Штукатурка в дальней комнате отходила пластами, и под третьим пластом оказался кирпич не того цвета.
Антон Ковалёв стоял на стремянке с топориком в руке и смотрел на белое пятно в красной стене. Весь дом на Льняной был из красного кирпича, кирпич этот Антон за месяц разглядел до последней щербинки — тёмный, с песочными вкраплениями, шов в палец. А тут был белый силикатный, ровный, с другим раствором, и шов у него шёл иначе.
— Даш, — позвал он, не оборачиваясь. — Иди сюда.
Даша пришла из коридора с валиком в руке, в мужниной футболке до колен, с собранными в узел волосами.
— Что?
— Смотри.
Она посмотрела.
— Ну кирпич другой. Латали.
— Латали, — согласился Антон. — Только ты глянь, где он кончается.
Он взял топорик и прошёлся по штукатурке слева, потом справа, потом внизу у самого плинтуса. Штукатурка сыпалась охотно, целыми коржами, как сухая корка с хлеба. Через двадцать минут в красной стене стоял белый прямоугольник, ровный, вертикальный, с закруглением сверху, и по контуру его шла тонкая тёмная линия — там, где новая кладка вставала в старую.
Антон достал рулетку. Восемьдесят восемь сантиметров в ширину. Сто девяносто семь в высоту.
— Это дверь, — сказала Даша.
— Это была дверь, — сказал Антон.
Квартиру они купили в конце июня. Двушку сорок четыре с небольшим, второй этаж, кирпичный дом пятьдесят третьего года, тот самый, что комбинат «Заря» ставил для своих льнотрепальщиц. Два подъезда, четыре этажа, стены в сорок сантиметров, потолки два семьдесят, окна во двор с четырьмя старыми липами.
Просили за неё два девятьсот пятьдесят. Дешевле рынка почти на триста тысяч, и дешевизна эта была честная, прямо написанная в объявлении: «требует ремонта». Ремонт квартира требовала не косметический, а такой, после которого в ведре остаётся половина квартиры. Обои в четыре слоя. Линолеум, приклеенный к фанере, фанера — к доскам, доски — к лагам, лаги — ко всему сразу. Проводка алюминиевая, в тряпичной оплётке.
Первый взнос собирали три года: семьсот тысяч, из них сто восемьдесят — материнские, которые Дашина мать отдала со словами «только не говорите мне потом, что я не помогала». Остальное легло в ипотеку на семнадцать лет, двадцать шесть четыреста в месяц. При таком платеже бригаду не наймёшь, поэтому ремонт делали сами. Антон работал монтажником в фирме по остеклению балконов, руки имел рабочие; Даша сидела администратором в стоматологии на Никитской и училась шпатлевать по видео с телефона, прислонённого к банке с грунтовкой.
К сентябрю добрались до стен. Штукатурку решили сбивать до кирпича: она отходила от стены целыми областями и глухо бухала под костяшками почти везде.
Дальняя комната была хуже всех. Прежние хозяева, семья, которая жила тут последние семь лет, держали у длинной стены диван и стенку с посудой, и вся эта стена под мебелью цвела мелкими бурыми пятнами.
Именно в ней и оказалась дверь.
— Погоди, — сказала Даша. — А куда она вела-то?
Вопрос был хороший. Антон вышел на лестничную площадку, постоял, пересчитал шаги. Площадка была маленькая, на две квартиры: их одиннадцатая и напротив, через полтора метра кафеля, двенадцатая, с чёрной дверью, обитой дерматином, и с круглым латунным глазком.
Он вернулся, встал у белого прямоугольника и приложил к стене ладонь.
— Туда, — сказал Антон и мотнул головой. — В двенадцатую.
Даша посмотрела на стену. Потом на мужа. Потом опять на стену.
— То есть у нас в комнате дверь в чужую квартиру.
— Была.
— Антон. Дверь. В чужую квартиру.
