Филимон крикнул это в понедельник, в двадцать минут одиннадцатого. И крикнул не тому человеку.
До этой минуты утро в парикмахерской «Локон» шло как обычно. Людмила Андреевна Чижова брила голову Борису Ефимовичу, бывшему водителю трамвая, который приходил по понедельникам к десяти и садился только в первое кресло, у окна. В углу гудел сушуар, под ним в бигуди сидела Тамара Ильинична из аптеки через дорогу. Молодая мастерица Карина подметала у второго кресла. Пахло лаком, мокрыми полотенцами и растворимым кофе.
А на раме большого зеркала, прямо над головой Бориса Ефимовича, сидел Филимон. Серый жако, от клюва до кончика хвоста сантиметров тридцать, с белой голой маской вокруг глаз и ярко-красным хвостом, будто его обмакнули в краску. Он перебирал клювом перо на крыле и время от времени издавал звук машинки: «Ж-ж-ж-ж». Выходило так похоже, что новые клиенты оглядывались на розетку.
Борис Ефимович этот звук любил.
— Филя, ты мне не помогай, — сказал он, не открывая глаз. — Люда сама справится.
— Следующий! — ответил Филя.
Дверной колокольчик звякнул. Филимон тут же звякнул тоже, точь-в-точь, и сказал: «Здрасьте!»
В салон вошли трое. Впереди мужчина лет пятидесяти пяти в тёмном пальто и серой кепке, за ним молодая женщина с папкой и прораб в строительной куртке, с рулеткой на поясе. Людмила сразу поняла, кто это. Весь Дом быта неделю говорил только о нём.
Двухэтажный Дом быта на Заводской построили ещё в семидесятых. Когда-то здесь чинили обувь, телевизоры и часы, шили на заказ, делали химическую завивку, и очередь на химию стояла до самой лестницы. Потом всё закрывалось, одно за другим. К этой осени на первом этаже оставались трое: сапожник Ашот, будка с ключами и парикмахерская «Локон», где Людмила Андреевна проработала тридцать один год. Второй этаж стоял пустой. Весной прежний хозяин обанкротился, и здание на торгах купил Вадим Сергеевич Карпов, предприниматель из областного центра. Говорили, он делает деловой центр: наверху стоматология, нотариус и офисы, внизу всё как было, только аренда другая.
— Доброе утро, — сказал мужчина. — Карпов, новый собственник. Мы посмотрим помещение, это пять минут. Не отвлекайтесь, пожалуйста.
Голос у него был ровный, вежливый, чуть усталый. И из вежливости, как воспитанный человек в помещении, он снял кепку.
Под кепкой у Вадима Сергеевича лежала длинная, тщательно уложенная прядь. Она начиналась над левым ухом, переходила через всю макушку и заканчивалась над правым. Лежала гладко, волосок к волоску, и блестела от лака. Людмила за тридцать один год видела таких причёсок сотни. Про себя она называла их «заём».
Филимон перестал чистить перо. Наклонил голову. Посмотрел на кепку в руке Карпова одним глазом, потом другим.
— Лысину не прячем! — крикнул он на весь салон.
Вышло звонко, весело и голосом Людмилы Андреевны.
Борис Ефимович, не открывая глаз, по привычке отозвался:
— А я и не прячу!
И погладил себя по свежевыбритой голове.
Тамара Ильинична под сушуаром прыснула в ладонь. Карина закусила губу и отвернулась к окну. Прораб кашлянул и стал очень внимательно разглядывать потолок.
Карпов не двинулся. Только покраснел, медленно, начиная с ушей.
— Ж-ж-ж-ж, — сказал Филимон, изображая машинку, и для верности добавил: — Следующий!
— Это чьё? — спросил Карпов. Смотрел он не на птицу, а на Людмилу.
— Наше, — ответила Людмила и выключила машинку. — Филимон, жако. Вадим Сергеевич, вы не подумайте, он не со зла. Он всем так говорит.
