Бывшая учительница русского ходила к доске объявлений у подъезда с красной ручкой и исправляла ошибки. Управляющая компания грозилась «привлечь виновных», а однажды под её правкой кто-то ответил синими чернилами ✍️

Левый карман пальто

Красную ручку Евдокия Марковна Кологривова носила в левом кармане пальто. В правом лежали ключи и сложенный пакет, а левый был для ручки. Так повелось ещё со школы на Заречной, где она сорок лет подряд выходила к доске первого сентября, и так осталось, когда школа давно научилась обходиться без неё.

Ручка была самая простая: прозрачная, шестигранная, с красным колпачком, который она по привычке надевала на хвостик, чтобы не потерять. Брала она их пачками по десять штук в канцелярском ларьке у рынка. Продавщица, девушка с колечком в брови, каждый раз удивлялась:

— Опять красные? Вы кого-то проверяете?

— Всех, — отвечала Евдокия Марковна и выкладывала мелочь без сдачи.

Ей было семьдесят четыре. Русский язык и литературу она вела с семьдесят пятого по пятнадцатый год. Завуч однажды, ради шутки, посчитал на калькуляторе, сколько диктантов прошло через её руки, и вышло что-то около шестидесяти тысяч. Евдокия Марковна тогда сказала, что цифра заниженная, потому что изложения он не учёл.

Жила она одна, во втором подъезде девятиэтажки, на третьем этаже, в квартире четырнадцать. С мужем разошлась ещё в восьмидесятом, спокойно и без битья посуды, и с тех пор так и не нашла причины что-то менять. Дочь Ядвига давно жила в Красноярске, работала там в проектном институте и звонила по воскресеньям в одиннадцать утра по московскому времени. Разговор длился минут двадцать. Ядвига рассказывала про внуков, Евдокия Марковна слушала и поправляла её только про себя: «не «ложит», а «кладёт»».

Остальные шесть дней недели бывали тихими. Иногда настолько, что за целый день Евдокия Марковна не произносила вслух ничего, кроме «пакет не нужен» на кассе в магазине. Она это замечала и не жаловалась. Просто однажды вечером поймала себя на том, что прочитала вслух прогноз погоды с экрана, лишь бы услышать собственный голос.

Всё началось в конце августа, с гаража.

У подъезда висела доска объявлений. Обычная, пробковая, в деревянной рамке, которую кто-то когда-то выкрасил коричневой краской, а краска с тех пор облупилась до светлого дерева. На доске жили квитанции управляющей компании, листовки про натяжные потолки, телефоны мастеров «муж на час» и всё, что жильцы хотели сообщить друг другу, но не решались сказать в лицо.

В то утро Евдокия Марковна шла за хлебом и остановилась. На доске, прижатый жёлтой кнопкой, висел тетрадный лист: «Продаеться гараж. Не дорого. Звонить после 18».

Она прочитала дважды. Потом ещё раз, медленнее, как читала когда-то сочинения, которые хотелось вернуть автору без комментариев.

Рука сама полезла в левый карман.

Она сняла колпачок, надела его на хвостик ручки и аккуратно, одной тонкой линией, зачеркнула лишний мягкий знак. Над «е» поставила две точки. «Не дорого» соединила дугой снизу, как соединяла в тетрадях пятиклассников, и сбоку на полях написала: «слитно». Ничего не замазывала. Ошибку нельзя прятать, говорила она детям сорок лет подряд, ошибку надо видеть, иначе её не запомнишь.

Потом надела колпачок обратно и пошла за хлебом. Шла, кстати, бодрее обычного.

Через два дня на доске появилось объявление управляющей компании: «В следствии проведения плановых работ горячее водоснабжение будет отключено». Евдокия Марковна исправила «в следствии» на «вследствие». Над словом «проведения» она задержалась: ей показалось, что перед «горячее» просится запятая. Потом она мысленно разобрала предложение по членам, как разбирала его когда-то на доске мелом, и запятую ставить не стала. Совесть корректора не позволяла добавлять ошибки ради того, чтобы что-нибудь исправить.

К середине сентября у неё сложился маршрут. Доска у своего подъезда, доска у соседнего, потом остановка автобуса на углу, где на стеклянной стенке павильона висели самые отчаянные объявления в районе. «Требуеться продовщица». «Ремонт стиральных машин на дому, выезд быстро». «Отдам котят в добрые руки, к лотку приучены, остался один».