Соседку из двенадцатой они видели раза четыре. Нина Васильевна, лет под восемьдесят, маленькая, прямая, в вязаной кофте на пуговицах в любую погоду, с хозяйственной сумкой в цветочек. Она здоровалась первой, спрашивала, не тяжело ли таскать мешки на второй этаж, и один раз придержала им подъездную дверь, пока Антон затаскивал ванну.
Спросить показалось проще всего.
Даша умылась, переоделась в человеческое, взяла с полки коробку с зефиром, который они с Антоном купили себе и не успели съесть, и пошла через площадку.
Нина Васильевна открыла не сразу. Сначала щёлкнул глазок, потом два замка, потом дверь отошла на ширину плеча.
— Нина Васильевна, здравствуйте. Мы вас не разбудили?
— Здравствуйте, Дашенька. Не разбудили.
— Мы тут ремонт делаем, шумим ужасно, вы простите, если что.
— Шумите, — сказала Нина Васильевна. — Дело нужное.
Даша протянула зефир. Нина Васильевна взяла коробку двумя руками, как берут что-то, что потом придётся возвращать.
— Нина Васильевна, мы стенку сбили в дальней комнате. Ну, штукатурку. И там дверь. Заложенная. Прямо к вам, получается.
Пауза вышла длиннее, чем бывает, когда человек просто не расслышал.
— Какая дверь? — сказала Нина Васильевна.
— Дверной проём. Кирпичом заложен. Восемьдесят восемь на сто девяносто семь.
— Не знаю никакой двери.
— Она старая, — сказала Даша. — Может, до вас ещё закладывали? Вы когда сюда переехали?
— Я тут недавно, — сказала Нина Васильевна.
И закрыла дверь.
Не хлопнула, не грубо. Просто отвела руку, и дверь, обитая дерматином, встала на место, и внутри по очереди щёлкнули два замка.
Даша постояла на площадке с пустыми руками. Потом вернулась к себе и села на перевёрнутое ведро.
— Ну? — спросил Антон.
— Она сказала, что живёт тут недавно.
— И?
— И зефир взяла.
На следующий день Даша столкнулась у почтовых ящиков с Тамарой Сергеевной из восьмой квартиры. Тамаре Сергеевне было восемьдесят четыре, она раз в день выходила до магазина и обратно, шла медленно, но со всеми и обо всём разговаривала, и разговор с ней стоило только начать.
— Тамара Сергеевна, а вы не знаете, Нина Васильевна давно тут живёт?
— Нинка? — Тамара Сергеевна закрыла свой ящик и повернулась. — Нинка тут родилась.
— В этом доме?
— В этой квартире, — сказала Тамара Сергеевна и постучала ключом по ящику номер двенадцать. — Мать её сюда с комбината получала, в пятьдесят третьем. Мы с Нинкой в одном цехе потом работали, в ОТК, я старше на шесть годов. А одна она… — Тамара Сергеевна подумала. — Одна она сорок лет.
— Сорок?
— Сорок, Дашенька. С восемьдесят шестого. Как Аркадий от неё ушёл, так и одна.
Даша кивнула и пошла к себе, и на третьей ступеньке остановилась.
Человек, который родился в этой квартире и прожил в ней семьдесят восемь лет, сказал, что живёт тут недавно.
Антон в этот вечер полез в интернет и заказал в Ростехинвентаризации поэтажный план дома. Тысяча двести рублей, срок пять дней. В графе «цель запроса» он написал «уточнение конфигурации несущих конструкций», хотя цель у него была другая.
План пришёл на пятый день, в понедельник, тремя файлами.
Первый файл был планом восемьдесят девятого года, и на нём стена между одиннадцатой и двенадцатой квартирами шла глухой линией, ровно и без разрывов. Точно такой же план лежал у них в документах на квартиру.
Второй файл был планом семьдесят шестого года.
И на нём между одиннадцатой и двенадцатой стоял дверной проём. Прорисованный, с дугой открывания, как рисуют двери на чертежах. Проём был зачёркнут крест-накрест от руки, и поверх зачёркивания кто-то подписал карандашом два слова, сокращённо: «пр. закл.».