— Всем, — повторил Карпов.
— Ну… — Людмила почувствовала, что краснеет сама. — Мужчинам. Которые кепку снимают.
Стало так тихо, что слышно было, как гудит сушуар.
Карпов надел кепку. Аккуратно, обеими руками, чтобы не сбить прядь.
— Алла, — сказал он женщине с папкой. — Отметьте: первый этаж, парикмахерская. Вернёмся к ней.
И вышел. Прораб пожал плечами и вышел следом, помощница тоже. Колокольчик звякнул. Филимон звякнул за ним и вежливо сказал: «До свидания!»
— Ну всё, — сказала Карина, когда шаги на лестнице стихли. — Людмила Андреевна, по-моему, это конец.
— Да брось ты, — ответила Людмила. — Взрослый мужчина. Что он, на птицу обидится?
Она ошиблась.
Покупать Филимона Людмила не собиралась. Двенадцать лет назад она пошла на рынок за невидимками и резинками, а в крайнем павильоне как раз закрывался зоомагазин. Продавец сваливал в одну кучу аквариумы, мешки с кормом и пустые клетки. В самой маленькой клетке, в углу, сидел нахохленный серый попугай с проплешинами на груди. Сидел и молчал.
— Этого отдам за пять тысяч, — сказал продавец, заметив, что она остановилась. — Бракованный. Сам себя щиплет, не разговаривает. Вообще-то жако, порода говорящая, живут лет до пятидесяти. Только им одним нельзя. Им люди нужны, всё время. Без людей они вот такие делаются.
Людмила жила одна, в однокомнатной квартире, и на работе пропадала с девяти до восьми. Дома попугаю было бы так же пусто, как в этом павильоне. Она подумала про салон: там с утра до вечера разговоры, фены, радио, чайник, колокольчик на двери. И купила.
Первые два месяца новенький сидел в клетке у окна и только смотрел. К весне перестал щипаться, грудка обросла ровным серым пером. Летом начал повторять звуки: колокольчик, свисток чайника, кашель Нины Петровны из булочной. А на Новый год, когда после смены разливали шампанское, попугай вдруг громко и отчётливо сказал: «Следующий!» Нина Петровна уронила бокал.
Имя ему дал Борис Ефимович.
— Будет Филимон, — объявил он. — Серый, солидный, как пиджак у директора.
С тех пор Филя жил в «Локоне». Дверцу клетки днём не закрывали, и он сидел то на раме зеркала, то на спинке первого кресла, то на колпаке сушуара. Знал слов шестьдесят. «Здрасьте» и «До свидания» говорил к месту. «Голову мыть будем?» спрашивал у каждой женщины, которая садилась в кресло. Когда кто-нибудь чихал от состриженных волос, говорил «Будьте здоровы» голосом Карины. Когда звонил телефон, кричал «Люда, телефон!». Фен, машинку и чайник изображал так, что не отличить, а ножницы показывал, щёлкая клювом. Больше всего любил, когда Людмила на минутку направляла на него фен на самом слабом режиме. Тогда он растопыривал крылья, раздувался вдвое и жмурился, как кот на печке.
А «Лысину не прячем!» он выучил сам.
Эту фразу Людмила двадцать лет говорила мужчинам с зачёсом. Говорила по-доброму, но твёрдо: «Мужчина, лысину не прячем. Лысину носим». Кто-то обижался и уходил. Кто-то соглашался, она стригла его коротко и по-честному, и мужчина вставал из кресла лет на десять моложе. Филя слышал это раз триста и запомнил главное: так говорят, когда мужчина снимает кепку. Постоянные клиенты давно знали. Заходили, снимали шапку и, не дожидаясь, сами кричали птице: «А я и не прячу!» Это была игра, и знал её весь первый этаж.
Не знал её только Карпов.
Во вторник в десять утра помощница Карпова Алла положила на столик у кассы лист бумаги. «Правила для арендаторов делового центра на Заводской». Пунктов двенадцать. Седьмой обведён ручкой: «Содержание животных в здании запрещено». Ниже от руки дописано: «Срок устранения до 1 ноября. При невыполнении договор аренды на следующий год не продлевается».
— Это из-за вчерашнего? — спросила Людмила.
— Это правила, — ответила Алла и на Филю смотреть не стала.
Людмила поднялась на второй этаж. Там пахло сырой штукатуркой, по полу тянулись провода, у стены ревела тепловая пушка и гнала горячий воздух на свежую стену. Карпов сидел в бывшей мастерской по ремонту телевизоров, за складным столом, заваленным сметами. В кепке.
— Вадим Сергеевич, — сказала Людмила. — Это ведь из-за вчерашнего.
— Это из-за стоматологии, — ответил он, не поднимая глаз. — На втором этаже будет клиника, им лицензию получать. Птица в здании — это перья, пыль, аллергия. Мне такое не нужно.
— Он двенадцать лет тут живёт. За двенадцать лет ни одной жалобы.
— Значит, будет первая.
— Он вас не обзывал, — сказала Людмила. — Он сказал, что лысину прятать не надо. Это разные вещи.
Карпов наконец поднял глаза.
— Для меня одинаковые, — сказал он. — Людмила Андреевна, я вас ни в чём не обвиняю. Птица говорит то, чему её научили. Вот вы и научили. Срок до первого числа. Или птица, или договор. Выбирайте сами.
И снова уткнулся в сметы.
Выбирать было не из чего. Это Людмила поняла в тот же вечер, когда села на кухне с калькулятором. Другого помещения поблизости не сдавали, а кресло в новом торговом центре стоило втрое дороже. Её клиенты жили в пяти ближних кварталах и ходили к ней пешком: пенсионеры, учительницы из сорок второй школы, продавщицы с рынка, Ашот-сапожник, который стригся у неё с девяносто восьмого года. До торгового центра на автобусе не поедет никто. А ей пятьдесят два, и тридцать один год из них прошёл на этом первом этаже, у этого окна.
В среду вечером она унесла Филю домой.
Дома он замолчал. Первый вечер Людмила списала на переезд. Клетку поставила у окна, включила радио, насыпала на дно грецких орехов. Филя сидел на жёрдочке нахохлившись и смотрел в стену. На «Здрасьте» не ответил. На второй день не тронул орех, который всегда колол сам, с треском на весь салон. На четвёртый день утром Людмила нашла на дне клетки два серых пера.
Она долго стояла у окна и держала эти перья на ладони. Продавец на рынке двенадцать лет назад сказал: «Без людей они вот такие делаются».
В «Локоне» без Фили стало непривычно тихо. Колокольчик звякал, и никто не звякал за ним следом. В понедельник пришёл Борис Ефимович, снял кепку, громко сказал «А я и не прячу!» пустому зеркалу и смутился, как школьник.
— А где ж он? — спросил он.
— Дома, — ответила Людмила. — Молчит. Перья роняет.
Борис Ефимович посидел в кресле, на этот раз не закрывая глаз.
— Не губи птицу, Люда, — сказал он наконец. — Ему без людей нельзя. Он у тебя дома за месяц облысеет хуже меня.
— А что мне делать, Борис Ефимович? Закрыться?
Ответа у него не нашлось.
Вечером, когда ушёл последний клиент, Карина долго мыла ножницы, хотя они давно были чистые.
— Людмила Андреевна, вы только не обижайтесь, — сказала она. — Давайте найдём ему хозяина. Не кого попало, а нормального. Чтобы люди вокруг были весь день. Он же у вас дома совсем пропадёт.
— Продать, что ли?
— Пристроить. За деньги или даром, неважно. Главное, чтоб не один.
