Дочь помогала отцу переложить вещи в новый бумажник и нашла за перегородкой свою расписку, написанную фломастером в шесть лет. Отец носил её двадцать девять лет 📝

Бумажник

Бумажник у Радима Кружилина был коричневый, кожаный, с латунной кнопкой и тиснёной рамкой по краю. Тиснение давно стёрлось, кнопка перестала щёлкать ещё в нулевых, а кожа на сгибе вытерлась до серой тканевой основы. Последний год из него сыпалась мелочь. Шов на отделении для монет разошёлся, и Радим Аркадьевич носил бумажник, прижимая большим пальцем, как держат птенца.

Подарила его жена, Сусанна, на тридцать шестой день рождения. Было это в девяносто седьмом году, и Радим Аркадьевич тогда сказал, что вещь хорошая, лет на десять хватит. Хватило на двадцать девять.

Дочь, Ярина, на шестьдесят пятый день рождения отца купила ему новый. Выбирала долго, две субботы ходила по магазинам и в итоге взяла почти такой же: коричневый, кожаный, с кнопкой, только кнопка щёлкала, а внутри было на два отделения больше.

— Ну зачем, — сказал Радим Аркадьевич, вертя коробку. — Старый ещё походит.

— Пап, у тебя вчера в автобусе пятьдесят рублей выпало, — ответила Ярина. — Водитель тебе их догонять вышел.

— Не догонять, а вернуть, — поправил отец. — Это разные вещи.

Он сорок лет проработал бухгалтером на мебельной фабрике, последние пятнадцать главным, и разницу между словами чувствовал так же, как разницу между дебетом и кредитом. Ярина это знала. Она и сама выросла на этой разнице. Наверное, поэтому и пошла на юридический, а теперь, в тридцать пять, сидела в маленькой фирме и с утра до вечера читала чужие договоры, выискивая, где в пункте 4.2 не хватает одного слова.

Перекладывать вещи сели в тот же вечер, на кухне, когда гости разошлись. Мама мыла посуду и делала вид, что не слушает. На столе стоял недоеденный торт, остывал чайник, за окном шумел сентябрьский дождь по жестяному отливу.

Радим Аркадьевич выкладывал содержимое старого бумажника аккуратно, рядами, как раскладывают на столе первичные документы перед проверкой. Ярина смотрела и удивлялась, сколько всего помещалось в одной вытертой коже.

Пенсионное удостоверение. Водительские права восемьдесят девятого года с фотографией молодого усатого человека. Банковская карта. Карта аптеки. Дисконтная карта магазина, который закрылся лет шесть назад. Сложенный чек на стиральную машину с гарантией до две тысячи девятнадцатого года. Билет «Русского лото» две тысячи девятого года, «на всякий случай, вдруг не проверили». Маленькая фотография: Сусанна на пирсе в Анапе, в белом сарафане и смешной панаме.

— Это выкинуть, — сказала Ярина, взяв двумя пальцами дисконтную карту.

— Положи в стопку «на рассмотрение», — ответил отец.

— Пап, магазина нет.

— Магазина нет, а карта есть, — сказал он. — Мало ли.

Стопка «на рассмотрение» росла. Ярина вздохнула и полезла в последнее отделение, в самую глубину, за кожаную перегородку, где обычно никто ничего не держит, потому что туда не достают пальцы.

Там лежал листок.

Сложенный вчетверо, плотный, когда-то тетрадный, в клетку. Сгибы протёрлись почти насквозь и светились, как старая марля. С краю торчал уголок, разрисованный чем-то зелёным и розовым.

Радим Аркадьевич протянул руку. Ярина оказалась быстрее.

— А это что? — спросила она.

— Положи, — сказал отец. — Это моё.

Сказал он это не строго, а как-то растерянно, и даже слегка порозовел, что за шестьдесят пять лет с ним случалось редко. Мама у раковины выключила воду. Ярина, конечно, не положила. Она развернула листок на клеёнке, осторожно, по сгибам, чтобы не порвать.

Расписка

Сверху, большими кривыми буквами, каждая другого цвета, было написано:

«РАСПИСКА».

Ниже, тоже разноцветно, шли строчки. Буквы прыгали, некоторые смотрели не в ту сторону. «Я» в одном месте было развёрнуто задом наперёд. Фломастеры, судя по всему, были новые и яркие: даже через двадцать девять лет зелёный оставался зелёным, а малиновый малиновым.

«Я КРУЖИЛИНА ЯРИНА ПАЛУЧИЛА ОТ ПАПЫ В ДОЛГ ФЛОМАСТЕРЫ 36 ЦВЕТОВ. АБИЗУЮСЬ ВЕРНУТЬ:»

«1. СТО ПАЦЕЛУЕВ»

«2. АДИН ВАЛЬС НА СВАДЬБЕ»

«3. ПРАКАТИТЬ ПАПУ НА МАШИНЕ КАГДА ВЫРАСТУ»

«4. АДНУ КОШКУ»

«ПОДПИСЬ: ЯРИНА. 6 ЛЕТ»

Внизу стояла подпись, похожая на улитку, а вокруг неё цветочки, три сердечка и, кажется, солнце с лучами.

Ярина смотрела на листок и ничего не говорила. Она его не помнила. Совсем. Ни слова. Зато вспомнила фломастеры.

Они лежали в жестяной коробке с картинкой, тридцать шесть цветов, а не двенадцать, как у всех во дворе. Золотой, серебряный и ещё цвет, который назывался «бирюзовый»: Ярина целое лето говорила это слово всем подряд, чтобы похвастаться. Коробку отец принёс в августе девяносто седьмого, в день, когда на фабрике наконец выдали зарплату за три месяца. Мама тогда сказала, что это безумие, тратить на фломастеры, когда у ребёнка нет осенних ботинок. Отец ответил, что ботинки будут в сентябре, а лето у ребёнка одно.

— Ты мне их в долг дал? — спросила Ярина. Голос у неё вышел странный.

— А ты сама попросила в долг, — ответил отец. — Сказала, что ты уже большая и подарки большим не дарят. Ну я и сказал: в долг, значит, под расписку. Как положено.

— И продиктовал?

— Форму продиктовал, — признал Радим Аркадьевич. — Что получила, от кого, что обязуешься. Подпись. А условия ты придумала сама. Я не вмешивался. Условия стороны определяют свободно.

Мама у раковины тихонько хмыкнула.

Ярина перевернула листок.

Оборот был исчерчен карандашом. Ровные палочки, по четыре, и пятая поперёк, как считают очки, играя в домино во дворе. Пачки по пять, ряд за рядом. Она пересчитала. Двадцать пачек. Ровно сто.

Под ними тем же карандашом, мелким аккуратным отцовским почерком, которым он тридцать лет заполнял ведомости: «Пункт 1 исполнен в полном объёме. 31.12.1997».

— Ты что, считал? — спросила Ярина.

— Конечно, считал, — сказал отец. — А как иначе? Долг есть долг. Ты, между прочим, гасила очень активно. Перед сном по три, по четыре. Один раз в сентябре сразу одиннадцать, когда я тебе велосипед починил. К Новому году закрыла.

— А дальше?

— А дальше, — Радим Аркадьевич развёл руками, — пункты второй, третий и четвёртый. Срок исполнения: «когда вырасту». Дата не указана, значит, наступает по обстоятельствам.

Ярина опустила глаза на листок.

Второй пункт. Вальс на свадьбе. Замуж она так и не вышла. Был один человек, долго, почти пять лет, но разошлись тихо, без скандала, и это уже никого не ранило. Сейчас никого не было.

Третий пункт. Прокатить папу на машине. Права у неё лежали в ящике рабочего стола третий год. Сдала она их с третьей попытки и после этого за руль не садилась ни разу: на последнем экзамене на неё на перекрёстке выскочил грузовик, инструктор ударил по второй педали, и Ярина потом полчаса сидела на обочине, не в силах разжать пальцы на руле.

Четвёртый пункт. Одна кошка.

Кошки у неё не было. Кошки не было и в этой квартире, ни разу за все тридцать пять лет.

— Пап, — медленно сказала Ярина. — Ты двадцать девять лет носил это с собой?

— Двадцать девять лет и один месяц, — ответил отец. — В бумажнике, за перегородкой. Там сухо.

Он протянул руку за листком. И тут мама вытерла руки полотенцем, повесила его на ручку духовки и повернулась к столу.

— Радим, — сказала Сусанна Павловна. — Про вторую расписку ты ей сам скажешь или мне сходить?