Проём заложить.
Третий файл был самым интересным. План пятьдесят третьего года, тот, по которому дом сдавали. На втором этаже там не было никакой одиннадцатой и никакой двенадцатой. На втором этаже была одна квартира на четыре комнаты, с одной кухней в семь метров и одной уборной, и по комнатам этой квартиры кто-то расставил цифры: 1, 2, 3, 4.
— Это коммуналка, — сказал Антон. — Тут была одна квартира на четыре комнаты. И две семьи в ней.
— А потом?
— А потом их разделили. Прорубили вторую кухню, поставили вторую входную дверь и заложили эту. В семьдесят шестом.
Даша сидела на полу рядом со стремянкой и смотрела на белый прямоугольник в красной стене.
— Тогда непонятно, почему она молчит, — сказала она. — Ну была коммуналка. Ну разделили. Полстраны так жило. Что тут скрывать?
Через два дня Даша попробовала ещё раз. Дождалась, когда Нина Васильевна пойдёт с сумкой в магазин, и вышла вместе с ней.
— Нина Васильевна, я не лезу. Правда. Просто нам эту стену всё равно ровнять, и я боюсь чего-нибудь напортить. Вы не помните, кто в той половине жил до нас?
Нина Васильевна остановилась на площадке между этажами, у окна с решёткой, и поправила на плече сумку.
— Дашенька, — сказала она. — У вас своя стена, у меня своя. Живите спокойно.
— Я спокойно и живу.
— Вот и живите.
Она пошла вниз, держась за перила, ступенька за ступенькой, и больше не оборачивалась.
К Тамаре Сергеевне Даша в тот же вечер поднялась сама, на четвёртый этаж, с тортом.
Тамара Сергеевна усадила её на кухне, поставила чайник и торт от себя отодвинула.
— А чего это ты про Нинку всё?
— Мы у себя дверь нашли. Заложенную. Из нашей комнаты к ней.
Тамара Сергеевна поставила чашку, не донеся до стола.
— Нашли, значит.
— Нашли.
— Ну, она там и была, — сказала Тамара Сергеевна. — Как не быть. Там же две сестры жили.
— Какие сёстры?
— Нинка и Валя. Валентина. Младшая, пятьдесят третьего года, аккурат под этот дом и родилась. — Тамара Сергеевна села. — В одной половине Нинка с Аркадием, в другой Валя со своим. И дверь между ними. Они через неё, бывало, целыми днями ходили, что там ходили — жили через неё.
— А Валя сейчас где?
Тамара Сергеевна помолчала. Потом подвинула к себе чашку.
— Уехала. В восемьдесят шестом уехала. С тех пор ни разу и не приезжала.
— Почему?
— Дашенька, — сказала Тамара Сергеевна, — я тебе не расскажу. Не потому, что не знаю. А потому, что это не моя история, а Нинкина. Захочет — сама скажет.
И перевела разговор на плитку в санузле.
Антон в среду доломал в комнате всё, кроме этой стены, и вечером сел напротив неё с бутылкой воды.
Стену надо было ровнять. Ровнять её поверх заложенного проёма было нельзя: кладка сидела в стене неровно, местами западала на сантиметр, а местами выпирала, и раствор между белыми кирпичами выкрашивался от ногтя. Труха. Правильно было бы выбрать кладку до коробки, поставить нормальную закладку на клее, армировать, потом штукатурить.
— Я разберу и заложу заново, — сказал Антон. — По-человечески. Полдня работы.
— А она?
— Она с той стороны заштукатурена, Даш. Там глухая стена. Она даже не узнает.
Он начал в четверг вечером, после работы, в половине восьмого.
Перфоратор брать не стал: удар по такой кладке пошёл бы дальше, в старую стену. Работал зубилом и молотком, аккуратно, выбивая шов и вынимая кирпичи по одному. Переноску с лампочкой в железной сетке подвесил на гвоздь слева от проёма, и лампа била в стену сбоку, так что каждый шов лежал в собственной тени.
Кирпич шёл легко. Слишком легко.
Антон это понял на третьем кирпиче и сказал вслух:
— Ну кто так кладёт.
Раствор был плохой, бедный, серый, и кирпич выходил из него чистым, как из песка. Кладка была в полкирпича — двенадцать сантиметров, один слой, на глухую перегородку в несущей стене такое не ставят никогда. Её и не ставили. Её сюда поставили, чтобы она тут была, и всё.
Девять рядов. Антон снял первый, третий, пятый. Кирпичи складывал в углу в аккуратную стопку, потому что руки у него сами так делали.
К десяти вечера в стене осталось три нижних ряда и один кирпич сверху, у самой перекладины, — он сидел плотнее остальных, и Антон оставил его на потом.
Даша стояла в дверях комнаты с чашкой чая и не пила.
— Антон.
— Мм.
— Мне не нравится.
— Да что не нравится-то. Кирпич и кирпич.
— Она сказала «у вас своя стена». А ты её разбираешь.
— Я свою разбираю, — сказал Антон. — До её штукатурки. И обратно заложу.
Он выбил нижний ряд, и из проёма пахнуло.
Не сырость, не подвал, не строительная пыль. Запах был домашний: нафталин, старая бумага, сушёная мята и что-то ещё, стиральное. Так пахнет бельевой шкаф, который открывают раз в месяц.
Даша поставила чашку на пол.
— Антон.
— Я чувствую.
Он взял переноску в руку и поднёс к проёму. Оставался последний кирпич, тот самый, верхний, плотный. Антон подцепил его зубилом снизу, качнул раз, качнул два, поддел — и кирпич вышел целиком, разом, и лёг ему в ладонь.
За кирпичом не было ни кладки, ни штукатурки.
За кирпичом была ровная серая плоскость, обклеенная выцветшими обоями в мелкий синий цветок, и это был оргалит. Задняя стенка шкафа. Между её нижним краем и порогом проёма светилась узкая жёлтая полоска. Свет из комнаты. А из-за оргалита тихо шло радио: женский голос читал погоду по области.
Антон стоял с кирпичом в руке и не двигался.
Проём с той стороны никто не закладывал. Его просто загородили шкафом.
Радио говорило про ночные заморозки в северных районах. Потом заиграла музыка, короткая, отбивка перед следующей передачей, и оборвалась на середине: с той стороны шкафа кто-то выключил приёмник.
И стало слышно дыхание.
— Не надо дальше, — сказал за стеной голос Нины Васильевны. — Пожалуйста.
Даша прижала ладонь ко рту.
Антон положил кирпич на подоконник, вытер руки о штаны и сказал в проём, глупо, как говорят в телефон с плохой связью:
— Нина Васильевна, я стену не ломал. Я штукатурку снимал, а тут…
— Я знаю, что у вас там, — сказала Нина Васильевна. — Я две недели слушаю, как вы к этому идёте.
Через десять минут они втроём сидели у неё на кухне.
Кухня была маленькая, метров семь, и было видно, что её действительно когда-то прорубали из ничего: одно окно, и то узкое, полки навешаны в три яруса, а холодильник стоял в коридоре, потому что на кухне ему места не досталось. На подоконнике в консервных банках росли пять кустиков лука. На стене висел отрывной календарь, оторванный ровно по сегодняшнее число.
Нина Васильевна поставила три чашки. Руки у неё чуть подрагивали, но не от страха — так дрожат руки, которым семьдесят восемь.
— Зефир ваш я не съела, — сказала она. — Я его убрала. Думала, придёте забирать.
— Нина Васильевна, — сказал Антон. — Я за стену заплачу, если что не так. Заделаю как надо, с двух сторон, шумоизоляция, всё.
— Да сиди уже, — сказала она. — Пей чай.