Людмила промолчала, и Карина приняла это за согласие. Объявление она выложила в тот же вечер: фотография Фили на раме зеркала и подпись «Жако, ручной, знает слов шестьдесят. Отдадим только туда, где всегда есть люди». Звонили много. Один спросил, умеет ли птица ругаться матом. Другой хотел купить без клетки, подешевле. Третий собирался научить его кричать «Горько!» и возить по свадьбам. Людмила молча клала трубку.
В среду позвонил Руслан из областного центра. У него был контактный зоопарк в большом торговом центре: кролики, козы, черепахи и два ара. Открыто с десяти до десяти, люди вокруг весь день. Говорящего жако он искал давно.
— Сорок пять тысяч, — сказал Руслан. — Клетка у меня своя, большая, с жёрдочками. Могу в субботу подъехать. Вам где удобно?
Людмила подумала про стеклянную витрину и про пальцы, которые стучат по стеклу. Потом про два серых пера на ладони.
— В салоне, — сказала она. — В субботу, в половине двенадцатого. Пусть он последнее утро побудет у себя.
Суббота пришлась на тридцать первое, последний день срока. И в тот же день Карпов открывал свой деловой центр. Всю неделю в холле Дома быта шумели строители: красили, шкурили, сушили стены тепловой пушкой. На входе натянули красную ленту. К полудню ждали съёмочную группу с областного телевидения: Карпов давал интервью про то, как старый Дом быта начинает новую жизнь.
Людмила принесла Филю в «Локон» к девяти утра, в переноске, накрытой полотенцем. Поставила переноску на столик и сняла полотенце.
Филя огляделся. Зеркало. Два кресла. Сушуар в углу. Над дверью звякнул колокольчик, вошла Карина. И Филя звякнул в ответ.
— Здрасьте! — сказал он. — Голову мыть будем?
Карина села на стул у двери и заплакала.
Людмила открыла переноску. Филя вылез, вразвалку прошёлся по столику, перепорхнул на спинку первого кресла и уселся там, как хозяин. Раздулся. Посмотрел на ножницы и расчёски, разложенные на чистом полотенце, и сказал машинкой: «Ж-ж-ж-ж». Потом «Следующий!». Потом «Люда, телефон!», хотя телефон молчал. Он говорил всё подряд, без остановки, как человек, который неделю просидел на необитаемом острове и вдруг вернулся к своим.
Людмила не стала его останавливать. Включила радио, поставила чайник. Чайник засвистел, Филя засвистел вместе с ним. Первые клиентки пришли к десяти, и каждая, увидев птицу на старом месте, говорила: «Ой, вернулся!» А Людмила каждой отвечала: «Нет. Прощается».
Руслан приехал ровно в половине двенадцатого. Крупный, улыбчивый, в спортивной куртке, с огромной клеткой на колёсиках. Поздоровался, посмотрел на Филю, Филя посмотрел на него. Руслан уважительно присвистнул, Филя присвистнул в ответ.
— Красавец, — сказал Руслан. — Перо хорошее. Значит, договорились?
Людмила кивнула. Руслан достал конверт и стал выкладывать на столик у кассы пятитысячные, одну за другой, проговаривая вслух: пять, десять, пятнадцать. Карина ушла в подсобку и включила там воду, чтобы ничего не слышать. Филя, словно что-то понял, перебрался со спинки кресла на раму зеркала, повыше, и замолчал.
На сорока тысячах дверь распахнулась так, что колокольчик сорвался с крючка.
В салон влетел Карпов. Новый тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук. Без кепки. Правую ладонь он прижимал к макушке, как человек, у которого сейчас улетит шляпа.
— Людмила Андреевна, — сказал он. Дышал так, будто бежал по лестнице. — У меня через девятнадцать минут камера. Областное телевидение. Сделайте что-нибудь. Я заплачу, сколько скажете.