Котят она не правила. Там всё было правильно, кроме того, что котёнок остался один, а написано было во множественном числе. Но это была не ошибка, а надежда, и надежду Евдокия Марковна трогать не стала.

Оценок она не ставила никогда. Объявления ей не ученики, а взрослым людям оценка уже ни к чему, думала она. Взрослому достаточно увидеть, как правильно.

Корректорша

Двор узнал обо всём за неделю.

Первыми заметили дети. Мальчишки с пятого этажа, которые по вечерам сидели на спинке скамейки, придумали ей прозвище, Красная Паста, и кричали его не со зла, а с восторгом, будто она была героиней мультфильма. Евдокия Марковна делала вид, что не слышит, и про себя отмечала, что «Паста» они пишут, скорее всего, правильно.

Взрослые смеялись тише, но охотнее. В домовом чате, куда Евдокия Марковна не входила, потому что у неё был кнопочный телефон, появились фотографии доски с красными исправлениями. Подписи были разные: «Наша учительница опять на тропе», «Кто-нибудь, скажите ей, что школа закончилась», «А мне нравится, хоть кто-то следит за порядком».

Громче всех смеялся Аверкий Ильич с седьмого этажа.

Ему было семьдесят восемь, он был высокий, сутулый, с седыми бровями, торчавшими вперёд, как козырёк. Сорок четыре года он отработал в городской типографии, сначала наборщиком, потом линотипистом, потом, когда линотипы порезали на металл, мастером участка. Жил тоже один. Говорил громко, потому что половину жизни провёл рядом с машинами, которые грохотали так, что шёпот там не доживал до соседа.

В лифте он здоровался с Евдокией Марковной так, что слышно было на всех этажах:

— Доброе утро, товарищ корректор! Сколько двоек сегодня поставили доске?

— Я не ставлю оценок, — отвечала она, глядя на двери лифта.

— А мою квитанцию за свет не проверите? Там ошибка. В сумме!

И смеялся, довольный, до самого первого этажа. Евдокия Марковна выходила первой и думала, что у человека, который так громко смеётся над чужими привычками, наверняка есть свои, только он их лучше прячет.

Ошибок нет

Управляющей компании было не до смеха.

Участком, куда входил их дом, заведовала Владлена Игоревна, женщина лет сорока пяти, в бежевом пуховике и с папкой, которую она носила, прижимая к груди, как щит. Объявления компании печатали в конторе на принтере, а развешивал их по подъездам сантехник Доброслав, молчаливый мужик под сорок, у которого из кармана куртки всегда торчал рулон скотча.

В середине сентября на доске появился новый лист. Крупным шрифтом, жирным, с восклицательным знаком в заголовке:

«Уважаемые жильцы! Порча информационных материалов управляющей компании недопустима. Виновные будут установлены и привлечены к ответственности».

Евдокия Марковна прочитала его от начала до конца. Потом ещё раз, с ручкой наготове. Подлежащее, сказуемое, причастный оборот, согласование. Всё было на месте.

Тогда она сняла колпачок и мелко, внизу листа, написала: «Ошибок нет. Е. Ф.»

Вечером эту фотографию переслали в домовом чате сорок раз. Смеялись теперь не над ней. Над управляющей компанией смеялись все, включая тех, кто никогда в жизни не открывал учебник русского языка, но точно знал, кто в этой истории выиграл.

Через три дня в дверь квартиры четырнадцать позвонили. На площадке стояла Владлена Игоревна со своей папкой.

— Евдокия Марковна, — начала она, не дожидаясь приглашения войти, — вы понимаете, что вы срываете нам информирование населения?

— Я ничего не срываю, — спокойно сказала Евдокия Марковна. — Я дописываю.

— Вы портите документы! Люди фотографируют, смеются. Мне начальство звонит. Мне из-за вас выговор хотели сделать.

— За ошибки?

— За то, что над нами смеются!

— Над вами смеются из-за ошибок, — мягко заметила Евдокия Марковна. — Я их не делаю. Я их только показываю.

Владлена Игоревна открыла рот, закрыла его и посмотрела куда-то за плечо хозяйки, в прихожую. Там на вешалке висело пальто, и из левого кармана торчал красный колпачок.