И рассказала.
Дом сдавали в пятьдесят третьем, в октябре. Комбинат «Заря» строил его для своих, и на второй этаж дали две семьи в четыре комнаты. Голубевых было трое: мать Клавдия Ильинична, отец Василий Тимофеевич и Нина, тогда пяти лет. У Пантелеевых тоже было трое. Кухня одна, уборная одна, коридор общий, и по коридору вдоль стены — четыре двери в четыре комнаты, а между двумя комнатами, ближней и дальней, ещё одна дверь, внутренняя, филёнчатая, крашеная белым.
Дверь эту не запирали никогда, потому что Голубевым досталось две комнаты на четверых. Валя родилась через пять лет, и с тех пор эти две комнаты были у них не две, а одна с проходом.
— В проёме мать нас мерила, — сказала Нина Васильевна. — Больше негде было. Везде обои, а там косяк крашеный, по нему карандашом хорошо.
В семидесятом Пантелеевы получили квартиру в новом микрорайоне и уехали, и их две комнаты комбинат отдал Нине — ей было двадцать два, она только что вышла за Аркадия Лаврова, слесаря-наладчика из ремонтного цеха.
В семьдесят пятом родителям, у которых за двоих было шестьдесят лет стажа, дали двушку на Ивановской. Они уехали, и их половину закрепили за Валей: Вале было двадцать два, она вышла за Сергея Шумилова, и у них родилась Оля.
Так на втором этаже остались две сестры, каждая в своей половине, и одна дверь между ними.
— Ходили, — сказала Нина Васильевна. — Я к ней с кастрюлей, она ко мне за солью. Костю моего у неё оставляли, Олю у меня. По вечерам она в проём кричала: «Нин, включай, сейчас начнётся». Мы и не думали, что это как-то называется. Это просто дом был.
В семьдесят шестом комбинат стал оформлять раздел.
Раздел был нужен и Нине, и Вале: две молодые семьи в одной квартире по документам — это одна квартира, одна очередь, одна жилплощадь на всех, и ни у кого своего ордера. Разделить означало получить два адреса и два лицевых счёта. Комбинат прорубил вторую кухню, поставил вторую входную дверь на площадку, а внутреннюю дверь велел заложить. Иначе квартиры не считались изолированными, и комиссия документы не подписывала.
Приехала комиссия: двое из БТИ, комендант с комбината и женщина из жилотдела.
— Мы стояли вот тут, — сказала Нина Васильевна и показала чашкой на коридор. — Валя, я, Аркадий. И эта, из жилотдела, говорит: проём заложить, оштукатурить с двух сторон, потом придём принимать.
Аркадий пошёл за кирпичом сам.
— Он сказал: заложу в полкирпича, на плохом растворе, — сказала Нина Васильевна. — Так и сказал, при всех. Заложу так, чтобы одному человеку за вечер разобрать. Подпишут бумаги — разберём, будете ходить, как ходили.
Он заложил в одно воскресенье. Со стороны Вали оштукатурил и затёр, потому что у Вали в той комнате как раз стояла кроватка и стену всё равно надо было приводить в порядок. Со своей стороны трогать не стал. Сказал, потом. И придвинул к проёму шкаф. Румынский, трёхстворчатый, по талону от комбината, задняя стенка из оргалита. В нём с тех пор висели пальто.
Комиссия пришла через десять дней, посмотрела на оштукатуренную стену со стороны Вали, на вторую кухню, на вторую входную дверь и всё подписала. Одиннадцатая и двенадцатая появились на свете в марте семьдесят шестого года.
Кладку не разобрали.
— Сначала некогда было, — сказала Нина Васильевна. — Аркадий в цехе на полторы смены, я в ОТК, у неё Оля маленькая. Потом привыкли. Ходить-то через площадку — три шага. Десять лет так и ходили, и никто эту стену не вспоминал. Смеялись даже: соседки мы теперь.