Объяснять ничего не пришлось. Карпов убрал ладонь, и прядь медленно поднялась над его головой. Твёрдая от лака, загнутая на конце, она стояла торчком, как петушиный гребень.
Потом, вечером, всё рассказал прораб. Телевизионщики попросили снять, как хозяин идёт через обновлённый холл к лестнице. А у лестницы рабочий как раз включил тепловую пушку, досушить последнюю стену. Горячий воздух ударил Карпову прямо в голову, лак размягчился, прядь встала, а на сквозняке у двери застыла. Он прижал её ладонью, она поднялась снова. Он намочил её водой в туалете, стало только хуже. До эфира оставалось двадцать минут, и ближайшая дверь из холла вела в «Локон».
Карина выглянула из подсобки и тут же спряталась обратно. Руслан замер с последней пятитысячной в руке.
— Садитесь, — сказала Людмила.
Карпов сел в первое кресло. Людмила накинула на него пеньюар, взяла прядь двумя пальцами. Лак, горячий воздух и вода из-под крана схватились в жёсткий жгут, который не гнулся.
— Вадим Сергеевич, скажу честно, — проговорила она. — Можно размочить, высушить и уложить заново. Это минут сорок. И лаку сверху побольше. А снимать вас будут в холле, у той самой пушки.
— А что ещё можно? — спросил Карпов.
Людмила ничего не ответила. Она взяла со столика машинку.
Карпов увидел машинку в зеркале. А с рамы над зеркалом на него смотрел Филя. Наклонил голову набок, переступил с лапы на лапу и набрал воздуха.
— Лысину не прячем! — крикнул Филя.
Карина в подсобке уронила что-то железное. Руслан выронил купюру, и она спланировала под кресло. Людмила закрыла глаза. Ну вот и всё, подумала она. Сейчас встанет и уйдёт, и не будет ни птицы, ни договора, ни интервью, ничего.
Карпов смотрел в зеркало. На себя, на гребень над головой, на серую птицу над рамой. У него дрогнули губы. Потом дрогнули плечи. Потом он засмеялся. Сначала тихо, в кулак, потом в голос, откинувшись на спинку кресла, так что пеньюар сполз с плеча. Людмила никогда не видела, чтобы он смеялся. Никто в Доме быта не видел.
— Прав ведь, — сказал Карпов, отсмеявшись и вытирая глаз уголком пеньюара. — Восемь лет прячу. Каждое утро двадцать минут: фен, расчёска, лак. В бассейн не хожу. На море в кепке купаюсь, люди оглядываются. Восемь лет. А тут птица, и одной фразой.
Он помолчал, глядя на Филю.
— Режьте, — сказал он. — Как он говорит.
— Совсем коротко? — переспросила Людмила.
— Совсем.
Людмила включила машинку. Филя на раме тут же ответил ей своим «ж-ж-ж-ж», и Карпов снова засмеялся, уже спокойно. Первым на пол упал гребень. Людмила подняла его и приложила к расчёске: двадцать три сантиметра.
— Сколько же вы её растили? — спросила она.
— Восемь с половиной лет, — ответил Карпов. — Выбрасывайте.
Она стригла одиннадцать минут. Машинкой, потом ножницами по вискам, потом снова машинкой. Руслан всё это время стоял у кассы и не смел пошевелиться. Карина вышла из подсобки и держала наготове щётку для шеи.
Когда Людмила сняла пеньюар, из зеркала смотрел другой человек. Короткая аккуратная стрижка, виски чуть темнее, макушка открытая. Плечи сами расправились. Перед зеркалом сидел крепкий мужчина, которому, оказывается, нечего было прятать. Он провёл ладонью от лба к затылку, и ладонь ни за что не зацепилась.
— Ну надо же, — сказал Карпов тихо. — Как будто снял шапку, которую восемь лет не снимал.
Было без двух минут двенадцать.
Только теперь Карпов заметил Руслана. Пачку денег на столике, клетку на колёсиках, переноску с полотенцем.
