утром, в пять сорок, Глеб Тимофеевич снимал пакет, читал её строчки при фонаре, клал книгу в портфель и дочитывал в автобусе и в обед. Вечером, вернувшись, писал своё и вешал пакет обратно. Термос жил на правой руке, и каждое утро в нём было горячее: облепиха, потом шиповник, однажды смородиновый лист. Через неделю на закладке уже не оставалось места, и Глеб Тимофеевич вырезал из картона вторую. Потом третью.
Писали они коротко, как пишут люди, которые боятся показаться навязчивыми.
«Саня нашёл Катю. Снеговик просил передать, что так и знал», — писала Нина Аркадьевна.
«Ромашов неприятный тип. В жизни такие тоже бывают, у нас на участке был один», — отвечал Глеб Тимофеевич.
«Вы рано встаёте. Я вижу, как в пять сорок у берёз кто-то стоит. Не замерзаете?» — спрашивала она.
«Я в тепловых сетях. Нам мёрзнуть по должности не положено», — отвечал он.
«А я в поликлинике колола. Тридцать восемь лет. Теперь на пенсии, вяжу», — признавалась она.
«Шарф ваш? Розовая полоска мне особенно нравится. В ней есть смелость», — написал он однажды.
Нина Аркадьевна, прочитав про смелость, долго сидела на кухне с закладкой в руке. Розовая полоска вышла случайно: кончилась синяя пряжа, а идти в магазин было лень. Смелой Нину Аркадьевну никто не называл лет тридцать. Она взяла карандаш, подумала и написала: «Розовая вышла по недоразумению. Но вы правы, пусть будет смелость».
Однажды она спросила прямо: «Вы из какого подъезда?» И на следующее утро прочитала ответ: «Давайте пока не будем. Так интереснее. Снеговику тоже». Нина Аркадьевна немного обиделась, потом подумала и согласилась: так и правда было интереснее.
Снеговик тем временем обрастал хозяйством.
На шестой день у него на груди появились три пуговицы, большие, коричневые, от старого пальто: Нина Аркадьевна срезала их со своего драпового, которое двадцать лет висело в шкафу «на всякий случай». На восьмой день на левой руке рядом с книгой повисла кормушка из пакета от молока, с аккуратно вырезанным окошком и деревянной жёрдочкой. Глеб Тимофеевич сделал её вечером, на табуретке, ножом и шилом. Через два дня к кормушке прилетели снегири, четыре штуки, и Тамара Степановна сняла их на видео. Видео набрало в чате рекорд, шестьдесят три сердечка, и даже Виталий Скобцев написал: «Ладно, признаю, красиво».
Двор менялся. Люди, выходя из подъездов, первым делом поворачивали голову к берёзам: что там сегодня. Мамы водили детей «к дяде снеговику» здороваться. Пенсионер с третьего этажа второго подъезда, который пять лет ни с кем не здоровался, однажды остановился у снеговика, поправил ему съехавшую шапку и пошёл дальше. Зинаида Петровна вывесила у лифтов объявление, чтобы снеговика никто не трогал, «так как он является общим имуществом двора», и это было единственное её объявление, против которого никто не возражал.
А версии в чате множились.
— Я точно знаю, это мужчина, — написала Зинаида Петровна. — Кормушку женщина так ровно не вырежет.
— А шарф мужчина не свяжет, — ответила ей Тамара Степановна.
— Значит, их двое, — написал «Кв. 87».
Чат замолчал на минуту, а потом взорвался. Двое! Сговорились? Муж и жена? Мать и сын? Тайная организация? Виталий Скобцев предположил секту и через минуту извинился: жена прочитала чат через его плечо.
Нина Аркадьевна, прочитав «их двое», выключила телефон и положила его экраном вниз. Глеб Тимофеевич, прочитав, подошёл к окну и долго смотрел на крыло напротив, на окна второго этажа.
Камера на балконе
В четверг, в начале декабря, в чате написал Артём, внук Тамары Степановны, девятиклассник и человек решительный.