В восемьдесят шестом Сергея Шумилова перевели в Иваново, на меланжевый.
Валя с ним, с Олей и со вторым, которому было два года, в двух комнатах уже не помещалась, а в Иванове давали жильё. Они начали размен.
И вот тут Валя пришла к Нине с бумажкой.
— Она мне говорит: Нин, бери мою половину, — сказала Нина Васильевна. — Разбирайте кирпич и живите в четырёх комнатах, как мы детьми жили. С тебя доплата четыре тысячи, потому что мне в Иванове комнату брать. Четыре тысячи.
Она отпила чай.
— У меня их не было. У меня их близко не было. Костя в восемьдесят пятом в техникум пошёл, Аркадий уже… Аркадий уже собирался уходить, только я этого ещё не знала. Я говорю: Валя, где я тебе четыре тысячи возьму. А она говорит: подождём до весны, займи у кого-нибудь, у Аркадьевой родни займи, они дадут.
— А вы? — тихо спросила Даша.
Нина Васильевна поставила чашку.
— А я сказала ей на этой самой кухне, при Тамарке с четвёртого, которая за солью зашла: езжай, Валя, тебе не впервой на готовое. Родители тебе квартиру оставили, теперь Серёжа в Иваново везёт. А я всю жизнь на одном месте и всё сама.
Кухня помолчала. Слышно было, как в трубе набирает воду сосед сверху.
— Это неправда была, — сказала Нина Васильевна. — Ни слова правды. Валя с четырнадцати лет на комбинате в третью смену стояла, потому что мать болела и я… — Она махнула рукой. — Я это сказала не потому, что думала. Я это сказала, потому что у меня не было четырёх тысяч и было стыдно. А когда стыдно, человек говорит самое подлое, что найдёт.
— И что она?
— А она сказала: зашей уже эту дырку, Нин.
Валя разменялась в марте. В её половину въехали чужие люди по фамилии Мезенцевы, и Мезенцевы первым делом переклеили обои, а стену со своей стороны оштукатурили заново. Потом были другие, потом квартиру сдавали, потом ещё другие, потом семья, что продала её Антону с Дашей. Четыре хозяина за сорок лет, и каждый эту стену штукатурил, ровнял и вешал на неё то ковёр, то полку, то стенку с посудой.
Осенью того же восемьдесят шестого ушёл Аркадий.
— Он не из-за Вали ушёл, — сказала Нина Васильевна. — У него своё было. Просто так совпало, что в один год.
Костя вырос, окончил техникум, уехал в Ярославль, работает там на железной дороге. Звонит по субботам, в одиннадцать. Про тётю Валю не спрашивает никогда, потому что ему было четырнадцать и он тоже слышал ту кухню.
А проём Нина Васильевна так и не зашила.
Сорок лет за шкафом стоял открытый дверной проём с крашеным белым косяком и порогом, и с той стороны его держала кладка в полкирпича, которую один человек может разобрать за вечер.
— Нина Васильевна, — сказал Антон. — Почему вы её не заделали?
Она долго не отвечала. Потом сказала:
— Потому что заделать — это значит согласиться.
Даша заплакала первая, и это получилось некрасиво и громко, и она сама на себя за это разозлилась.
— Вы поэтому мне сказали, что живёте тут недавно?
— Дашенька, а что я тебе должна была сказать? — Нина Васильевна посмотрела на неё спокойно, без обиды. — Ты бы спросила, что там за дверь. Я бы стала отвечать. А чтобы ответить, мне надо начинать с той кухни и с тех слов. Я их сорок лет никому не говорила. Я их даже Косте не говорила, а он там стоял.
Антон встал.
— Пойдёмте, — сказал он. — Покажете шкаф.
Шкаф был тяжёлый, румынский, набитый под самый верх. Выносили из него в четыре руки: пальто, зимнее и демисезонное, шубу из искусственного меха в чехле от пыли, простыни, сложенные конвертами, подушку в наволочке, вязанные на спицах кофты, три отреза ткани, так и не пущенные в дело. Потом Антон с Дашей взяли шкаф с двух сторон и отодвинули его от стены на середину комнаты.
