Заднее колесо сломалось на спуске к затону, за километр до села. Сначала под рамой сухо щёлкнуло, потом ещё раз, колесо повело, и велосипед лёг на бок в рыжую лужу вместе со всеми сумками.
Бастьен Мора, тридцать один год, инженер-гидравлик из Лиона, поднялся, вытер ладони о мокрые штаны и сел на корточки. Три спицы торчали в разные стороны, обод скрутило восьмёркой, а втулка, когда он крутанул её пальцем, отозвалась мёртвым хрустом. Трещотку разорвало изнутри. Такое на обочине не чинят. С таким идут пешком.
Стоял конец сентября. Дождь сеял с утра, мелкий и упорный, будто наверху забыли закрутить кран. Волга внизу лежала серая, без единой лодки. Бастьен ехал вдоль неё от самого Каспия шестую неделю, ночевал в палатке, в придорожных гостиницах, один раз в сторожке у бакенщика, и собирался к зиме добраться до Байкала. Где на колёсах, где поездом, как выйдет. Сегодня не вышло.
Он покатил велосипед в гору на одном переднем колесе, задрав заднее, как пёс раненую лапу. Под горой у дороги стоял старый сруб из почерневших брёвен, из него торчала ржавая труба, под трубой рассохлось пустое деревянное корыто. Из трубы не капало. А шагах в шести левее и ниже трава была ярко-зелёная, с хвощом и осокой, и под ногой хлюпало, хотя лужи давно кончились. Бастьен остановился. Посмотрел на сруб, на хвощ, опять на сруб. Потом достал телефон и сфотографировал и то, и другое. Инженера, как он потом объяснял, видно по тому, что он фотографирует.
Село называлось Затонное. Магазин стоял с краю, у самого поворота, под навесом из зелёного профнастила. Под навесом пережидали дождь трое: Капа Калачёва с двумя сумками, дед Прохор в брезентовом плаще до пят и шестиклассник Тимка, внук заведующей клубом, с портфелем на голове вместо зонта.
— Бонжур, — сказал мокрый человек и улыбнулся. — Хеллоу. Инглиш? Ю спик инглиш?
Тимка выпрямился. Английский у него шёл второй год.
— Йес, — твёрдо ответил Тимка. — Ай эм Тимофей.
На этом английский у Тимки закончился.
Учительница английского, единственный человек в Затонном, кто мог бы выручить, третью неделю гостила у сестры на море. Гость вынул телефон с переводчиком, потыкал в экран и показал всем крутящееся колёсико. Капа понимающе кивнула.
— Связи нет, — объяснила она громко и по слогам, как глуховатому. — Свя-зи. Она тут только на горке у водокачки. И то когда ветер с Волги.
Бастьен закивал так же понимающе и не понял ни слова.
С колесом разобрались за минуту. Он показал на спицы, потом сложил ладони и разломил воздух, как сухарь. Дед Прохор сказал: «Накрылось». Капа сказала: «Сломался человек». Тимка сбегал на машинный двор агрофирмы и привёл механика Пронина, которого всё село звало просто Кузьмичом.
Кузьмич присел к колесу, покрутил втулку, зачем-то понюхал смазку и долго разглядывал дисковый тормоз.
— Нерусское всё, — сказал Кузьмич. — Ни одной знакомой гайки. Сделаю.
— Как сделаешь-то? — спросил дед Прохор.
— Пока не знаю. Но сделаю.
Он закинул велосипед на плечо и унёс его под дождём в мастерскую. Гость остался под навесом с четырьмя оранжевыми сумками и шлемом в руке.
Дальше началось то, что в Затонном потом вспоминали весь год.
Бастьен показал на себя пальцем и сказал: «Лион». Его не поняли. Тогда он присел и вывел щепкой на мокрой глине у крыльца четыре большие буквы. LYON.
— Лайон! — ахнул Тимка. — У нас в учебнике было! Это лев! Он говорит, что он лев!
В учебнике у Тимки было LION, с картинкой. Что на месте второй буквы стоит игрек, он в азарте не заметил. Смешнее всего, что по-французски город Лион и лев звучат совершенно одинаково, но этого в Затонном не знал никто, включая Тимку.
— Из цирка, значит, — рассудил дед Прохор. — Дрессировщик.
— Худой больно для дрессировщика, — усомнилась Капа. — Лев его съест и не заметит.
Бастьен понял, что опять мимо, и начертил рядом шестиугольник с жирной точкой ближе к правому нижнему углу. Французы и сами зовут свою страну Шестиугольником, а точка была Лионом. Кузьмич, который как раз вернулся за насосом от велосипеда, глянул через плечо.