— Короче, хватит гадать, — написал Артём. — Я поставил на бабушкин балкон камеру. Она смотрит прямо на берёзы. В пятницу утром выложу видео, и все узнают, кто этот таинственный Дед Мороз.
Под сообщением сразу выросли сердечки, восклицательные знаки и одна фотография попкорна. Зинаида Петровна написала, что это нарушение частной жизни, но смотреть будет. Тамара Степановна написала, что внук весь в деда.
Нина Аркадьевна прочитала это вечером и почувствовала, как у неё холодеют руки. Не от страха, а от чего-то другого, от неловкости, от которой хочется спрятаться под одеяло. Она представила, как весь двор, двести шестнадцать квартир, будет смотреть на видео, где она в сером пальто вешает термос. Шестидесятитрёхлетняя медсестра, которая вяжет снеговикам шарфы и пишет записки неизвестно кому. Зинаида Петровна будет говорить при встрече «ну вы, Нина Аркадьевна, романтик». А главное, она так и не узнает, кто он, тот, в шапке, потому что после такой огласки он, скорее всего, перестанет приходить.
Глеб Тимофеевич прочитал сообщение Артёма в автобусе и тоже нахмурился. Ему было не так важно, что подумает двор. Двор пусть думает. Но человек с облепихой, кто бы он ни был, явно не хотел, чтобы его видели, иначе давно бы спросил ещё раз, из какого подъезда. Видео разрушит то, что у них получилось. Непонятное, но хорошее.
Ночью на пятницу была оттепель, а под утро подморозило. И когда в пятницу Глеб Тимофеевич вышел на балкон в пять утра посмотреть погоду, он увидел, что у снеговика нет носа. Морковка лежала в снегу метрах в двух, обклёванная вороной. Без носа снеговик выглядел потерянным, как человек, у которого на ветру сорвало кепку.
Глеб Тимофеевич посмотрел на часы. Камера, скорее всего, писала круглосуточно, но в пять утра, без фонаря над берёзами, лица не разглядеть. Если выйти прямо сейчас, в капюшоне, это шанс. Он открыл холодильник. В овощном ящике лежали две морковки, одна толстая и кривая, другая ровная и длинная. Глеб Тимофеевич выбрал ровную, сунул её в карман куртки и, не включая в прихожей света, вышел.
Во дворе было темно и тихо. Под ногами хрустел подмёрзший снег. Он свернул за угол трансформаторной будки и остановился.
У снеговика уже кто-то стоял.
Две морковки
Невысокая фигура в сером пальто и вязаной шапке с отворотом стояла у снеговика спиной к нему и что-то прилаживала к голове. Глеб Тимофеевич сделал шаг, снег под ботинком громко хрустнул. Фигура обернулась.
В руке у неё была морковка.
Несколько секунд они стояли друг против друга молча. Свет из окна первого этажа падал на снег жёлтым квадратом, и в этом квадрате было видно лицо: немолодое, круглое, с морщинками у глаз и с покрасневшим от мороза носом. Глеб Тимофеевич медленно вынул из кармана свою морковку.
— Вы облепиха? — спросил он наконец.
— А вы шапка, — сказала женщина. Это был не вопрос.
— Глеб Тимофеевич, — сказал он и почему-то слегка поклонился. — Первый подъезд, седьмой этаж.
— Нина Аркадьевна, — ответила она. — Четвёртый, второй. Окно вон то, с геранью.
— Я знаю, — сказал Глеб Тимофеевич. — То есть я догадывался. Там всегда в пять сорок свет.
Нина Аркадьевна посмотрела на две морковки, свою, толстую и кривую, и его, ровную, и вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, прикрыв рот ладонью. Глеб Тимофеевич держался секунды три, а потом тоже засмеялся, впервые, наверное, за год так, чтобы в голос, и где-то наверху на балконе возмущённо каркнула ворона, та самая.
— Камера, — спохватилась Нина Аркадьевна, оглядываясь на балконы первого этажа.
— Темно, — сказал Глеб Тимофеевич. — Лиц не будет. Будут два силуэта с морковками.
— Тогда давайте быстрее, — сказала она.