За шкафом стоял проём.
Не ниша, не дырка, не заделанное место. Дверной проём: коробка из сосны, порог, крашеный белым столько раз, что краска легла на нём валиками, две петли сверху и снизу, с которых кто-то давно снял саму дверь. За коробкой — выбитая Антоном кладка, стопка белых кирпичей у него в комнате и жёлтый свет переноски.
Даша посветила телефоном на левый косяк.
По косяку шли чёрточки.
Короткие, поперечные, простым карандашом, а выше — химическим, а выше — шариковой ручкой. Возле каждой стояла дата и буква. Самая нижняя — на уровне бедра: «1957, Н.» Над ней «1959, Н.», рядом, чуть ниже, «1959, В.». Потом шли годы плотно, парами, слоями, одна выше другой: шестьдесят первый, шестьдесят третий, шестьдесят четвёртый.
Самая верхняя чёрточка была шестьдесят шестого года, с буквой «В.», и от неё в сторону, тем же почерком, шла приписка: «догнала».
Нина Васильевна села на табурет, который принесла с собой, и положила руки на колени.
— Мать писала, — сказала она. — До шестьдесят шестого. Валька в тринадцать лет меня переросла и потом всё время надо мной смеялась.
Даша присела на пол и стала снимать косяк на телефон: общим планом, потом каждую чёрточку отдельно, чтобы читались даты.
— Нина Васильевна, я вам скину. И можно ведь ей отправить. Валентине.
— Не надо, — сказала Нина Васильевна.
— Почему?
— Потому что я сама.
Она посидела ещё немного, глядя на косяк, потом поднялась и ушла в комнату, и слышно было, как она открывает ящик комода и перебирает в нём бумаги.
Номер она помнила наизусть. Сорок лет помнила и ни разу не набирала, и за эти сорок лет город сменил код, а телефон в той квартире, наверное, сменился вместе с человеком, который его когда-то поднимал. Поэтому она искала в комоде старую бумажку — не номер, а фамилию, по которой можно искать дальше.
Антон в тот вечер перфоратор включать не стал.
Проём он заделал в следующие выходные, как обещал: выбрал остатки старой кладки, поставил нормальную закладку на клее, армировал по контуру сеткой, проложил минеральную вату и заштукатурил со своей стороны в уровень. Стена в дальней комнате стала ровной, и теперь уже никакой топорик не покажет, что здесь было.
А со стороны Нины Васильевны он проём не закрывал.
Оштукатурил откосы и вывел аккуратную нишу: глубина двадцать сантиметров, ширина восемьдесят восемь, высота сто девяносто семь. Готовые полки. Полок ей в квартире не хватало всю жизнь. Коробку с чёрточками оставил как была. Обвёл каждую чёрточку простым карандашом, чтобы не потерялись под пылью, и предупредил, что красить косяк нельзя.
Шкаф поставили рядом, у окна, и в квартире стало светлее на один шкаф.
В конце сентября Нина Васильевна постучала к ним в одиннадцатую, в первый раз за всё время. Стояла на пороге в кофте на пуговицах, держала в руках коробку с зефиром, который так и не съела.
— Заберите, — сказала она. — Он свежий, я в холодильнике держала. У меня в субботу гости, я к субботе свой куплю.
— Какие гости? — спросила Даша.
— Из Иванова, — сказала Нина Васильевна и посмотрела куда-то в сторону перил. — Поезд в девять сорок.
В субботу в квартире номер двенадцать до ночи горел свет, и через новую стену не было слышно ни слова — Антон проложил вату честно, в два слоя.
А в воскресенье утром Даша, выходя за хлебом, увидела на площадке две пары тапок, выставленных сушиться на коврик, и это были не одинаковые тапки, а разные: одни серые войлочные, другие новые, в клетку, ещё с биркой на пятке.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
