Вечер субботы, 14 декабря 2019 года. Село Дубровка, Мосальский район Калужской области. Минус четырнадцать, ветер тянет с поймы, поверх сугробов стоит наст, по которому можно идти и не проваливаться.
Пётр Александрович Гущин шёл на ночную смену. Ему тогда было пятьдесят восемь, и тридцать один год из них он отработал скотником на дубровской ферме. Последние шесть лет дежурил по ночам в телятнике: обход, вода, подстилка, следить, чтобы у новорождённых телят не задувало из-под ворот.
Дорога от дома до фермы полтора километра. Сначала улицей, потом полем по накатанной колее, мимо поворота на старую пилораму. Он ходил этой колеёй столько лет, что знал её по звуку: где снег скрипит, где под снегом бетонка, где колесо трактора выбило ямину и надо обойти слева.
У поворота, в кювете, что-то лежало.
Пётр Саныч решил, что мешок. Из проезжающих машин в этот кювет за зиму выкидывали всё: банки, шины, один раз кресло от «Нивы». Он посветил фонарём и увидел ухо.
Косулёнок лежал на боку, поджав ноги, и смотрел прямо на свет. Не вскочил, не дёрнулся. Только моргал.
Первое, что подумал Пётр Саныч: сбили. Он обошёл кювет сверху, спустился с другой стороны, чтобы не пугать, присел и посмотрел внимательно. Ни крови, ни вывернутых ног. Шерсть на боку свалялась в сосульки, под ней прощупывались рёбра, каждое по отдельности. Живот втянут так, что видно было, где он кончается.
Зверь был целый. Только пустой.
Пётр Саныч выпрямился и огляделся. Поле, лесополоса, за лесополосой пойма. На насте вокруг кювета читались собачьи следы, много, в несколько нитей, и все уходили в одну сторону. Следов взрослой косули не было ни одного.
Он постоял ещё минуту, потом снял ватник.
— Ну извини, — сказал Пётр Саныч косулёнку и накинул ватник ему на голову.
Про то, что зверя нельзя брать руками, он знал. Ещё он знал, что на насте, в минус четырнадцать, к утру брать будет уже нечего.
Он завернул косулёнка вместе с ногами, подхватил под грудь и понёс. Весу в нём оказалось как в мешке цемента, только этот мешок дышал в ухо и пах мокрой хвоей. Пётр Саныч дошёл до фермы за двадцать пять минут вместо десяти, дважды садился на колено отдыхать и один раз чуть не упал на бетонке у въезда.
В телятнике было плюс двенадцать, пар от поилок и полумрак. Сорок голов, из них девять совсем маленьких, в профилактории у левой стены. Пахло сеном, молоком и хлоркой.
Он положил косулёнка в пустую клетку номер семь, наскрёб туда свежей соломы, поставил рядом лампу от сварочного удлинителя и сел на перевёрнутое ведро смотреть.
Косулёнок не шевелился час. Потом поднял голову.
Пётр Саныч сходил в молочную, налил в телячью поилку тёплого молока, вернулся и подсунул соску под самый нос. Косулёнок отвернулся. Он попробовал ещё раз, потом накапал на палец и поднёс. Ноль.
К четырём утра он решил, что зверь до утра не доживёт, и написал ветврачу сообщение, чтобы та зашла в телятник прежде, чем идти в контору.
Лариса Витальевна Шумова, ветврач хозяйства, пришла в семь пятнадцать, в шапке и с кружкой чая, и сначала не поняла, на что смотреть.
— Пётр Саныч, у вас в седьмой клетке косуля, — сказала она.
— Знаю, — отозвался он. — Я и принёс.
Она поставила кружку на подоконник и полезла в клетку.
Взвесили на телячьих весах, теми же ремнями. Двенадцать килограммов. Лариса Витальевна посмотрела на зубы, оттянула кожу на шее, послушала живот и села на корточки.
— Ему полгода, — сказала она. — Конец мая, начало июня рождения. Такие уже месяца три на подножном корму.
— А молоко он почему не берёт? — спросил Пётр Саныч.
— Потому что не нужно оно ему, — ответила Лариса Витальевна. — Его в сентябре отсадили от матери по-нормальному, он траву ел. И хорошо, что не взял. С коровьего молока у него был бы понос, а понос его убьёт быстрее, чем ваш кювет.
Она встала и начала перечислять, загибая пальцы: сено, только мягкое, второго укоса, не пыльное. Овёс, немного, горстями, и не комбикорм ни в каком виде. Ветки: осина, рябина, верба. Вода тёплая, в тазу, а не снег.
— И главное, — сказала Лариса Витальевна уже от двери. — Он не телёнок. Не лечите его добротой. Позвоните Егоровичу, пусть посмотрит.
Валерий Егорович Пахомов, лесник Дубровского участка, приехал через день, в понедельник, на своём «УАЗе» с примотанным изолентой зеркалом. Ему было шестьдесят с чем-то, и половину этого он проходил по пойме пешком. Он вошёл в телятник, не снимая шапки, встал у седьмой клетки и молчал минуты три.
— Европейская, — сказал он наконец. — Самка. Этого года, первая зима. Ухо порвано, но зажило само, это не сейчас.
— Мать где? — спросил Пётр Саныч.
— Мать я не нашёл, — сказал лесник. — Ни в пойме, ни по следам. Там всю неделю собаки ходили, штук шесть, от дачного массива. По насту они её гоняли, а наст держит собаку и не держит косулю. Вот и вся арифметика.
Он обошёл клетку, посмотрел на солому, на таз с водой, на телят за перегородкой.
— До апреля доживёт, — сказал Валерий Егорович. — Если ты три вещи выполнишь.
Пётр Саныч достал из кармана сложенную вчетверо накладную и карандаш.