— Я вас прошу, — сказала она уже тише. — По-человечески. Не трогайте наши объявления.

— А вы пишите их по-человечески, — ответила Евдокия Марковна. — Тогда и трогать не придётся.

Дверь она закрыла вежливо, без хлопка. Потом постояла в прихожей и поняла, что за последние пять минут сказала больше слов, чем за всю прошлую неделю. Это открытие её не обрадовало и не огорчило, а скорее удивило, как удивляет найденная в кармане старая квитанция.

Сантехнику Доброславу Владлена Игоревна дала распоряжение: исправленные листы снимать и вешать новые. Доброслав кивнул, сунул скотч поглубже в карман и ничего не сказал. Он вообще редко что-нибудь говорил.

Синие чернила

Объявление про горячую воду провисело неделю. Его почему-то никто не снял.

Двадцать второго сентября Евдокия Марковна шла мимо доски за молоком и остановилась, потому что на листе было что-то новое. Под её красным «вследствие», в узком просвете между строчками, кто-то написал синей шариковой ручкой. Почерк был мелкий, наклонный, очень ровный, с тем старательным нажимом, какой бывает у людей, учившихся писать перьевой ручкой.

Там стояло:

«Уважаемая Красная ручка! За «вследствие» спасибо. Но разрешите спор, который идёт у нас на седьмом этаже уже третий день. Если воду отключают «по 28 сентября», то двадцать восьмого она будет или нет? С почтением, Синяя ручка».

Евдокия Марковна перечитала это три раза. Потом оглянулась, как будто кто-то мог подглядывать из-за угла. Во дворе было пусто, только голуби ходили вокруг скамейки, переваливаясь, как пенсионеры с тяжёлыми сумками.

Она засмеялась. Тихо, одна, прямо у подъезда, и сама удивилась этому звуку.

Вечером она долго сидела на кухне с чашкой остывшего чая и думала, что ответить. Предлог «по» с датой в значении «включительно» был старой головной болью. Она могла бы написать целый абзац, со ссылками на справочник Розенталя и на то, как это объясняли в её методичке восемьдесят третьего года. Но места на листе было мало, и, кроме того, ей вдруг стало важно ответить не как учительница, а как человек.

Наутро, пока двор ещё спал, она спустилась и написала под синими строчками:

«Уважаемая Синяя ручка. Будет, если верить словарю. Не будет, если верить нашей управляющей компании. Советую запастись тазиком. Е. М.»

Следующие сутки она нарочно не ходила мимо доски. Сходила за хлебом через другую дверь, длинной дорогой, вокруг дома. А вечером не выдержала, накинула пальто прямо на халат и спустилась.

Под её строчками, уже на самом краю листа, синим было написано:

«Тазик есть. Чайник тоже. Чайник, в отличие от вас, не возражает, когда с ним разговаривают по вечерам. Но и не отвечает. С. Р.»

Евдокия Марковна стояла у доски, в пальто поверх халата, и долго не могла понять, отчего у неё щиплет в носу. Потом поняла. Где-то в этом доме, совсем рядом, жил человек, который тоже разговаривал с чайником.

Прозрачный файл

Лист с горячей водой скоро кончился. Места на нём не осталось даже на полях, и Евдокия Марковна сделала то, чего никогда не позволяла себе в школе: принесла на доску собственную канцелярию. В левом верхнем углу, на две красные кнопки, она приколола прозрачный файл, а внутрь положила тетрадный лист в клетку. Сверху написала: «Для переписки. Просьба не снимать».

Доброслав, который раз в неделю менял объявления, файл не снял. Евдокия Марковна это отметила.

Переписка пошла через день, иногда каждый день. Синяя ручка спрашивала, Красная отвечала. Потом наоборот.

Сначала про правила. Почему «звонИт», а не «звОнит», и не поздно ли переучиваться в семьдесят восемь. «Переучиваться никогда не поздно, — отвечала Красная ручка. — Я вот в шестьдесят три переучилась вставать в половине седьмого и никуда не идти. Это было труднее, чем ударение». Про «одеть» и «надеть». Про кофе, который мужского рода, хотя Синяя ручка заявила, что пьёт растворимый и тот, по её мнению, вполне среднего. Про то, почему в слове «лестница» нет буквы «т», хотя она слышится каждому, кто поднимается пешком на седьмой этаж, когда сломан лифт.