— Гайка, — уверенно сказал Кузьмич. — На четырнадцать. Найду.
Гостя повели обедать к Капе, потому что Капа жила ближе всех и потому что у неё с утра стоял на плите борщ. Бастьен съел две тарелки, хвалил руками, прикладывал ладонь к сердцу и повторял «мерси». Это слово поняли все, и Капа зарделась, как девушка.
После борща он попросил бумаги. Дед Прохор, увязавшийся следом, выдал ему обёрточный лист из-под селёдки. Бастьен провёл длинную реку, стрелку вверх по ней, потом вправо, через весь лист, и в самом углу нарисовал узкий изогнутый серп.
— Огурец, — сказал дед Прохор.
— Месяц, — сказала Капа.
— Байкаль, — сказал Бастьен и постучал по серпу. — Байкаль!
— Байкал! — догадалась Капа. — На Байкал он едет! Батюшки, на велосипеде!
— В октябре? — Дед Прохор растопырил пальцы и поводил ими сверху вниз, изображая снег. — Зима ж там, парень! Задубеешь!
Бастьен посмотрел на пальцы деда, обрадовался и закивал: «Уи, уи!» Он решил, что дед показывает ему, как красиво на Байкале. Дед решил, что француз ничего не боится. Оба остались очень довольны друг другом.
К трём часам о госте знало всё Затонное. Поселили его в клубе: заведующая Любовь Григорьевна, бабушка Тимки, поставила раскладушку в комнате за сценой, где на плечиках висели костюмы для самодеятельности, и включила масляный обогреватель. Люди шли посмотреть на француза так, как ходят смотреть на новый трактор. Обойти, потрогать, обсудить.
А Бастьену явно нужно было сказать что-то ещё. Что-то важное, кроме колеса. Он вывел Тимку на крыльцо клуба, подобрал палку и нарисовал на раскисшей глине целую картину. Слева гора. Под горой квадратик. Из квадратика волнистые линии, вода. Рядом труба. От трубы стрелка вверх, в гору, к домикам. А возле стрелки баран. Настоящий, с круглым боком, четырьмя ногами-палочками и рогами, закрученными, как улитки.
Бастьен ткнул палкой в барана, потом в стрелку, потом в домики и посмотрел на собравшихся с надеждой.
Затонное заспорило.
— Пить он хочет, — решила Капа. — Вода ж нарисована.
Ему вынесли кружку из-под крана. Бастьен отпил и вежливо поморщился. Вода из водонапорной башни в Затонном отдавала железом, к этому привыкли все, кроме гостей. Он отдал кружку и снова показал на барана.
— Компоту ему, — сказала Капа и сбегала за компотом.
— Да какой компот, — махнул рукой тракторист с машинного двора. — Человек с дороги, мокрый. Вода, труба, пар. В баню он хочет.
Через час у Капиного соседа затопилась баня. Бастьен сходил, потому что отказаться не сумел, вернулся красный, распаренный, счастливый, сел на крыльцо и снова нарисовал барана. Покрупнее.
— Шашлык, — объявил тот же тракторист. — Барана гостю. Обычай у них, наверное, такой.
— Так у нас на всё село три овцы, и те Прохоровы, — сказала Капа.
— Не дам, — сразу отозвался дед Прохор.
Тогда же дед выдвинул собственную версию, самую увлекательную. Под горой у старого родника, по его словам, в давние времена закопал сундук купец Пузанов, который держал на Волге пристань и две баржи. Сундук искали ещё при Прохоровом деде, всем селом, и не нашли. А француз, может, по старинной карте приехал. Гора, стрелка, всё сходится.
— А баран при чём? — спросили у деда.
— Знак, — загадочно сказал дед Прохор. — Примета на местности.
Женщины у магазина держались своей версии и хихикали. Человек рисует трубу, воду и домик, значит, колодец копать собрался. Значит, остаться хочет. А раз остаться, так и жениться. Молодой, видный, руки откуда надо растут. Капа покосилась на внучку соседки и задумчиво поправила платок.
Бастьен улыбался всем версиям сразу, стирал барана подошвой и рисовал заново.
К восьми вечера клуб набился так, как не набивался с прошлогодней свадьбы Кузьмичова сына. Любовь Григорьевна поставила на стол электросамовар, кто-то принёс пироги с капустой, кто-то сало, кто-то трёхлитровую банку огурцов. Тракторист Гриша Сухоруков принёс баян, потому что без баяна в Затонном не собирались даже на собрание.
Бастьен стоял у старой школьной доски, на которой Любовь Григорьевна писала мелом расписание кружков, и рисовал всё то же самое. Гора. Квадратик. Вода. Труба. Стрелка. Баран. Мел крошился, зал гудел.
— Клад, говорю вам! — стоял на своём дед Прохор.
— Да была уже баня, не в бане дело, — возражал тракторист.
— Жениться он хочет, а сказать стесняется! — смеялись с задних рядов женщины.
Бастьен положил мел, сел на край сцены и закрыл лицо ладонями. Потом засмеялся сквозь пальцы, устало и весело сразу, и засмеялся весь зал.
— А пусть споёт! — крикнула Капа. — Француз ведь! Спой нам своё, Бастьян!
Гриша растянул баян и для разгона сыграл «Подмосковные вечера». Гостю показали на рот, на баян, на него самого. Он понял. Подумал. И вдруг лицо у него стало хитрое, как у человека, которому в голову пришла последняя, самая отчаянная мысль. Он встал, подошёл к окну, ткнул пальцем в темноту, туда, где под горой стоял старый сруб, и запел. Негромко, чисто, нажимая на одно слово:
— À la claire fontaine, m’en allant promener…
На слове «fontaine» он опять ткнул пальцем в окно. Мелодия была простая, похожая на колыбельную, кто-то из женщин даже подпёр щёку рукой. Но слов не понял никто. Бастьен допел две строчки, замолчал и обвёл зал глазами. Ну? Ну же?
В дверях клуба стояла Дуся Матвеевна Сухорукова, оператор машинного доения, с бидоном вечернего молока. Любовь Григорьевна попросила её занести гостю молока после смены, и Дуся Матвеевна занесла, прямо с фермы, в рабочей куртке и резиновых сапогах. Шестьдесят один год, сорок три из них на ферме, в селе её звали Дусей Матвеевной даже те, кто был старше. Она смотрела на француза так, будто увидела за окном дом, которого нет уже сорок лет.
И в тишине, чуть хрипловато, она допела следующие две строчки:
— J’ai trouvé l’eau si belle que je m’y suis baignée…
Гриша Сухоруков уронил баян себе на колени. Баян охнул.
Бастьен обернулся так резко, что задел локтем доску, и мел посыпался на пол.
— Vous parlez français?! — выдохнул он, и перевода тут не потребовалось.
— Нон, — сказала Дуся Матвеевна и поставила бидон у порога. — Ан пё. Чуть-чуть. Же шант. Пою я, говорить не умею.
Сорок пять лет назад в школе Затонного учили французский. Приехала по распределению молоденькая учительница Ада Петровна, в белом плаще и с проигрывателем, прожила в селе три года и за эти три года собрала из старшеклассниц ансамбль. Девять девчонок в одинаковых синих юбках пели французские песни на районных смотрах, и солировала Дуся Клочкова, тогда ещё не Сухорукова. Ада Петровна говорила, что «р» у неё парижское. Потом учительница вышла замуж в городе и уехала, восемь девчонок разъехались по техникумам и училищам. Дуся после десятого класса пошла на ферму, к матери.
Первое время она пела на танцах, и парни ржали: «Дуська опять по-заграничному завела». Она перестала. Потом свадьба, дети, коровы. Песни никуда не делись. Каждое утро, в пять, надевая доильные стаканы, Дуся Матвеевна тихонько пела их себе под нос. Сменщицы думали, что она мурлычет что-то своё, без слов. Сорок с лишним лет единственными в Затонном, кто слушал французский, были коровы.
— Сорок лет женаты, — сказал Гриша Сухоруков в пустоту. — Сорок лет.
— А ты спрашивал? — ответила Дуся Матвеевна, не оборачиваясь.
Переводчик из неё вышел особенный. Французских слов она знала сотни три, и все из песен: любовь, родник, соловей, дорога, ветер, завтра, никогда, мост в Авиньоне. Ни одной гайки. Бастьен говорил медленно и показывал на доску, а она ловила знакомое, как рыбу руками.
— Fontaine? — спросила она.
— Oui! Fontaine! L’eau est là!
— Он про родник, — сказала Дуся Матвеевна залу. — Про Студёный.
Зал притих. Студёный под горой, с лестницей в сто сорок ступеней из старых шпал, двенадцать лет как высох. В то половодье сползла глина, вода из трубы перестала идти, и все решили, что родник ушёл. А раньше из него брали воду на чай всем селом, к нему ходили фотографироваться невесты.
— Скажи ему, высох Студёный, — велел дед Прохор.
— Па д’о, — сказала Дуся Матвеевна и развела руками. — Воды нет.
Бастьен замотал головой, присел и прижал ладони к полу, будто слушал его.
— Si! Il y a de l’eau! Beaucoup! À côté!
— Говорит, вода есть, — медленно перевела Дуся Матвеевна. — Много. Только рядом… Мимо, что ли, идёт.
Бастьен изобразил, как копают лопатой.
— Demain!
— Завтра покажет, — сказала Дуся Матвеевна. Это слово было в половине её песен.
Оставался баран. Бастьен постучал мелом по рогатой картинке, приставил ко лбу два пальца рожками и проблеял: «Bélier! Бе-е-е!» Клуб лёг. Дед Прохор утирал глаза рукавом.
— Le bélier monte l’eau, — сказал Бастьен и повёл рукой вверх, от окна к потолку. — Là-haut.
— Баран воду наверх понесёт, — перевела Дуся Матвеевна и сама прыснула.
— На рогах! — простонал дед Прохор.
Бастьен смеялся вместе со всеми и поднял ладони: подождите.
— Pas maintenant. Je reviendrai. L’année prochaine. Avec le bélier.
— Не сейчас, говорит, — перевела Дуся Матвеевна. — Вернётся. На тот год. С бараном.
— Все так говорят, — сказал дед Прохор и потянулся за пирогом. — Уезжают и говорят.
В субботу утром к Студёному спустилось человек двадцать, с лопатами и без, просто посмотреть. Бастьен прошёл вдоль склона с палкой, потыкал землю, постоял над хвощом, будто прислушивался, и начал копать там, где хлюпало. На полуметре из глины ударила вода, прозрачная и такая холодная, что Тимка, сунув руку, взвыл. Родник никуда не уходил. Оползень сдвинул глину, жила свернула от старой трубы в сторону и двенадцать лет тихо уходила в траву, к Волге.
Дальше пошло быстро. Мужики взялись за лопаты, заведующий фермой прислал тракторную тележку щебня и обрезок трубы, Кузьмич просверлил дырки в синей пластиковой бочке. Бочку поставили в яму на щебень, засыпали, вывели трубу к старому корыту. Дуся Матвеевна прибегала между дойками и переводила как умела. Когда Бастьен попросил ведро, нужного слова в её песнях не нашлось, и ведро нашли пальцем.
В воскресенье к четырём часам из трубы ударила толстая струя. Старухи по одной спускались со своими кружками все сто сорок ступеней. Капа отпила, помолчала и сказала: «Та самая. Как в девках». Потом поднималась обратно с полным бидоном и отдыхала через каждые двадцать ступенек. Бастьен смотрел ей вслед, потом поднял глаза на крышу клуба над обрывом и негромко сказал Дусе Матвеевне:
— Le bélier.
— Опять баран, — вздохнула она.
Колесо Кузьмич собрал к понедельнику. Подходящей втулки не нашлось на двести километров вокруг, и он снял её со старого велосипеда «Урал», на котором дед Прохор тридцать лет ездил на ферму. Две ночи точил на станке переходник под чужой тормоз, укорачивал спицы и нарезал на них резьбу. Новое колесо громко стрекотало советской трещоткой, как ходики. Бастьен прокрутил его, послушал, засмеялся и обнял Кузьмича. Тот стоял столбом и повторял: «Ну. Ну. Нормально».
В воскресенье вечером Дуся Матвеевна принесла в клуб тетрадь. Общая, в коричневой клеёнчатой обложке, сорок пять лет пролежала в сундуке под Гришиными валенками. Внутри круглым девчачьим почерком тридцать одна песня по-французски, а над каждой строчкой карандашом русскими буквами, как читать. Бастьен листал её медленно, как чужое письмо, и тихонько исправлял ошибки Тимкиным карандашом, крошечными буковками сверху. Потом они спели вдвоём. Сначала про родник целиком, потом «Sur le pont d’Avignon», под которую клуб научился хлопать. Гриша со второго куплета подобрал мелодию на баяне. Голос у Дуси Матвеевны оказался высокий и чистый, совсем не тот, каким она по утрам кричала на ферме: «Куда пошла, Зорька!»
В понедельник в пять утра Бастьен выехал из клуба в темноту, стрекоча трещоткой на всю улицу. У фермы он затормозил. Окна коровника светились, гудела доильная установка, а поверх гула тихонько выводил женский голос: «Il y a longtemps que je t’aime, jamais je ne t’oublierai». По-русски выходит «давно тебя люблю, никогда не забуду». Бастьен постоял в воротах. Дуся Матвеевна увидела его и помахала рукой в резиновой перчатке.