Вторая расписка

Радим Аркадьевич посмотрел на жену так, как смотрят на коллегу, который на планёрке вдруг выложил на стол документ, о котором не договаривались.

— Сходи, — сказал он после паузы. — Раз уж начали.

Сусанна Павловна ушла в спальню. Ярина слышала, как там скрипнула дверца шкафа, потом что-то звякнуло. Мама вернулась с маленькой шкатулкой, обтянутой синим бархатом. В этой шкатулке, сколько Ярина себя помнила, лежали мамины серёжки, бабушкина брошь с отбитым камешком и Яринин молочный зуб в спичечном коробке.

Под коробком лежал листок. Тоже в клетку, тоже сложенный вчетверо, только сгибы целее: шкатулка не бумажник, её не носят в кармане.

Мама развернула его и положила на клеёнку рядом с первым.

Те же фломастеры. Тот же бирюзовый, которым Ярина тогда хвасталась на весь двор. Та же улитка вместо подписи.

«РАСПИСКА. Я ЯРИНА АБИЗУЮСЬ НИКАГДА НИКАГДА НЕ ПРИНАСИТЬ ДОМОЙ КОШЕК. ПОДПИСЬ ЯРИНА».

Слово «никогда» было написано два раза, и второй раз крупнее. Цветочков вокруг не было. Было одно маленькое грустное солнце.

— Это когда? — спросила Ярина.

— Тем же летом, — ответила мама. — В июле. Ты принесла со двора котёнка. Серого, с белым пятном на носу, тощего, как варежка. Посадила его в ванну и сказала, что его зовут Пуговица и он будет жить у нас.

— И что?

— И то, что у нас была двухкомнатная квартира, бабушка с астмой в маленькой комнате и только что купленный диван, — сказала Сусанна Павловна. — Котёнка отнесли к Галине Степановне на второй этаж, она кошек любила, у неё он и вырос. А ты три дня рыдала, а потом я сказала: ладно, но пиши расписку, что больше не принесёшь. Отец же тебя научил. Ты и написала.

Ярина посмотрела на отца.

— А ты?

— А я, — сказал Радим Аркадьевич, — был против того, чтобы котёнка отдавали. Я в деревне вырос, у нас всегда кошки были. Но у бабушки астма. Тут спорить не о чем.

— И через месяц, — подхватила мама, — ты с этими фломастерами пишешь отцу, что вернёшь ему кошку. Одну. Когда вырастешь. Потому что видела, как он после той истории неделю ходил мимо двери Галины Степановны и вздыхал.

Ярина положила две расписки рядом и посмотрела на них уже не как дочь, а как юрист, которому принесли на проверку пакет документов. Получалось красиво. Шестилетняя Ярина Кружилина в течение одного лета приняла на себя два взаимоисключающих обязательства перед двумя разными кредиторами. Перед отцом: предоставить одну кошку. Перед матерью: никогда, никогда не приносить домой кошек.

— Мам, — сказала она. — А ты свою зачем хранила?

Сусанна Павловна пожала плечами.

— А он свою зачем? — она кивнула на мужа. — Я, между прочим, про его расписку знала с самого начала. Он её при мне в бумажник положил. А он про мою не знал.

— Не знал, — подтвердил Радим Аркадьевич с некоторой обидой. — Двадцать девять лет. Хороша жена.

— Ну так ты и не спрашивал, — ответила мама.

Ярина рассмеялась до слёз. Отец сначала крепился, потом тоже заулыбался в усы. Мама села и отрезала себе кусок торта, которого весь вечер не ела, «потому что сахар».

Потом смех кончился, и Ярина снова посмотрела на первую расписку.

Сто палочек на обороте. Одна строчка отцовским почерком. Двадцать девять лет за кожаной перегородкой, где сухо.

Отец взял её со стола и держал в пальцах над старым бумажником, не торопясь складывать. Листок в его больших руках казался совсем маленьким, как тогда, в девяносто седьмом.

Дочь помогала отцу переложить вещи в новый бумажник и нашла за перегородкой свою расписку, написанную фломастером в шесть лет. Отец носил её двадцать девять лет 📝

— Пап, — сказала она. — Я, кажется, выросла.

— Есть такое мнение, — согласился отец.

— Значит, срок наступил.

Радим Аркадьевич посмотрел на неё поверх очков.

— Ярин, — сказал он мягко. — Это была игра. Ты ничего мне не должна.

— Расписка подписана, — ответила Ярина. — Форму ты сам продиктовал. Условия стороны определили свободно. Ты сам сказал.

Мама снова хмыкнула, на этот раз громче.

— Всё, Радим, — сказала она. — Ты вырастил юриста. Теперь терпи.

Пустырь у хлебозавода

С третьим пунктом Ярина решила начать, потому что он пугал её больше всех.

Тут не было никаких хитростей. «Прокатить папу на машине» значило ровно то, что значило: сесть за руль, посадить отца рядом и куда-то его отвезти. Машины у Ярины не было. Машина была у отца: серая «Нива», которую он купил одиннадцать лет назад у соседа по гаражу и за которой ухаживал так, как другие ухаживают за садом.

— Пап, — сказала она по телефону через три дня. — Научи меня ездить.

В трубке помолчали.

— У тебя же права, — осторожно сказал отец.

— У меня права, — согласилась Ярина. — А ездить я не умею. Я боюсь. С того экзамена. Ты же помнишь.

Отец помнил. Это он тогда приехал за ней на автодром, нашёл её на обочине у машины автошколы и долго сидел рядом на бордюре, ничего не спрашивая.

— В воскресенье в восемь, — сказал Радим Аркадьевич. — У хлебозавода. Там по воскресеньям пусто.

Пустырь у хлебозавода был старой разворотной площадкой для грузовиков: асфальт в трещинах, бетонный забор, ржавые ворота склада. В воскресенье в восемь утра там не было никого, кроме голубей. Зато пахло горячей коркой и ванилью из цеха, где пекли батоны с изюмом.

Первое воскресенье Ярина заглохла одиннадцать раз.

Отец сидел на пассажирском месте с маленьким блокнотом на колене. Каждый раз, когда «Нива» дёргалась, кашляла и замолкала, он невозмутимо ставил в блокноте палочку.

— Ты что, и это считаешь? — спросила Ярина на седьмой палочке, чуть не плача.

— Конечно, — сказал отец. — Без учёта нет динамики. Сцепление отпускай медленнее. Представь, что под педалью спит кошка.

— Очень смешно, — сказала Ярина.

Но представила. И восьмой раз «Нива» не заглохла, а медленно, неуверенно, как старая лошадь, двинулась вперёд по пустырю, распугивая голубей.

Во второе воскресенье в блокноте было семь палочек. В третье четыре. В четвёртое одна, и та в самом конце, когда она уже устала и разговорилась.

Отец оказался инструктором удивительным. Он никогда не повышал голос. Не хватался за руль. Он говорил спокойно и коротко, тем самым голосом, которым когда-то диктовал ей форму расписки:

— Зеркало. Поворотник. Ещё раз зеркало. Теперь можно.

А когда она делала всё правильно, он говорил: «Принято». Просто «принято», как говорят, когда документ оформлен верно и его можно подшивать в папку. Ярина вдруг поняла, что ждёт этого «принято» больше, чем ждала похвалы от любого начальника.

Сальдо

К середине октября Ярина ездила по пустырю восьмёрками, парковалась между двумя пустыми ящиками из-под хлеба и даже один раз, под отцовское «принято», выехала за ворота и сделала круг по пустой воскресной улице мимо проходной.

Тогда же она закончила с четвёртым пунктом. Вернее, придумала, как с ним закончить.

Две расписки она переписала себе в блокнот, слово в слово, с ошибками, и неделю крутила их в голове, как скользкий договор аренды. Расписка отцу: «вернуть одну кошку». Расписка маме: «никогда не приносить домой кошек». Взаимоисключающие, да. Но если читать внимательно, как учили на третьем курсе, то в маминой расписке было ровно два ключевых слова. «Приносить» и «домой».

В субботу она позвонила отцу.

— Пап, — сказала она. — Завтра едем не на пустырь. Завтра едем по-настоящему. В Заречный район, через мост.

— Через мост, — повторил отец. Ярина слышала, как он поправил очки. — По-настоящему. А зачем в Заречный?

— Узнаешь, — сказала Ярина. — Это по третьему пункту. И немножко по четвёртому.

Сорок минут, два поворота налево, мост через реку, кольцо, на котором Ярина вспотела так, что пришлось расстегнуть куртку. Отец всю дорогу молчал. Только на кольце сказал своё «зеркало», и потом, когда они съехали с моста, тихо, будто самому себе: «принято».

Ярина остановилась у зелёного забора с табличкой и выключила двигатель. Руки у неё дрожали, но не так, как тогда, на обочине у автодрома. По-другому. Она посмотрела на отца.

— Пункт третий исполнен? — спросила она.

— Исполнен, — сказал Радим Аркадьевич. Голос у него был чуть хриплый. — В полном объёме.

За зелёным забором был приют для кошек. Ярина нашла его за месяц до этого и ездила туда дважды, автобусом, одна. Волонтёры уже знали её в лицо и знали, за кем она приехала.

Его вынесли в переноске. Крупный полосатый кот, серый с рыжими подпалинами, лет девяти, с порванным когда-то ухом и выражением лица пожилого бухгалтера, которому принесли квартальный отчёт с ошибкой. Хозяйка у него уехала к детям за границу и отдала его в приют, и кот полгода сидел в дальней клетке, отвернувшись к стене, и мало кого к себе подпускал.

Радима Аркадьевича он понюхал через решётку, подумал и боднул в палец.

— Ну здравствуй, — сказал отец. — Сальдо.

— Почему Сальдо? — спросила волонтёр.

— Потому что итог, — сказал Радим Аркадьевич. — Конечный остаток по счёту.

Волонтёр ничего не поняла, но записала. Ярина отвернулась к окну: щипало в глазах.

Домой, к родителям, они приехали к обеду. Мама открыла дверь и увидела на площадке мужа с переноской, дочь и в переноске полосатую физиономию.

— Ярина, — сказала Сусанна Павловна очень спокойным голосом. — У тебя расписка.

— Помню, мам, — ответила Ярина. — Там написано «не приносить домой». Я и не приношу.

Она открыла переноску прямо на площадке, достала оттуда кота и поставила его на коврик. На коте была шлейка, ярко-зелёная, почти того же цвета, что и фломастер, которым когда-то было написано слово «расписка». От шлейки тянулся поводок.

— Он сам войдёт, — сказала Ярина. — Ногами. Его никто не несёт. А «домой» в девяносто седьмом году означало твой дом. В моей расписке нигде не сказано, что кошка не может прийти к вам в гости. Сама.

Сальдо постоял на коврике. Понюхал порог. Посмотрел на Сусанну Павловну снизу вверх, долгим оценивающим взглядом, и медленно, с достоинством, перешагнул в прихожую.

Мама молчала секунды три. Потом прислонилась к косяку и засмеялась так, что ей пришлось сесть на тумбочку для обуви.

— Юридическое хулиганство, — сказала она, вытирая глаза. — Радим, это ты её научил.

— Я научил форме, — сказал Радим Аркадьевич. — Толкование она освоила сама.

В тот же вечер на кухне он достал из нового бумажника свою расписку, развернул и напротив третьего и четвёртого пунктов поставил карандашом аккуратные галочки. А рядом тем же мелким почерком дописал дату. Сальдо в это время спал на маминых коленях, и мама гладила его, и делала вид, что это случайно.

Остался второй пункт.

Сорок лет

Вальс на свадьбе.

Хитрить тут было не над чем, и Ярина собиралась честно сказать отцу, что этот пункт придётся подождать. Может, долго.

Но однажды вечером, перечитывая свой блокнот, она снова посмотрела на вторую строчку. «АДИН ВАЛЬС НА СВАДЬБЕ».

На свадьбе. Не «на моей свадьбе». Шестилетняя Ярина Кружилина то ли забыла слово, то ли не поместилась в строчку. Получилось, что обязательство было дано про свадьбу вообще. Любую.

А в начале ноября родителям исполнялось сорок лет со дня свадьбы. Они расписались в ноябре восемьдесят шестого года, в маленьком загсе у вокзала, и сколько Ярина себя помнила, никогда этот день толком не праздновали. Отец говорил, что круглые даты нужны отчётности, а не людям. Мама соглашалась, потому что не любила суету.

— Пап, — сказала Ярина в последнее воскресенье октября, когда они уже не тренировались, а просто ездили вдвоём за хлебом к тому же хлебозаводу. — Рубиновая свадьба считается свадьбой?

Радим Аркадьевич посмотрел на неё долгим взглядом. Он понял сразу.

— Формулировка некорректная, — сказал он. — Подразумевалось иное.

— Подразумевалось, — согласилась Ярина. — А написано так. Ты сам принял расписку без возражений. Двадцать девять лет назад. И ни разу не оспорил.

Отец отвернулся к окну, но Ярина видела, что он улыбается.

Праздник она устроила маленький, в первую субботу ноября, в кафе на первом этаже соседнего дома, куда влезало ровно двенадцать человек. Пришли мамина сестра с мужем, двое отцовских коллег с фабрики, соседи по гаражу и Галина Степановна со второго этажа, та самая, у которой в девяносто седьмом вырос котёнок Пуговица. Ей было восемьдесят два, и она пришла с палочкой и с пирогом.

Ярина договорилась с хозяином кафе заранее. Когда подали горячее, она подошла к колонке и включила с телефона «Амурские волны».

Этот вальс отец ставил ей на старом проигрывателе, когда ей было пять, шесть, семь. Она вставала в носочках ему на тапки, и он кружил её между диваном и сервантом, и в серванте дрожали рюмки. Это и был её первый вальс. Наверное, поэтому шестилетняя Ярина и вписала его в расписку: ей казалось, что так будет честно, вернуть папе то, что он ей давал.

Она подошла к отцу и протянула руку.

— Пункт второй, — сказала она тихо. — Срок наступил.

Радим Аркадьевич встал. Пиджак у него был тот же, в котором он сорок лет назад расписывался в загсе: мама нашла его в шкафу, отпарила и заставила надеть. Сидел он теперь туговато.

Танцевал отец хорошо. Ярина и забыла, как хорошо. Он вёл уверенно, мягко, на счёт «раз-два-три», будто и не было тридцати лет перерыва. Она, конечно, давно не стояла у него на ногах, но на первом повороте чуть не наступила, и он сказал своё «принято», и она засмеялась.

На середине вальса к ним подошла мама.

— Разрешите, — сказала Сусанна Павловна дочери. — Свадьба-то, между прочим, моя.

И Ярина отдала ей отца. Стояла у колонки и смотрела, как родители кружатся между столиками, и Галина Степановна хлопала им в такт, а один из соседей по гаражу снимал всё на телефон и плакал, не стесняясь.

Погашено

Поздно вечером, когда гости разошлись, Ярина отдала отцу его расписку. Накануне она взяла её у него «на минуточку» и под последним пунктом своим взрослым почерком, синей ручкой, написала: «Обязательства исполнены в полном объёме. Претензий не имею». И оставила место для его подписи.

Отец прочитал, расписался и сложил листок вчетверо.

— Погашенная расписка возвращается должнику, — сказала Ярина. — Ты сам меня учил.

— Учил, — согласился Радим Аркадьевич. И положил листок в новый бумажник, за кожаную перегородку. — А ещё я тебя учил, что первичные документы хранятся пять лет. Как минимум. Потом посмотрим.

Ярина не стала спорить.

Через два дня отец позвонил ей на работу, что делал примерно раз в год.

— Ярин, — сказал он. — Я тут в бумажнике полез за картой аптеки. А там в боковом кармашке, который на кнопке…

Он замолчал.

Ярина знала, что он там нашёл. Она положила это туда сама, в кафе, пока пиджак после вальса висел на спинке стула, и два дня ждала, когда он заметит.

Листок в клетку. Сложенный вчетверо. Написанный старыми фломастерами из жестяной коробки, которую мама, как оказалось, все эти годы хранила на антресоли вместе с ёлочными игрушками. Из тридцати шести цветов живыми остались семь, и в том числе бирюзовый.

«Расписка. Я, Кружилина Ярина Радимовна, 35 лет, должна папе: один вальс на МОЕЙ свадьбе. На моей, папа. Не на вашей. Срок: когда получится. Подпись».

И рядом нарисованная улитка, цветочки и три сердечка.

— Ну, — сказал отец в трубке после долгой паузы, своим спокойным бухгалтерским голосом. — Принято.

Мама, увидев вечером этот листок, только покачала головой и сказала: «Ну всё, Радим. Ещё лет на тридцать хватит». А Сальдо лежал рядом на подоконнике и смотрел на них с выражением пожилого бухгалтера, который точно знает, что баланс у этой семьи сходится.

История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.

ReadMe -  у нас все самое интересное.