Потом про слова. Синяя ручка написала, что в типографиях её молодости говорили «шпация» и «марашка», и спросила, знает ли Красная ручка, что это такое. Красная ручка не знала и честно в этом призналась. На следующий день в файле лежало подробное объяснение, с рисунком: шпация была пробелом между буквами, отлитым из металла, а марашкой называли грязное пятнышко на оттиске, от которого корректоры сходили с ума.

«Значит, я сорок лет ловила марашки», — написала Евдокия Марковна.

«Значит, мы коллеги», — ответила Синяя ручка.

Тут Евдокия Марковна задумалась. В типографии из их дома работал один человек, Аверкий Ильич с седьмого этажа. Но представить себе, что Аверкий Ильич, который гремел на весь лифт про двойки, выводит своей рукой «с почтением», она не могла. С тем же успехом можно было представить, что голуби у скамейки ведут бухгалтерию.

А потом, в начале октября, переписка свернула туда, куда Евдокия Марковна сворачивать не собиралась.

«Можно вопрос не по правилам? — написала Синяя ручка. — Зачем вы это делаете? Только честно. Порядок в объявлениях никому, кроме вас, не нужен. Вы ведь это знаете».

Она думала над ответом два дня. Начинала, зачёркивала, начинала снова, и тетрадный лист в итоге пришлось переписать начисто, чего с ней не случалось со времён аттестации.

«Честно. Сорок лет я разговаривала по шесть уроков в день. Иногда по семь. Когда это кончилось, выяснилось, что разговаривать больше не с кем. Бывают дни, когда я не произношу вслух ни слова, кроме «пакет не нужен». А с красной ручкой я выхожу из дома и делаю то, что умею. Это не порядок. Это способ не исчезнуть. Е. М.»

Положила лист в файл и ушла быстро, не оглядываясь, как уходят от доски после неудачного ответа.

Ответ пришёл на следующий день. Он был короче всех предыдущих:

«Понял. Тогда пишите. Мы читаем».

Слово «мы» было подчёркнуто дважды.

Почерки

К середине октября у доски по вечерам стояла очередь.

Не очередь, конечно, но человека три-четыре там бывали всегда. Женщина с девятого этажа читала, прижав к груди пакет с картошкой. Двое студентов, снимавших квартиру на шестом, фотографировали файл на телефоны и пересылали кому-то. Кто-то карандашом приписал внизу листа: «Продолжение будет?» Кто-то другой, чернилами, ответил ему: «Не мешайте людям».

В домовом чате фотографии доски больше не подписывали насмешками. Подписывали так: «Свежий выпуск», «Сегодня про «лестницу», кто бы мог подумать», «Красная опять ответила красиво».

Евдокия Марковна про чат не знала. Зато она знала другое, и это другое не давало ей спать.

Почерки были разные.

Первые письма писал человек с наклонным, ровным, чуть старомодным почерком. Буква «д» у него уходила хвостиком вниз, под строку, как учили в ремесленных училищах шестидесятых, а заглавные он выводил с лёгким завитком. Нажим был мягкий, перо так не давят.

Бывшая учительница русского ходила к доске объявлений у подъезда с красной ручкой и исправляла ошибки. Управляющая компания грозилась «привлечь виновных», а однажды под её правкой кто-то ответил синими чернилами ✍️

Но письмо про кофе написал кто-то другой. Буквы там были круглые, аккуратные, с наклоном влево, и над каждой «ё» стояли две точки, даже там, где большинство людей давно их не ставит. Слова попадались канцелярские: «вышеуказанный», «в части». Так пишут люди, у которых на работе каждая бумага проходит через три подписи.

Третий почерк был детский. Крупный, с таким нажимом, что на обратной стороне листа оставались бугорки, как шрифт Брайля. В «учиться» он ставил мягкий знак, а в «учится» забывал. Писал он редко и всегда вопросами: «А почему «жи-ши» через «и», если слышится «ы»?»

Четвёртый был совсем странный. Наклон влево, буквы угловатые, будто вырубленные топором, ручку явно держали в левой руке и крепко. Этот писал меньше всех, зато однажды прислал в файле вырезанный из журнала кроссворд, где все слова были про воду: «вентиль», «стояк», «муфта».