— Первое, — сказал лесник. — Имени не давать. Ни ей, ни при ней. Никакого.
— Это ещё зачем?
— Затем, что имя ты потом крикнешь, — ответил Валерий Егорович. — А она обернётся. И не на тебя, а на любого, кто крикнет.
— Второе, — продолжал он. — Не гладить. Пока на ногах не стоит, руками трогаешь, потому что иначе никак. Как встанет, руки в карманы. И на руки больше не брать.
— Третье. Кормить молча. Не разговаривать с ней, не сидеть рядом, людей не водить смотреть. Поставил корм, вышел.
Пётр Саныч записывал, потом поднял голову.
— Егорыч, а если всё-таки привыкнет?
Лесник поправил шапку и сказал то, из-за чего Пётр Саныч потом всю зиму держал руки в карманах:
— Ручная косуля до второй зимы не доживает. Она весной выйдет не в поле, а к первому человеку, которого увидит. И это будет не ты.
Первую неделю косулёнок лежал. Потом встал.
Встал он ночью, сам, пока Пётр Саныч был в другом конце телятника, и к утру уже переступал по клетке, опираясь боком на стенку. На восьмой день съел первую вязанку осиновых веток, целиком, вместе с корой.
Дальше началась зима, которую в Дубровке потом вспоминали именно так: «та зима, когда у Саныча в телятнике жила косуля».
Ветки нужны были каждый день. Овёс на ферме был, сено было, а ветки надо было резать и возить, и на это у Петра Саныча не хватало ни рук, ни времени: он отсыпался днём, а вечером шёл на смену.
Про ветки узнала Оксана Ивановна Дрозд, учительница биологии дубровской школы, у которой при школе третий год работал краеведческий кружок. Пришла в телятник сама, без звонка, послушала правила лесника и поставила своё, четвёртое.
— Дети будут носить корм, — сказала Оксана Ивановна. — Но заходят по двое, молча, ближе восьми шагов не подходят и ничего не приносят из дома. Кто нарушит, ходить перестанет.
Кружок был из шести человек, шестой класс. Возили вязанки на санках от лесополосы за школой, где после осенней расчистки лежал завал осинника. Резали сушняк и молодую поросль, вязали шпагатом, тащили по полю двое на санках, третий подталкивал.
В тетради в клеточку они вели учёт: дата, сколько вязанок, что съедено, что оставлено. Имени в тетради не было, было написано «№ 1».
Кирилл Сапёлкин, самый младший в кружке, на второй неделе предложил всё-таки назвать. У него было готово имя, хорошее, с объяснением. Оксана Ивановна выслушала и сказала одно слово:
— Нет.
Кирилл походил обиженный три дня, а потом стал самым точным из шестерых: это он придумал взвешивать вязанки на безмене, чтобы понимать, сколько зверь съедает, и записывать в граммах.
К Новому году выяснилась вещь, которую никто не планировал.
Косулёнок боялся лопаты. Боялся звука цепи, которой запирали ворота, боялся ведра, если его поставить резко, и боялся Петра Саныча, когда тот шёл прямо на клетку. А телят не боялся совсем.
Телята стояли за перегородкой, в двух метрах. Они дышали, возились, роняли сено и вообще вели себя как живое тёплое стадо, которому нет до косули никакого дела. К концу декабря она перестала вскакивать от их шума и начала ложиться у самой перегородки, с той стороны, где теплее.
Пётр Саныч рассказал про это леснику по телефону.
— Открой ей клетку, — сказал Валерий Егорович. — Пусть в проходе живёт, рядом с телятами. Это лучшее, что с ней может случиться.
— Почему?
— Потому что ей нужна компания, — ответил лесник. — Если компания будешь ты, весной я тебе её не отдам. А если телята, то весной она уйдёт и не оглянется.
Клетку открыли 3 января. Косуля вышла в проход, обошла его весь, обнюхала мешки с мелом, дважды примерилась к перегородке и легла в углу у стены, метрах в трёх от телят.
Так они и прожили зиму: сорок телят, шесть школьников, один скотник и одна косуля, которой нельзя было давать имя.
Молчать оказалось труднее всего.
Пётр Саныч тридцать один год разговаривал на работе с животными. С телятами, с коровами, когда ещё был на дойном гурте, с фермским кобелём Дымом. Это была не сентиментальность, а привычка, вроде свиста: человек в пустом телятнике ночью говорит вслух, потому что иначе ночь слишком длинная.
Теперь приходилось ставить корм и выходить. Он ловил себя раз в смену: начинал фразу и обрывал на первом слоге.
Один раз он сорвался почти совсем.
Середина января, ночь, температура за воротами упала до двадцати шести. Он сидел на ведре в трёх шагах, и косуля впервые подошла сама. Встала напротив, вытянула шею, понюхала воздух у его плеча. Так близко, что было видно, как у неё дрожит нижняя губа.
Он поднял руку.
И положил её обратно на колено.
Косуля постояла, повернулась и ушла к перегородке. Пётр Саныч сидел на ведре ещё долго, потом встал и пошёл менять воду телятам, хотя вода была свежая.
Нине Фёдоровне, жене, вся эта история нравилась ровно до середины февраля.
Нина Фёдоровна двадцать лет была на ферме дояркой, потом перешла в контору, и смотреть на мужа со стороны у неё получалось лучше, чем у самого мужа.
— Ты себе кого нашёл, — сказала она ему как-то за завтраком. — Ребёнка, которому нельзя сказать «доброе утро».
— Егорыч велел, — ответил Пётр Саныч.
— Егорыч велел, и правильно велел, — сказала Нина Фёдоровна. — Только ты в четыре утра приходишь и сидишь на кухне в темноте. Ты это тоже Егорычу расскажи.
Она не ругалась. