Зоя Ивановна разносила почту по Заречной улице тридцать лет. Знала всё про всех: у кого пенсия задерживается, кому пишут внуки, а кому не пишет никто.
Бабе Шуре из крайнего дома писал сын. Николай уехал на Север в восемьдесят пятом, завербовался на прииски. Первые годы письма шли часто, толстые, с фотографиями: общежитие, техника, сам Николай в шапке с завязанными ушами.
Потом реже. Потом раз в полгода. Потом перестали совсем.
Баба Шура выходила к калитке каждый день, к одиннадцати, когда Зоя сворачивала на Заречную. Стояла, держалась за штакетник и смотрела не на Зою, а на её сумку.
— Нету, баб Шур, — говорила Зоя и отводила глаза. — Завтра, может, будет.
К марту баба Шура слегла. Фельдшерица находила то давление, то сердце, а соседки говорили проще: не болезнь это, а пустой почтовый ящик.
А в мае письмо пришло.
Баба Шура поднялась. Сначала села на кровати, через неделю дошла до крыльца, а к лету уже стояла у калитки в чистом платке.
Письмо она читала вслух соседкам, по два раза. Очки сползали, палец вёл по строчкам. Николай писал про полярный день, от которого не спится, про столовую, где повариха кладёт двойной гарнир, про отпуск, который начальство обещает и всё никак не даёт.
Письма пошли раз в месяц, как по часам. К пятому числу, аккурат к пенсии.
Баба Шура садилась за ответ в тот же вечер. Исписывала тетрадный лист с двух сторон, заклеивала конверт и отдавала Зое в руки.
— Отправь, Зоенька, — просила она. — И марку послюнявь покрепче, а то отклеится.
Так шли годы. Зоя вышла на пенсию, но Заречную не отдала: на дальний край села сменщицы не нашлось, да она и не искала.
Однажды письмо взяла поглядеть соседка Валентина. Повертела конверт, поднесла к окну.
— Зоя Ивановна, а почему штемпель-то наш, местный? — спросила Валентина и прищурилась.
— Через район теперь пересылают, — ровно ответила Зоя. — Почта так ходит.
Валентина покивала и отдала конверт. Баба Шура промолчала и стала глядеть в окно.
Правда была простая, и знала её одна Зоя.
Письма писала она сама. С того самого мая, когда поняла: до осени баба Шура не доживёт.
Первое сочиняла три вечера. Выспрашивала у соседок, как Николай разговаривал, что любил, как звал мать. Писала печатными буквами, чтобы рука не выдала, а подпись срисовала со старого конверта.
Готовое письмо Зоя возила в район, опускала в ящик у узла связи, а через неделю сама же и вручала, с сумкой через плечо, как положено.
Ответы бабы Шуры она не выбрасывала. Прочитывала каждый, складывала в коробку из-под обуви и перевязывала бечёвкой. За годы коробок набралось три.
Прошлой зимой бабы Шуры не стало. Девяносто один год, во сне, с последним письмом под подушкой.
Когда соседки прибирали дом перед поминками, в комоде нашёлся конверт без марки. На нём крупно выведено: «Зое».
Внутри лежал тетрадный листок. «Зоенька. Я твои точечки над ё ещё на третьем письме признала. Колька сроду их не ставил, двоечник. А ты пиши, письма у тебя добрые. За них и держусь».
Баба Шура знала. Тридцать лет знала и ни разу не подала виду. Писала ответы человеку, который сидел напротив за чаем, и обе молчали об одном и том же.
На похороны Николай приехал. Седой, грузный, растерянный. Всё собирался к матери, всё откладывал: вахта, семья, дела.
После поминок Зоя вынесла ему коробки. Его «письма» и материны ответы, все до одного, по годам.
— Читай, — сказала Зоя. — Она тебе тридцать лет отвечала.
Николай читал всю ночь. Свет в доме так и не погас до утра.
Утром он пришёл к Зое, постоял у калитки и поклонился. Слов у него не нашлось.
Дом Николай не продал. Остался в нём жить.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