— Je reviendrai! — крикнул он.
— Ну-ну, — ответила Дуся Матвеевна. — Езжай давай. Байкал замёрзнет.
Первая открытка пришла в середине октября из Казани, на адрес «Затонное, клуб, Дусе Матвеевне». Дуся Матвеевна читала её вслух в клубе и переводила что могла, остальное додумывала, и никто не жаловался. Вторая пришла из Иркутска. Третья с Байкала: прозрачная вода, а под ней на дне каждый камушек. «Вода как в Студёном», перевела Дуся Матвеевна. Может, он написал и что-то другое, но в Затонном запомнили так. К Новому году пришли заснеженные крыши Лиона.
В ноябре Любовь Григорьевна повесила на двери клуба объявление: по четвергам в семь, ансамбль французской песни. Пришли семеро ребятишек, Тимка первым. Дуся Матвеевна являлась после вечерней дойки, мыла руки и раскрывала тетрадь. Мост в Авиньоне у ребят выходил «сюрлёпон», одним словом. Она почти не поправляла. «Коровы поняли, и Лион поймёт», — говорила Дуся Матвеевна.
В апреле пришло письмо: «Je reviendrai fin septembre. Avec le bélier». В райцентре Дуся Матвеевна купила карманный французско-русский словарик и нашла: «bélier — баран; овен». Значит, правда баран. Дед Прохор поворчал, что все так говорят, и сколотил у клуба загон из старых досок. Ребята до лета спорили, как назовут барана. Заведующий фермой предупредил, что в коровник никаких баранов не пустит.
В конце сентября опять зарядил мелкий дождь. В пять утра Дуся Матвеевна надевала стаканы Зорьке и вполголоса пела: «Il y a longtemps que je t’aime…» А из тёмных ворот коровника мужской голос подхватил: «…jamais je ne t’oublierai».
Бастьен стоял в мокром дождевике. За ним на дороге урчал белый фургон, нанятый в областном центре, а водитель, которому дорогу объясняли рисунками, глядел на коровник с большим подозрением. В кузове лежал деревянный ящик, такой тяжёлый, что его снимали вчетвером.
Вскрывали ящик у клуба, куда к восьми сбежалось всё Затонное. Дед Прохор заранее распахнул калитку загона. Из соломы показалась чугунная штука размером с ведро, выкрашенная в зелёный, с круглым колпаком наверху, как у большой бутылки, и двумя патрубками.
— Баран, — гордо сказал Бастьен по-русски. За год он выучил слов двадцать, и это было первое.
Тишину нарушил Кузьмич.
— Таран! — заорал он. — Гидротаран! Я ж его в техникуме на плакате видел! Сам воду качает, без тока!
Дуся Матвеевна полистала словарик. Гидравлического барана в нём не было.
— Ну, значит, баран гидравлический, — сказала она, и Затонное хохотало так, что дед Прохор обиженно закрыл калитку загона, а потом засмеялся и сам.
Устроено всё оказалось просто. Вода из Студёного бежит по стальной трубе на два метра вниз, бьёт в клапан, клапан захлопывается, и удар выталкивает часть воды по тонкой трубе в гору, на все сто сорок ступеней. Ни мотора, ни электричества, работает днём и ночью, пока течёт родник. Придумал такую штуку, по словам Бастьена, сам Монгольфье, тот, что с воздушным шаром. Почти земляк.
Ставили неделю, половиной села. Кузьмич варил, ферма дала трубу, старый пожарный бак за клубом стал баком для воды. На шестую ночь под горой застучало: тук… тук… тук… Раз в секунду, ровно, как сердце. В тишине стук долетал до самого клуба. Утром из крана у клуба пошла вода, и Капа набрала ведро, не спустившись ни на одну ступеньку. Потом погладила кран, как корову.
С тех пор в Затонном говорят «схожу к Барану», и все понимают куда.
В субботу у крана выстроился ансамбль: семеро ребят в белых рубашках, девочки ещё и в синих юбках. Юбки Любовь Григорьевна нашла в комнате за сценой, где год назад ночевал Бастьен. Те самые, сорокапятилетней давности. Гриша растянул баян, и ребята запели про родник, по-французски, с затонским выговором. Снизу, из-под горы, им в такт стучал баран. Бастьен стоял с мокрыми глазами и говорил всем, что это дождь.
— Дуся Матвеевна, — спросил после песни Тимка, — а она про что? Про любовь?
— Про воду, — сказала Дуся Матвеевна. — Пой давай. С третьего куплета.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