— Давайте вашу, — предложил он. — Ваша лучше. У него лицо кривое, ему ровный нос не пойдёт.
Нина Аркадьевна воткнула кривую морковку снеговику в голову. Снеговик сразу стал прежним, немного удивлённым и прислушивающимся. Глеб Тимофеевич подумал и аккуратно вложил свою, ровную, ему в правую ветку рядом с термосом. Получилось, будто снеговик держит запасной нос на всякий случай.
— Чай будете? — спросила Нина Аркадьевна. — Там сегодня шиповник.
Они сели на лавочку у трансформаторной будки и пили шиповник по очереди из одной крышки, потому что второй чашки у термоса не было. Говорили сначала о погоде, потом о вороне, потом о книге. Нина Аркадьевна сказала, что так и подумала: человек с таким ровным почерком наверняка в детстве много молчал. Глеб Тимофеевич не стал спорить. Без двадцати шесть он спохватился, что опаздывает на автобус.
— Вы сегодня до какой главы? — спросил он, вставая.
— До той, где Саня в Энске, — ответила Нина Аркадьевна. — Но я могу подождать.
— Не надо ждать, — сказал Глеб Тимофеевич. — Читайте. Вечером расскажете.
Он сказал «расскажете», а не «напишете». Нина Аркадьевна заметила.
Что увидел двор
В пятницу в восемь утра Артём выложил видео. На нём, в зернистой ночной съёмке, к снеговику подходил один тёмный силуэт, потом второй, они стояли напротив друг друга, держа в руках что-то продолговатое, а потом сидели на лавочке и передавали друг другу маленький блестящий предмет. Лиц видно не было. Видно было только, что один пониже, а второй повыше и в капюшоне.
Чат гудел до вечера. Сто двадцать сообщений. Зинаида Петровна объявила, что вычислит их по походке. Виталий Скобцев написал, что это без сомнения пара, «они сидят, как сидят женатые». Тамара Степановна написала, что они сидят, как сидят незнакомые, которым очень хочется познакомиться, и что она в таких вещах понимает, у неё было три мужа.
А вечером Зинаида Петровна, к удивлению всего дома, написала совсем другое.
— Дорогие соседи, — написала старшая по дому. — Кто бы вы ни были, вы двое. Спасибо вам. За месяц у нас во дворе никто ни с кем не поругался из-за парковки. Это первый раз за девять лет, я считала.
Под этим сообщением сердечки поставили почти все двести участников. Среди них, если бы кто-нибудь стал проверять, было сердечко от «Нины Ветлугиной» и сердечко от «Г. Ракитина». Но никто не проверял.
Двор так ничего и не узнал. Точнее, узнал, но не из чата. Тамара Степановна однажды увидела в окно, как инженер из первого подъезда и медсестра из четвёртого идут вместе к остановке, и он несёт её пакет с пряжей. Через неделю Фёдор Ильич заметил, что свет в пять сорок теперь горит не в одном окне, а в двух, и в одно и то же время гаснет. Под Новый год Виталий Скобцев видел их в магазине у кассы, они спорили, какой брать мёд, гречишный или липовый, и взяли оба. Виталий никому не сказал. Он, как выяснилось, был человек подозрительный, но деликатный.
Снеговик простоял до самого марта. Он оседал, кренился, терял пуговицы и снова их получал. Шапка с помпоном к весне выцвела. Книгу «Два капитана» дочитали к двадцатому декабря. Последнюю закладку Нина Аркадьевна оставила себе и положила в шкатулку с документами. На ней ровным чертёжным почерком написано: «Снеговик дослушал. Говорит, что Саня правильно сделал, что не сдался. Я тоже так думаю. Можно, второй том я вам принесу сам? Не на ветку. В дверь».
Второй том он принёс в субботу, в одиннадцать утра, вместе с банкой липового мёда. Кот Пломбир впервые за шесть лет слез с холодильника, чтобы понюхать чужие ботинки.
А шарф с розовой полоской и синяя шапка с помпоном теперь лежат в одном пакете на антресоли у Нины Аркадьевны. До первого снега.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
