Молодые соседи сверху затопили ворчливого старика с пятого этажа и спустились к нему с конвертом денег. А он стоял посреди комнаты, задрав голову: из-под мокрой побелки на потолке проступали ласточки 🐦

Сосед снизу

Пеструхины купили квартиру на шестом этаже в апреле, и уже в апреле узнали, что под ними живёт Варфоломей Ильич Агафонов.

Узнали так. В первый же вечер Роман собирал на кухне стол. Было девять вечера, он закручивал последний шуруп, и снизу раздался стук. Три раза, резко, как будто кто-то бил в батарею черенком от швабры. Роман замер с шуруповёртом в руке. Подождал. Докрутил шуруп. Стук повторился, теперь пять раз.

На следующее утро на их двери висела записка, приклеенная скотчем. Крупный, твёрдый, очень ровный почерк, каким пишут на открытках, если умеют: «Ходите тише. Вы здесь не одни. 5-й этаж».

— Какой почерк, — сказала Злата, разглядывая записку. — Как в прописях.

— Какой характер, — сказал Роман.

Злате было двадцать восемь, Роману тридцать. Квартиру они взяли в ипотеку, двушку в кирпичной девятиэтажке на Озёрной, и выбрали её потому, что в соседнем дворе жила мама Златы, а сама Злата выросла в этом районе и знала каждую лавочку. Роман работал монтажником натяжных потолков, двенадцать лет натягивал глянцевую плёнку над чужими головами. Злата была кондитером в пекарне за углом и целыми днями рисовала кремом на тортах: розы, котиков, гоночные машины.

Нижнего соседа они видели редко. Высокий старик, сутулый, худой, с длинными руками и седыми волосами, которые торчали из-под старой клетчатой кепки во все стороны. Кепка была вся в мелких пятнах краски, синих, белых, охристых. В подъезде он не здоровался. На «добрый день» Златы отвечал кивком, не поворачивая головы. С бабушками на лавочке не сидел. Бабушки звали его между собой Художником, и звали без особого тепла.

— Он раньше в Доме культуры работал, — рассказала Злате соседка с первого этажа. — Афиши писал, декорации. Жена у него хорошая, Фотина Андреевна, вот она человек. А он бирюк. Как Дом культуры закрыли, так и замолчал. Лет пятнадцать уже, а то и больше.

Летом Фотина Андреевна уехала в Череповец, к дочери. У дочери родился третий ребёнок, нужна была помощь. Агафонов остался один и стал ещё мрачнее. Стучал в батарею, когда Злата включала миксер в восемь утра в выходной. Стучал, когда Роман ронял на пол инструмент. Однажды, когда у них смеялись на балконе гости, он вышел на свой балкон и молча смотрел вверх, пока гости не ушли сами.

— Он нас ненавидит, — говорила Злата.

— Он всех ненавидит, — говорил Роман. — Мы просто ближе всех.

Вода по расписанию

В начале октября в подъезде повесили объявление: во вторник воды не будет с девяти до семнадцати, ни холодной, ни горячей: меняют стояки.

Во вторник утром Злата проснулась в половине восьмого, вспомнила про объявление и решила успеть замочить Романову рабочую одежду. Комбинезон после вчерашнего объекта был весь в строительной пыли. Она бросила его в ванну, заткнула пробку и открыла кран. Кран фыркнул, плюнул ржавой каплей и замолчал. Воду уже отключили, на полтора часа раньше обещанного.

— Ром, воды нет! — крикнула Злата в комнату.

— Ну и ладно, — ответил сонный Роман. — Вечером замочишь.

Злата посмотрела на часы, ахнула, что опаздывает, схватила сумку и убежала. Кран остался открытым. Пробка осталась в ванне. Комбинезон остался лежать на дне, как утопленник.

Роман ушёл через двадцать минут. В ванную он не заглядывал.

Воду дали в тринадцать сорок, на три часа раньше обещанного. Слесари в тот день работали удивительно быстро.

Роман вернулся домой в шесть вечера. Он открыл дверь и сначала не понял, почему в квартире так шумит. Потом увидел, что коврик у двери плавает. Потом наступил в воду по щиколотку.

В ванной хлестал кран. Ванна была полна до краёв, и вода переливалась через бортик ровной блестящей простынёй. Комбинезон всплыл и лежал на поверхности лицом вниз.

Роман закрыл кран. Постоял. Сказал вслух то, что обычно не говорил при Злате. Потом схватил телефон.

— Злата, — сказал он. — Ты кран закрыла утром?

В трубке была тишина. Потом очень тихо:

— Ой.

— Ой, — согласился Роман. — Тут по щиколотку. Четыре часа лилось.

— Рома, — сказала Злата шёпотом. — А под нами же…

Роман посмотрел на мокрый пол. Посмотрел под ноги, как будто мог сквозь бетон увидеть, что делается внизу.

— Агафонов, — сказал он.

Конверт

Злата прибежала через двадцать минут, без шапки, с красными щеками. Вдвоём они собрали воду тряпками, вёдрами, полотенцами, всем, что впитывало. Пол в ванной и в коридоре был залит, ламинат у порога вздулся пузырём. Но это было полбеды. Беда была внизу.

Ни звонка в дверь, ни стука в батарею снизу так и не было. И эта тишина пугала больше, чем пугал бы скандал.

— Может, его дома нет? — с надеждой сказала Злата.

— Он всегда дома, — сказал Роман.

Они сели на кухне и стали считать. Роман открыл в телефоне статью «Залили соседей снизу: сколько это стоит». Потолок, обои, проводка, мебель, оценщик, суд. Цифры получались такие, что Злата закрыла глаза.

— Он нас засудит, — сказала она. — Он нас точно засудит. Он только этого и ждал.

— Пусть сначала посчитает, — сказал Роман без особой уверенности.

В шкафу, в коробке из-под Златиных сапог, лежали сорок тысяч. Их откладывали на диван: старый, доставшийся от прежних хозяев, продавливался посередине так, что спать на нём можно было только вдвоём, скатившись в одну яму. Роман вытащил деньги, пересчитал, положил в почтовый конверт.

— Сразу отдадим, — сказал он. — Чтобы видел, что мы не бегаем. А остальное по смете.

— А если начнёт орать?

— Пусть орёт. Я спокойно. Я ему объясню: воду дали раньше, это слесари, мы не нарочно. Мы всё оплатим, всё сделаем. Скажу, у меня бригада, потолок за день натянем, будет как новый.

— Он тебе твой натяжной потолок знаешь куда натянет, — сказала Злата.

Они спустились на пятый этаж в половине восьмого. Роман впереди, с конвертом. Злата сзади, держась за его рукав.

Дверь в квартиру Агафонова была приоткрыта. Из щели пахло мокрой штукатуркой, сыростью и чем-то ещё, сладковатым, как в старой библиотеке. Роман постучал по косяку. Никто не ответил. Он постучал ещё раз и толкнул дверь.

— Варфоломей Ильич? — позвал он. — Это сверху. Пеструхины. Мы по поводу воды.

Тишина. Только где-то в глубине квартиры мерно капало: кап, кап, кап, в разные вёдра, с разным звуком.

Они вошли. Прихожая была тёмная. На вешалке висела та самая кепка в пятнах, на полу лежали мокрые газеты. Дверь в маленькую комнату была распахнута, и оттуда шёл свет.

Агафонов стоял посреди маленькой комнаты в резиновых сапогах. Вокруг него на полу стояли вёдра, тазы, кастрюли, даже цветочный горшок без цветка, и во всё это с потолка капала вода. Вдоль стен громоздились картонные папки, перевязанные бечёвкой, рулоны ватмана, подрамники лицом к стене. Старик не обернулся на их шаги. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел вверх.

Роман откашлялся и начал речь, которую репетировал на кухне.

— Варфоломей Ильич, вы нас извините. Мы вам сейчас всё объясним. Воду дали раньше, чем обещали, а кран…

Агафонов поднял руку, не опуская головы. Ладонь у него была широкая, в старых въевшихся пятнах.

— Тихо, — сказал он.

Роман замолчал. Злата тоже подняла голову.

Потолок в маленькой комнате был когда-то белым, как у всех. Теперь вода, просочившаяся сверху за четыре часа, размыла побелку. Мел стёк вниз грязно-белыми дорожками, повис мутными каплями, отвалился мокрыми пластами и лежал теперь в тазах серой кашей. А там, где побелка сошла, на потолке открылась синева.

Глубокая, густая синева, как небо в июне над полем, ближе к вечеру. По синеве шли лёгкие белые облака, прописанные так, что казалось, будто они медленно плывут. А между облаками летели ласточки.

Злата насчитала пять. Одна у самого окна, почти целая, с раскрытыми острыми крыльями и раздвоенным хвостом, тёмно-синяя спинка, белая грудка, рыжее горлышко. Вторая у люстры, видна только наполовину, второе крыло ещё пряталось под слоем мела. Третья, четвёртая, пятая угадывались дальше, кусками: тут хвост-вилка, там изгиб крыла, там белое брюшко. Остальной потолок был ещё белым, но по нему ползли мокрые пятна, и под каждым пятном просвечивала синева.

— Это… что? — шёпотом спросила Злата.

— Это потолок, — сказал Агафонов.

Он наконец опустил голову и посмотрел на них. Лицо у него было мокрое. Злата так и не поняла тогда, от капель с потолка или нет.

Роман шагнул вперёд и протянул конверт.

— Варфоломей Ильич, тут сорок тысяч. Это сразу, сейчас. Остальное посчитаем. Мы всё оплатим. Я сам потолочник, у меня бригада, мы вам завтра же всё зачистим, загрунтуем, побелим заново. Будет как было. Ничего видно не будет.

Агафонов медленно повернулся к нему. Посмотрел на конверт. На Романа.

— Побелите? — переспросил он.

— Ну да. Или натяжной поставим, если хотите. Белый матовый, сейчас все…

— Только попробуйте, — сказал Агафонов.

Темпера под лаком

Конверт Агафонов так и не взял. Он вообще будто забыл про него. Обошёл таз, подвинул ногой кастрюлю под новую каплю и сказал, глядя на ласточку у окна:

— Восемьдесят пятый год. Темпера. Сверху два слоя лака. Я тогда лак на работе выпросил, паркетный, у завхоза. Вот он и держит. Мел сверху лёг, а схватиться не смог. Вода его и смыла.

— Вы это сами нарисовали? — спросила Злата.

— Написал, — поправил Агафонов. — Рисуют карандашом.

Он помолчал. Злата и Роман стояли в дверях и не знали, уходить им или оставаться. Агафонов сел на табуретку посреди тазов, снял резиновый сапог, вылил из него воду в ведро и заговорил. Негромко, будто сам с собой.

Квартиру на Озёрной Агафоновы получили в восемьдесят третьем. Ему было тридцать пять, Фотине тридцать два, дочке Поле пять. Работал он тогда художником-оформителем в Доме культуры «Строитель», через два квартала. Писал афиши к фильмам, по три в неделю, гуашью на ватмане, метр на полтора. Писал задники для драмкружка: лес, замок, море, деревенскую улицу, зимнюю ночь. Писал декорации для детской театральной студии. Работа считалась несерьёзной, платили мало, но он её любил.

Поля боялась спать одна в маленькой комнате. Ей казалось, что потолок над ней тёмный и тяжёлый и что ночью он опускается. Плакала, звала маму, приходила в родительскую кровать.

— Я ей тогда сказал: «Потолка не будет. Будет небо», — рассказывал Агафонов. — Три недели писал. По вечерам после работы. Козлы поставил, писал лёжа на спине. Фотина говорила, я как этот… в Италии.

— Микеланджело, — подсказала Злата.

— Он, — кивнул Агафонов. — Только у него капеллу оплачивали.

Поля с той осени спала в маленькой комнате одна и засыпала, считая ласточек. Их было шесть. Шестая, самая маленькая, летела в углу над дверью, отстав от остальных.

В две тысячи четвёртом году детская студия в «Строителе» ставила «Дюймовочку». Режиссёр студии пришла к Агафонову и сказала, что нужен задник для последнего действия, где ласточка уносит Дюймовочку в тёплые края. Небо, облака и птицы. Агафонов думал недолго. Он взял свой потолок, увеличил его в четыре раза и написал на холсте шесть метров на четыре. Те же облака. Те же ласточки. Шесть штук, и шестая отставала.

— А в девятом году «Строитель» закрыли, — сказал Агафонов. — На реконструкцию. Потом там сделали торговый центр. Вы туда, наверное, за продуктами ходите.

Роман кивнул. Они правда ходили туда за продуктами каждую субботу.

— Освобождали за два дня. Мне никто не сказал. Я пришёл в понедельник, а во дворе контейнер. Задники в нём сложены, как тряпки. Лес, замок, зимняя ночь. Дождь шёл. И сверху, на всём этом, мои ласточки. Лицом вниз, в грязи.

Он замолчал. Капли стучали по тазам. Злата не дышала.

— Я пришёл домой, — сказал Агафонов, — взял ведро мела и забелил. Три слоя. Два дня белил. Фотина плакала, просила, Поля из Череповца звонила, кричала в трубку. А я белил. Сказал: всё, хватит, нарисовался. Кисти раздал. Краски выбросил. Вот эти папки, — он кивнул на стены, — тоже хотел выбросить. Фотина не дала.

— И больше не… — начала Злата.

— Семнадцать лет, — сказал Агафонов. — Ни разу.

И тогда он поднял голову и снова посмотрел на ласточку у окна.

— А сегодня вы мне его открыли, — сказал он. — Затопили, значит. Спасибо.

Это «спасибо» прозвучало так странно, что Роман не понял, издевается старик или нет. Агафонов, кажется, сам не понял.

Молодые соседи сверху затопили ворчливого старика с пятого этажа и спустились к нему с конвертом денег. А он стоял посреди комнаты, задрав голову: из-под мокрой побелки на потолке проступали ласточки 🐦

Третья слева

Злата всё это время стояла очень тихо. Когда Агафонов сказал про «Дюймовочку», она вздрогнула, и Роман почувствовал это через рукав. Теперь она смотрела на потолок, на ласточку у окна, и губы у неё шевелились, будто она что-то считала.

— Подождите, — сказала она. — Подождите минуту.

И выбежала из квартиры.

Роман остался с Агафоновым и тазами. Конверт он сунул в карман куртки. Капли падали всё реже.

Злата вернулась через пятнадцать минут. Запыхавшаяся, с мокрой от дождя головой, она сбегала к маме в соседний двор. В руках у неё был старый фотоальбом в бархатной обложке, бордовой, с потёртыми углами. Она открыла его на середине, на ходу, и протянула Агафонову.

— Вот, — сказала она. — Посмотрите. Две тысячи четвёртый.

На фотографии, чуть пожелтевшей, была сцена Дома культуры. Перед сценой в ряд стояли шесть маленьких девочек в одинаковых костюмах: чёрные трико, белые манишки, на спинах картонные крылья, обтянутые синей тканью, на головах шапочки с клювиками. Ласточки. Девочкам было лет по шесть. За ними, во всю стену сцены, висел задник: синее небо, облака и ласточки. Шесть штук. И шестая отставала.

— Третья слева, — сказала Злата. — Это я.

Агафонов долго смотрел на фотографию. Потом достал из кармана очки, надел и снова смотрел. Злата показала пальцем на край снимка. Там, за кулисой, почти не в кадре, виднелся высокий худой мужчина в клетчатой кепке. В руках у него было ведро с краской.

— У меня перед вторым действием крыло отклеилось, — сказала Злата. — Я ревела за кулисами. Думала, не выпустят. А какой-то дядька в кепке взял мебельный степлер и прибил мне крыло прямо к костюму. Я боялась, что он мне в спину степлером попадёт. А он сказал…

— «Ласточки не плачут, у них на это нет времени», — сказал Агафонов.

Злата замолчала на полуслове.

— Ты ещё нос рукавом вытерла, — добавил Агафонов, не отрывая глаз от фотографии. — Рукав был белый. Я тебе потом гуашью замазывал, пока режиссёр не видела.

Козлы

Назавтра пришёл техник из управляющей компании, молодой парень по имени Добрыня, с планшетом и фотоаппаратом. Он сфотографировал потолок, ламинат у Пеструхиных, мокрые обои в коридоре у Агафонова и стал диктовать сам себе: «Повреждение отделки потолка, площадь около девяти квадратных метров. Рекомендовано: расчистка, грунтовка, побелка».

— Побелку не пишите, — сказал Агафонов.

— Так положено, — удивился Добрыня. — Восстановление до первоначального состояния.

— Первоначальное состояние вон, — Агафонов показал пальцем вверх. — Ласточки.

Добрыня посмотрел на потолок, на старика, на Пеструхиных, которые стояли рядом с виноватыми лицами, и почесал затылок стилусом. В акте он в итоге написал «повреждение декоративной росписи». Агафонов расписался внизу и мелко, своим ровным почерком, дописал: «Претензий к соседям сверху не имею».

Деньги он не взял. Роман пытался отдать конверт ещё дважды, оба раза Агафонов смотрел на него так, будто ему предлагают купить у него внука. На третий раз Злата сказала:

— Варфоломей Ильич, тогда давайте так. Мы не платим. Мы помогаем. Деньги на краски. На лак. На кисти. Вы же сами говорили, краски выбросили.

Агафонов подумал. Потом взял из конверта ровно столько, сколько стоили банки темперы, кисти и лак по списку, который он написал на обороте акта. Одиннадцать тысяч четыреста. Остальное отдал Злате обратно.

— Диван купите, — сказал он. — Слышно же, как вы в одну яму скатываетесь.

Злата покраснела до ушей.

С того вечера всё и началось. Роман принёс с работы две стремянки и три широкие струганые доски и собрал в маленькой комнате козлы под самым потолком, крепкие, как мост. Двенадцать лет он работал под потолками, и в этом ему не было равных.

— Ну хоть на что-то ваши клеёнщики годятся, — проворчал Агафонов, пробуя доски ногой.

Сначала надо было смыть остатки побелки. Агафонов не доверил это никому. Он лёг на доски на спину, Роман снизу держал его за ремень, а старик миллиметр за миллиметром размачивал мел губкой и снимал его мягкой кистью. Под мелом открывались облака. Потом третья ласточка. Потом четвёртая и пятая. Кое-где лак не выдержал, и краска сошла вместе с мелом, оставив серые проплешины. Хуже всего было в углу над дверью. Там, где когда-то летела шестая, маленькая, теперь было голое серое пятно.

Работали по вечерам, после пекарни и после объектов. Агафонов сидел внизу в кресле и командовал. Злата и Роман лежали на досках бок о бок, с кистями в руках, и закрашивали синевой проплешины.

Первую ласточку Роман написал сам, в проплешине между облаками, по эскизу, который Агафонов набросал ему на листке. Писал час. Слез с козел гордый.

Агафонов поднялся из кресла, посмотрел вверх и долго молчал.

— Это утка, — сказал он наконец.

— Почему утка?

— Потому что у тебя шея. У ласточки нет шеи. Ласточка — это ножницы с крыльями. Смывай.

Роман смыл. Со второй попытки вышла не утка, а, по словам Агафонова, «воробей, который много о себе думает». С третьей Агафонов только хмыкнул. Это у него означало похвалу.

У Златы дело пошло сразу. Десять лет кремовых роз на тортах дали ей руку, которая не дрожала. Тонкие белые линии на краях облаков, перья на крыле, рыжее горлышко она выводила тонкой кисточкой так же, как выводила кремом надпись «С днём рождения» на скользкой глазури.

— Кто учил? — спросил Агафонов, глядя на её облако.

— Никто. Торты.

— Торты, — повторил он. — Ну, торты так торты.

На девятый вечер Злата лежала на досках над дверью и смотрела на серое пятно, где раньше была шестая ласточка. Без эскиза она туда не лезла, а эскиза Агафонов не давал.

— Варфоломей Ильич, — позвала она сверху. — А эту кто будет делать?

Агафонов молчал долго. Потом встал из кресла, подошёл к козлам и посмотрел на них снизу, как смотрят на гору.

— Слезай, — сказал он.

Злата слезла. Роман без лишних слов подставил плечо. Агафонов, кряхтя и ругаясь на колени, забрался на доски, лёг на спину под серым пятном и протянул руку вниз.

— Кисть. Номер два. И синюю.

Злата подала. Рука у старика сначала дрожала. Злата видела это снизу. Кисть остановилась в сантиметре от потолка и замерла. Секунда, две, пять. Семнадцать лет. Потом кисть коснулась штукатурки, и рука перестала дрожать.

Он писал сорок минут. Злата и Роман стояли внизу и не разговаривали. Агафонов что-то бормотал себе под нос, тихо, неразборчиво, иногда сердито, иногда почти ласково. Когда он слез, лоб у него был мокрый.

Над дверью летела шестая ласточка, маленькая, отставшая. И одно крыло у неё было чуть-чуть кривое, будто приколотое наспех.

— Это вы зачем? — тихо спросила Злата.

— Затем, — буркнул Агафонов. — Чтоб помнила, как степлером.

Фотина Андреевна

Жене Агафонов про потоп по телефону не сказал. Сказал только, что соседи сверху «немножко полили» и что всё в порядке. Фотина Андреевна, прожившая с ним пятьдесят лет, по голосу поняла, что что-то не так, и в начале ноября, оставив дочери список дел на неделю вперёд, приехала домой на два дня раньше, чем собиралась.

Она открыла дверь своим ключом, поставила сумку в прихожей и сразу почувствовала запах. Не сырости. Запах темперы и лака, который не слышала в этой квартире семнадцать лет.

Агафонов сидел в маленькой комнате в кресле. Козлы уже разобрали. Злата мыла кисти в банке у окна, Роман сворачивал плёнку с пола.

Фотина Андреевна остановилась на пороге и подняла голову.

Над ней было небо. Синее, июньское, с лёгкими облаками. Шесть ласточек летели к окну, и шестая, маленькая, с чуть кривым крылом, догоняла остальных над самой дверью.

Фотина Андреевна постояла. Потом медленно села на табуретку у двери, прямо в пальто.

— Семнадцать лет просила, — сказала она. — Семнадцать лет.

— Ну, начинается, — проворчал Агафонов. — Нечего тут.

Но сам отвернулся к окну.

Вечером Фотина Андреевна позвонила по видео дочери в Череповец и долго водила телефоном по потолку. Поля на том конце сначала молчала, а потом сказала только: «Мам, а шестая где? Покажи шестую». Фотина показала. Поля засмеялась и заплакала одновременно и спросила, почему у шестой крыло кривое. Агафонов из кресла буркнул, что это долгая история и что когда Поля приедет на Новый год, ей всё расскажут соседи сверху.

Ласточка над краном

Через неделю, в субботу утром, в дверь Пеструхиных позвонили.

На пороге стоял Агафонов. В клетчатой кепке, в старом пиджаке, с банкой синей темперы в одной руке и тонкой кистью в другой. За семь месяцев соседства он поднялся к ним впервые.

— Где у вас ванная? — спросил он.

— Вон, — растерянно показал Роман.

Агафонов прошёл в ванную, не разуваясь. Постоял над ванной, над тем самым краном. Посмотрел на белый кафель на стене. Потом открыл банку, обмакнул кисть и прямо на кафеле, над смесителем, в десять мазков написал маленькую ласточку. Синяя спинка, белая грудка, хвост-вилка. Ласточка летела вверх, к потолку.

— Темпера на кафеле долго не живёт, — сказал он, закрывая банку. — Года три. Потом приду подновлю.

— А зачем? — спросила Злата из коридора.

— Чтоб кран закрывали, — сказал Агафонов. — Смотрите на неё и закрывайте.

Он вышел, кивнул на прощание и стал спускаться по лестнице. На площадке между этажами остановился, обернулся.

— Диван купили? — спросил он.

— Купили, — сказала Злата. — Вчера привезли.

— Ну хорошо. А то в одну яму, — сказал Агафонов и пошёл дальше.

Записка «Ходите тише. Вы здесь не одни» так и висит у Пеструхиных на холодильнике. Злата не стала её выбрасывать. В батарею снизу по-прежнему иногда стучат. Только теперь три коротких удара означают не «тише», а «спускайтесь, Фотина пирог испекла».

А кран в ванной Злата теперь закрывает дважды. Сначала закрывает, потом смотрит на ласточку на кафеле и закрывает ещё раз.

История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.

ReadMe -  у нас все самое интересное.