Евдокия Марковна сидела на кухне с лупой, разложив на клеёнке все листы, которые она забирала из файла домой, и чувствовала себя одновременно следователем и классным руководителем. Потом достала чистую тетрадь, расчертила её по линейке, как журнал, и вписала четыре строчки.

«Синий-1. Наклон вправо, хвостатое «д», учился в 60-х. Мужчина. Знает типографские слова».

«Синий-2. Наклон влево, «ё» с точками, канцелярит. Женщина. Работает с документами».

«Синий-3. Ребёнок. Класс пятый-шестой. Путает «-тся» и «-ться». Давит так, что рвёт бумагу».

«Синий-4. Левша. Рука сильная, рабочая. Знает сантехнику».

Она посмотрела на этот список и почувствовала что-то похожее на разочарование. Где-то в глубине души, признаваться в этом было неловко, она представляла себе одного собеседника. Пожилого, воспитанного, с хорошим почерком. А их оказалось четверо.

Потом разочарование прошло, и на его месте появилось то, чего она не чувствовала с пятнадцатого года.

Перед ней был класс. Маленький, разновозрастный, со своими ошибками и своими сильными сторонами. И этот класс приходил к доске по своей воле, а не по звонку.

Пять чашек

В последнюю среду октября Евдокия Марковна написала в файл письмо, над которым думала дольше, чем над всеми остальными вместе.

«Синие ручки. Я знаю, что вас четверо. Один из вас пишет «д» с хвостиком, как учили в шестидесятых. Одна ставит точки над «ё» даже в слове «объём». Один ещё учится в школе и давит на ручку так, что рвёт бумагу. Один левша и разбирается в стояках. Приглашаю всех на чай в субботу в пять часов. Квартира 14. Пирог будет с капустой. Оценок не ставлю. Кологривова».

Она перечитала письмо, подумала, не вычеркнуть ли «оценок не ставлю», и оставила.

В субботу она с утра испекла пирог. Пекла его по рецепту, записанному в тетради ещё её матерью, с поправками на полях, сделанными, разумеется, красной ручкой. К четырём часам на столе стояли пять чашек: четыре гостевых, с золотым ободком, из сервиза, который доставали только на Новый год, и одна её собственная, с отбитой ручкой.

В половине пятого она вдруг подумала, что никто не придёт. Что это была шутка, что взрослые люди не ходят в гости к незнакомой старухе из-за переписки на доске. Что она сейчас сидит перед пятью чашками, как девочка перед выпускным, которую никто не пригласил на танец. Она даже встала, чтобы убрать одну чашку обратно в сервант, потом вторую. Потом поставила обе на место.

В пять часов было тихо. В пять ноль две тоже.

В пять ноль четыре позвонили в дверь.

На площадке стоял сантехник Доброслав. В рабочей куртке, с чемоданчиком для инструментов в правой руке. Евдокия Марковна машинально подумала про батарею в комнате, которая с утра слегка гудела, и даже начала говорить, что вызова не было, но Доброслав молча поднял левую руку. В ней была синяя шариковая ручка.

— Левша, — сказал он, и это было, кажется, самое длинное, что она от него слышала. — Объявления-то я вешаю. Велено было ваши снимать. Ну, я прочитал одно. Потом второе. Не стал снимать.

— А кроссворд? — спросила Евдокия Марковна.

— Это сын решал, — смутился Доброслав. — А я подумал, вам понравится.

Чемоданчик он, как выяснилось позже, взял для того, чтобы, если что, сказать, что пришёл по батарее. Батарею он всё равно посмотрел. Она перестала гудеть.

Следом за ним, через две минуты, на площадку поднялась девочка лет одиннадцати в пуховике до колен и с синей гелевой ручкой, зажатой в кулаке, как билет. За ней шла бабушка, которая всё время извинялась неизвестно за что.

— Агния, — представилась девочка. — Пятый «В». Я «жи-ши» спрашивала. Я знаю, как пишется. Я хотела, чтобы вы ответили.

— Зачем? — удивилась Евдокия Марковна.

— У нас учительница всё время ставит оценки, — честно сказала Агния. — А вы нет. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь просто объяснил.

Третьей пришла Владлена Игоревна.

Она стояла на площадке без папки, в том же бежевом пуховике, с магазинным тортом в руках, и лицо у неё было такого цвета, что Евдокия Марковна сразу перестала сомневаться.

— Вы ставите точки над «ё», — сказала ей Евдокия Марковна.

— Всегда, — ответила Владлена Игоревна. — С первого класса. У меня была учительница, которая снижала за это балл. — Она помолчала и добавила совсем тихо: — Только, пожалуйста, никому в управляющей.

— Вы читали по дороге на работу?

— Я делала крюк через ваш двор. Каждый день. Двадцать минут лишних.

Они сели за стол. Пирог разрезали. Агния ела вторую порцию, Доброслав сидел на краешке табуретки, будто стул мог оказаться под напряжением, Владлена Игоревна рассказывала, как её в конторе заставляют печатать объявления по шаблону две тысячи девятого года, в котором ошибки сидят с самого начала и которые никто не смеет трогать.

Одна чашка с золотым ободком оставалась пустой.

Без двадцати шесть Евдокия Марковна сказала, глядя на неё:

— Тот, кто начал первым, не пришёл.

Никто ей не ответил. Доброслав смотрел в пол. Владлена Игоревна вдруг стала очень внимательно рассматривать торт.

И тогда в дверь постучали. Не позвонили, а постучали, тремя короткими ударами, как стучат в кабинет директора.

Хвостик у буквы «д»

На площадке стоял Аверкий Ильич.

В тёмном пиджаке, который был ему слегка мал в плечах, в галстуке, завязанном старомодным широким узлом, и с банкой крыжовенного варенья под мышкой. В правой руке он держал синюю ручку. Старую, металлическую, с облезлой позолотой на колпачке.

— Я пятнадцать минут на лестнице стоял, — сказал он громко, как всегда, только голос в конце фразы сел. — Думал, вы меня выгоните. Я бы выгнал.

Евдокия Марковна смотрела на него и молчала. За её спиной на кухне стало так тихо, что слышно было, как тикают часы над холодильником.

— Это вы, — сказала она наконец. — Хвостик у «д».

— Нас так в ремесленном учили, — кивнул Аверкий Ильич. — Шестьдесят третий год. Мастер бил линейкой по пальцам, если хвостик не доходил до следующей строки.

— Вы смеялись надо мной в лифте.

— Смеялся, — согласился он. — Потому что завидовал. Вы хоть с доской разговариваете. А я с чайником.

Он протянул ей банку варенья. Потом сунул руку во внутренний карман пиджака и достал что-то маленькое, завёрнутое в носовой платок.

Это был резиновый штамп на деревянной ручке, самодельный. Евдокия Марковна перевернула его и прочитала зеркальные буквы: «ОШИБОК НЕТ».

— Сам вырезал, — сказал Аверкий Ильич. — Гарнитура «Литературная», кегль четырнадцать. В типографии меня бы за такую работу похвалили. Это чтобы вам ручку не тратить, когда всё правильно.

Евдокия Марковна держала штамп в ладони и не могла сказать ни слова. Впервые за много лет она молчала не оттого, что не с кем говорить, а оттого, что говорить было слишком много.

— Проходите, Аверкий Ильич, — сказала она наконец. — Ваша чашка стынет.

Разошлись они в десятом часу.

А в понедельник Владлена Игоревна поступила так, как не поступала за всю свою работу в управляющей компании. Она пришла в квартиру четырнадцать с папкой и, краснея, положила на стол стопку черновиков.

— Это объявления на ноябрь, — сказала она. — Про уборку снега, про счётчики, про собрание. Посмотрите, пожалуйста, до того, как печатать. Я договорилась. Шаблон две тысячи девятого года я выбросила.

Теперь каждый вторник Доброслав приносит Евдокии Марковне черновики, а в среду вешает их на доску уже отпечатанными, без единой марашки. В уголке каждого листа стоит маленький красный оттиск: «ОШИБОК НЕТ».

Прозрачный файл в углу доски так никто и не снял. Переписка продолжается, только теперь чернила там бывают самые разные. В начале ноября, когда выпал первый снег, в файле появился новый лист, написанный незнакомым почерком: острым, торопливым, с перепутанными «не» и «ни».

Евдокия Марковна прочитала его у доски, прямо на морозе, достала из левого кармана красную ручку и сняла колпачок.

В классе прибавилось.

История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.

ReadMe -  у нас все самое интересное.