Последние минуты декабря. В огромном бальном зале нью-йоркского отеля нарядные пары уже не танцуют, а стоят и смотрят на сцену. Официанты замерли с бутылками в руках. Где-то в Огайо, в Канзасе, в Калифорнии люди сидят у радиоприёмников и тоже ждут.
На сцене невысокий улыбчивый человек в смокинге. В руке дирижёрская палочка. За спиной оркестр, в котором играют его родные братья.
Часы бьют двенадцать. Человек поднимает палочку, и оркестр начинает медленную, давно всем знакомую мелодию «Auld Lang Syne». Зал подхватывает. Подхватывают и кухни по всей стране.
Так встречали Новый год в Америке не год и не два. Так его встречали почти полвека. Говорили, что без этой песни в исполнении этого оркестра полночь для американцев как будто не наступала.
Человека на сцене звали Гай Ломбардо. И родился он вовсе не в Америке.
Мастерская на Симко-стрит
Гаэтано Альберто Ломбардо появился на свет 19 июня 1902 года в городе Лондон. Не в британской столице, а в её канадском тёзке, в провинции Онтарио. Позже весь мир будет звать его коротко: Гай.
Отец, тоже Гаэтано Альберто, был родом с Липари, маленького вулканического острова у берегов Сицилии. В Канаде он держал портняжную мастерскую. Шил костюмы, подгонял брюки, перелицовывал пальто. Мать, Анджелина, вела дом, где детей было много.
Но у портного была и вторая страсть. Он пел. Хороший баритон, любительский, без консерваторий. И очень хотел, чтобы кто-нибудь ему аккомпанировал.
Решение он нашёл в собственной семье. Сыновьям велено было учиться играть. Каждому свой инструмент. Гаю досталась скрипка. Брату Кармену, который был младше на год, саксофон. Либерту труба. Позже подтянулся и самый младший, Виктор, с баритон-саксофоном.
Репетировали прямо за мастерской, в задней комнате. С одной стороны стрекотала швейная машинка и висели недошитые пиджаки, с другой пиликала скрипка и фальшивила труба. Соседи, надо думать, знали всё репертуарное расписание семьи Ломбардо наизусть.
Дом, где выросли братья, стоит в Лондоне до сих пор, на Симко-стрит, 202.
Первый настоящий выход случился в 1914 году. Гаю было двенадцать. Вместе с Карменом они играли на празднике под открытым небом у местной церкви, на лужайке, среди столов с пирогами и лимонадом. Публика попалась доброжелательная. Мальчишки решили, что это дело стоящее.
Танцы у озера
Время шло, и семейный кружок постепенно становился ансамблем. Братья собрали квартет, позвали пианиста Фредди Крейцера и летом 1919 года получили первый серьёзный ангажемент. Танцевальный павильон в Гранд-Бенде, курортном местечке на берегу озера Гурон.
Гаю было семнадцать. Он и братья к тому времени бросили школу ради музыки. Можно представить, как это нравилось родителям, но отец, сам певший при каждом удобном случае, вряд ли сильно возражал.
Летние вечера в Гранд-Бенде были такими, как их потом вспоминают всю жизнь. Открытый павильон, тёплый ветер с воды, пары в светлых платьях и соломенных шляпах. Оркестр играл для танцев. Не для того, чтобы его слушали стоя, а чтобы под него двигались.
Это, наверное, и есть главный ключ ко всей истории Ломбардо. Они с самого начала были танцевальным оркестром. Их музыка должна была не удивлять, а обнимать.
Ансамбль рос. Добавились медные духовые, гитара, ударные. Зиму 1922–1923 годов оркестр отработал в лондонском зале «Винтер Гарден». Летом 1923-го играл в Порт-Стэнли, ещё одном курортном городке на берегу озера Эри.
А в конце 1923 года братья Ломбардо впервые отправились на гастроли за пределы Канады. Через озеро, в американский Кливленд.
Совет хозяина клуба
В Кливленде оркестр осел надолго. С 1924 года он два сезона подряд играл в ночном клубе «Клермонт». Там и случилось то, что сделало Ломбардо Ломбардо.
Хозяин клуба, Луис Блит, по рассказам, дал молодым канадцам три совета. Первый касался названия. Пусть оркестр зовётся «Его королевские канадцы», Royal Canadians. Звучит солидно, по-иностранному, запоминается. Второй совет: играйте тише. Людям за столиками хочется разговаривать, а не перекрикивать трубу. Третий: когда публика заказывает песни, не играйте их по одной целиком. Сшивайте в попурри. Так успеете угодить всем.
Братья послушались. Темпы замедлились. Громкость упала. Ударник Джордж Гоуэн стал играть совсем легко, почти шёпотом. Вместо контрабаса в оркестре басила туба. А над всем этим плыл саксофон Кармена, с его особенным, чуть дрожащим, сладким вибрато.
Так родилось звучание, которое потом невозможно было спутать ни с чьим. Мягкое, медленное, тёплое. Вальяжное, как воскресный обед.
В том же 1924 году оркестр впервые попал в студию звукозаписи. Записывались в городке Ричмонд в Индиане, на студии Gennett, той самой, где в те же годы писался ранний джаз.
А ещё в Кливленде Гай встретил девушку по имени Лиллибелл Гленн. В 1926 году они поженились.
Пустой зал в Чикаго
В 1927 году оркестр перебрался в Чикаго. Город большой, богатый, музыкальный. И очень избалованный. Здесь гремел джаз, здесь играли лучшие трубачи страны, и тихих канадцев с их сладкими мелодиями никто не ждал.
Ломбардо получили место в кафе «Гранада». Первые вечера оказались тяжёлыми. Оркестр выходил на сцену, раскладывал ноты и играл для полупустого зала. Официанты скучали. Хозяин считал убытки.
Гай понял, что ждать, пока публика сама дойдёт, бесполезно. Значит, музыку нужно отнести публике домой. Он уговорил местную радиостанцию WBBM транслировать их выступления прямо из кафе.
Расчёт оказался точным. Их негромкая, мягкая музыка удивительно хорошо звучала из домашнего приёмника. Она не оглушала, не требовала внимания, под неё можно было ужинать, вязать, дремать в кресле. Радиостанцию завалили звонками. Слушатели хотели знать, кто это играет и где.
А потом они пришли сами. Зал «Гранады» начал наполняться, потом наполнился до отказа.
В 1928 году газета Chicago Tribune придумала для оркестра формулу, которая прилипла к нему навсегда. «Самая сладкая музыка по эту сторону рая». The Sweetest Music This Side of Heaven. Братья сделали эти слова своим девизом. Под ними оркестр будут объявлять ещё пятьдесят лет.
Отель «Рузвельт»
Из Чикаго путь лежал в Нью-Йорк. В октябре 1929 года Royal Canadians начали играть в гриль-зале отеля «Рузвельт» на Манхэттене.
Время было не самое весёлое. Как раз в те недели на Уолл-стрит рухнули биржи, и множество людей разом потеряли деньги. Но танцевать люди не перестали. Может быть, даже наоборот. Тихая сладкая музыка, которая обещает, что всё как-нибудь наладится, оказалась ровно тем, что было нужно.
Тридцать первого декабря 1929 года оркестр Гая Ломбардо вышел в эфир из «Рузвельта» в новогоднюю ночь. Радио тогда только начинало объединять страну в одну большую гостиную, и эту трансляцию называют первой общенациональной новогодней радиопрограммой в истории.
Устроено всё было любопытно. До полуночи оркестр звучал на одной сети, CBS. После полуночи на другой, NBC. Две крупнейшие радиокомпании страны, по сути, поделили между собой одну новогоднюю ночь одного оркестра.
И ровно на стыке, в момент, когда старый год переходил в новый, оркестр заиграл «Auld Lang Syne».
Песня из детства
Почему именно её? Объяснение обычно приводят простое. Эту старинную песню о старых друзьях и прожитых днях Гай услышал ещё подростком, когда братья ездили играть по городкам и сёлам вокруг родного Лондона. Там ею было принято заканчивать вечер. Для юных Ломбардо это была самая обычная прощальная мелодия, после которой музыканты складывают инструменты, а гости расходятся по домам.
Канадская энциклопедия приводит и более техническую версию. Песня будто бы заполнила ту самую паузу на переходе между двумя радиосетями. Одна компания прощалась, другая включалась, а оркестр в это время играл. Как бы там ни было, на следующий год её сыграли снова. И через год. И ещё через год.
Сам Ломбардо, говорят, искренне удивлялся, почему из этого сделали такое событие. Он-то играл эту песню с юности.

Мистер Новый год
Дальше история пошла сама. Каждый декабрь, тридцать первого числа, оркестр Ломбардо выходил в эфир и в полночь играл «Auld Lang Syne». Из гриль-зала «Рузвельта» эти трансляции шли около тридцати лет.
В 1956 году, 31 декабря, новогодняя программа Ломбардо впервые вышла и на телевидении, на CBS. Теперь его можно было не только слушать, но и видеть. Улыбчивый человек с палочкой, нарядная публика, огни зала и та самая мелодия на последнем ударе часов.
В 1959 году праздник переехал в большой бальный зал отеля «Уолдорф-Астория». Там оркестр встречал Новый год до 1976 года включительно.
Если сложить, получится почти полвека. Сорок с лишним новогодних ночей подряд. Целые поколения американцев выросли с этим звуком. Дети засыпали под него на диване, так и не дождавшись полуночи. Потом сами становились родителями и включали ту же трансляцию своим детям.
Ломбардо получил прозвище «Мистер Новый год», Mr. New Year’s Eve. Журнал Variety написал о нём фразу, которую потом много раз повторяли: он единственный канадец, который сумел создать американскую традицию. Журнал Life шутил в том же духе: американцы просто не поверят, что новый год наступил, пока Гай Ломбардо не сыграет «Auld Lang Syne».
Звучит как преувеличение. Но запись этого оркестра до сих пор звучит на Таймс-сквер первой песней нового года, в первые минуты после того, как опустится знаменитый шар.
Слишком сладко для критиков
Джазовые критики Ломбардо не любили. Совсем. Для них его оркестр был воплощением всего банального. Слишком медленно, слишком мило, слишком предсказуемо. Сироп, а не музыка. Над «самой сладкой музыкой по эту сторону рая» в профессиональной прессе посмеивались десятилетиями.
А публика покупала пластинки. Покупала столько, что цифры до сих пор приводят с большим разбросом. Оценки продаж за всю карьеру оркестра колеблются от ста до трёхсот миллионов экземпляров, а по некоторым подсчётам и больше. Ещё до 1940 года у Royal Canadians набралось больше сотни хитов, и больше двадцати из них поднимались на первую строчку.
Многие из этих песен написал брат Гая, Кармен. Тот самый саксофонист с дрожащим вибрато оказался ещё и плодовитым сочинителем. Его мелодии «Seems Like Old Times» и «Return to Me» пели и после того, как сам оркестр перестал быть модным.
Позже на сцену вышла и младшая сестра, Роуз Мари Ломбардо. В сороковые она несколько лет пела с братьями и стала первой вокалисткой оркестра. Семейное предприятие портного из Онтарио выросло в настоящую музыкальную династию.
А самый неожиданный поклонник у Ломбардо нашёлся там, где критики никак не ожидали. Луи Армстронг, великий трубач, человек, без которого трудно представить себе джаз, всерьёз и много раз называл оркестр Гая Ломбардо своим любимым. Многие принимали это за шутку. Это не было шуткой. Музыкальный критик Ральф Глисон, вспоминая об этом, писал, что Армстронг настаивал на своём упорно и безо всякой иронии. Исследователи творчества Армстронга добавляют, что в тридцатые он даже пытался добиться от саксофонистов своего оркестра похожего мягкого звучания.
Армстронг слышал в этой музыке то, что не слышали снобы. Чистый звук, точную интонацию, умение сыграть мелодию так, чтобы она запомнилась с первого раза. И главное, людей, которые под неё танцевали.
Человек на глиссере
Теперь о том, чего о Гае Ломбардо не знает почти никто из тех, кто помнит его новогодние эфиры.
Этот мягкий, улыбчивый, неторопливый человек, игравший самую медленную музыку Америки, обожал скорость. Не просто любил прокатиться. Он гонял на глиссерах, лёгких гоночных лодках, которые почти не касаются воды и на полном ходу подпрыгивают над волной, как камешек, пущенный «блинчиком».
Увлечение было давним. Кумиром его юности был Гар Вуд, знаменитый американский гонщик на моторных лодках. Ломбардо гонялся ещё до сороковых, в классе небольших лодок. А потом купил настоящую чемпионскую машину. Лодка называлась «My Sin», до него она уже дважды выигрывала главный трофей американских гонок, Золотой кубок. Гай дал ей новое имя, в своём стиле, музыкальное: Tempo VI. «Темп».
Внутри стоял двигатель, о котором любители техники рассказывают с придыханием. Четыре гоночных мотора, какие ставили на машины для Индианаполиса, на одном коленчатом валу.
В 1946 году на реке Детройт разыгрывался Золотой кубок. Это была первая большая регата за несколько лет, и желающих набралось рекордное число. Двадцать две лодки подали заявки, семнадцать вышли на старт. На берегах, по оценкам того времени, собралось около двухсот пятидесяти тысяч зрителей.
Во втором заезде Ломбардо обошёл всех соперников на круг и установил рекорд Золотого кубка для одного круга, около 73 миль в час. В финале долго лидировал другой гонщик, Дэн Арена, на лодке Miss Golden Gate III. Девять кругов он шёл впереди. А потом в его двигателе сломался шатун, и лодка встала.
Tempo VI выдержал. Гай Ломбардо выиграл Золотой кубок. Средняя скорость в финальном заезде получилась больше 70 миль в час, и, как пишут историки гонок, никто прежде не проходил заезд Золотого кубка так быстро на лодке с прежними, ограниченными по мощности моторами.
С 1946 по 1949 год Ломбардо был чемпионом США по гонкам на глиссерах. Руководитель танцевального оркестра. В смокинге по вечерам и в спасательном жилете по выходным.
Сломанная рука
Скорость не прощает ошибок, даже чужих. Через два года, в 1948-м, на тех же гонках за Золотой кубок в Детройте случилось то, что могло кончиться куда хуже.
На старте у лодки другого гонщика, Hurricane IV, отказали руль и винт. Неуправляемую машину повело прямо наперерез «Темпу». Ломбардо успел увидеть, что впереди пирс, а на пирсе люди.
Много лет спустя, в книге воспоминаний «Auld Acquaintance», вышедшей в 1975 году, он описал этот миг так: «Почти не думая, я крутанул штурвал и заглушил мотор».
Лодку он от пирса увёл, но сам перевернулся. Гай сломал руку. Tempo VI выбыл до конца сезона.
А оркестру несколько недель пришлось работать под руководством однорукого дирижёра. Гай выходил к Royal Canadians с одной здоровой рукой и дирижировал ею.
Бросать гонки он и не подумал. В 1955 году на воду вышел новый «Темп», Tempo VII, и газетчики тут же окрестили его «самой сладкой лодкой по эту сторону рая». Сам Ломбардо, к слову, посвятил этой лодке в мемуарах всего один абзац.
А на рубеже пятидесятых и шестидесятых он замахнулся на мировой рекорд скорости на воде. Для этого построили реактивную лодку Tempo Alcoa. Её испытывали без человека на борту, на радиоуправлении. На скорости около 250 миль в час лодка разрушилась. К счастью, за штурвалом никого не было.
В 2002 году Гая Ломбардо включили в канадский Зал славы автоспорта. Музыканта. За лодки.
Лонг-Айленд
Жил Ломбардо на Лонг-Айленде, во Фрипорте, у самой воды. Там стояли его быстрые лодки. Там же он вложился в ресторан морской кухни, который со временем стал называться его именем, Guy Lombardo’s East Point House.
С 1954 года почти четверть века каждое лето он ставил бродвейские мюзиклы в большом театре под открытым небом на пляже Джонс-Бич. Сцена там стоит у самой воды, и зрители смотрят спектакль, слыша за спиной залив. Для человека, который всю жизнь любил одновременно музыку и воду, трудно придумать место лучше.
Мода тем временем менялась. Пришёл рок-н-ролл, потом «Битлз», потом совсем другая музыка. Танцевальные оркестры один за другим уходили со сцены. А оркестр Ломбардо каждое тридцать первое декабря по-прежнему выходил в эфир. Брат Кармен, тот самый саксофон и автор песен, ушёл из жизни в 1971 году. Оркестр продолжал играть.
Последний раз Гай Ломбардо встретил Новый год со своим оркестром в ночь на 1 января 1977 года, в «Уолдорф-Астории». В ноябре того же года его не стало. Ему было семьдесят пять.
Полночь продолжается
Royal Canadians не распались. Оркестр ещё долго гастролировал под руководством других дирижёров, и до 1990-х годов на афишах продолжало стоять его имя.
В родном Лондоне, в Онтарио, в честь Гая Ломбардо назвали мост и улицу. Во Фрипорте на Лонг-Айленде есть Guy Lombardo Avenue. В 1978 году его посмертно приняли в Канадский музыкальный зал славы, а в 2002-м он получил звезду на канадской Аллее славы.
Но главный его памятник ни из бронзы, ни из камня. Он звучит раз в году, ровно в полночь.
Каждый раз, когда на Таймс-сквер опускается шар, когда миллионы людей обнимаются, целуются и чокаются, когда кто-то тихо шмыгает носом, вспоминая тех, кого с ним больше нет за столом, над площадью плывёт старая медленная мелодия о старых друзьях. В записи оркестра, который начинался в задней комнате портняжной мастерской в маленьком канадском Лондоне.
Отец, Гаэтано, просто хотел, чтобы сыновья ему аккомпанировали. Сыновья в итоге проаккомпанировали целой стране почти пятьдесят новогодних ночей.