— А это кто? — спросил он.
— Покупатель, — ответила Людмила. — За Филей. Срок-то сегодня.
Карпов посмотрел на деньги. На клетку. На Филю, который сидел на раме и чистил клювом красное перо в хвосте. Ничего не сказал. В стеклянную дверь постучала девушка с микрофоном:
— Вадим Сергеевич, мы готовы!
Он встал и вышел в холл.
Через стеклянную дверь было видно, как его ставят у лестницы, как оператор поднимает камеру на плечо, как девушка задаёт первый вопрос. Карпов отвечал спокойно, без бумажки, иногда даже улыбался. Про ремонт, про стоматологию, про то, что первый этаж остаётся за мастерами. Тепловую пушку кто-то догадался выключить. А потом посреди ответа Карпов вдруг замолчал, повернулся и показал рукой на дверь «Локона». Девушка с микрофоном удивлённо кивнула оператору.
Через минуту они стояли в салоне, все трое.
— Познакомьтесь, — сказал Карпов в камеру. — Самый старый арендатор этого здания. Двенадцать лет тут живёт, ни одной жалобы. Филимон, жако.
— Он правда разговаривает? — спросила девушка.
Карпов встал под зеркалом, прямо под Филей, с открытой головой.
— Лысину не прячем! — объявил Филя.
— А я и не прячу! — ответил ему Карпов, глядя прямо в объектив.
Оператор засмеялся так, что камера у него на плече заходила ходуном. Девушка с микрофоном спросила, сам ли Вадим Сергеевич научил птицу этой фразе.
— Нет, — ответил Карпов. — Это он меня научил.
Когда съёмочная группа ушла, Карпов повернулся к Руслану.
— Извините, что зря прокатились, — сказал он. — Птица остаётся. Тут её дом.
Руслан достал из-под кресла упавшую купюру, сложил все девять в конверт и усмехнулся.
— Да я понял, ещё когда он на вас крикнул, — сказал он. — Такого в торговый центр не увезёшь. Он у меня там через неделю замолчит.
Он укатил свою клетку к выходу, на пороге обернулся и помахал Филе. Филя взмахнул крылом и сказал: «До свидания!»
— Пункт седьмой Алла перепишет к понедельнику, — сказал Карпов Людмиле. — Стоматологию пустим со двора, у них будет отдельный вход. Им так даже удобнее. И колокольчик повесьте обратно, это я его сорвал.
Колокольчик Карина повесила сама, встав на стул. Он звякнул, и Филя звякнул в ответ.
Сюжет показали в воскресенье вечером, две минуты в областных новостях. Последние двадцать секунд были про серого попугая и мужчину с короткой стрижкой. Телеканал выложил ролик в интернет, и к понедельнику его пересматривал весь город. В понедельник в десять утра у дверей «Локона» стояли трое мужчин в кепках. Все трое просили «как у Карпова». Борис Ефимович пришёл к своим десяти, увидел занятое первое кресло, снял кепку и сказал Филе:
— Удружил ты мне, Филимон. Теперь в очереди сидеть.
— Следующий! — ответил ему Филя.
Правила для арендаторов теперь висят в холле в рамочке. Пункт седьмой там такой: «Содержание животных в здании запрещено. Исключение: жако Филимон, первый этаж, салон „Локон“». Стоматология открылась в декабре, со двора, и её врачи стригутся у Людмилы Андреевны.
А Карпов приходит раз в три недели, по пятницам. Кепку он снимает ещё на пороге и говорит первым, не дожидаясь птицы: «А я и не прячу!»
Только Филя его давно опередил. Теперь, когда мужчина в салоне снимает кепку, он отвечает себе сам, на два голоса: сначала звонко, голосом Людмилы Андреевны, «Лысину не прячем!», и тут же низким, неторопливым голосом Карпова: «А я и не прячу!»
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
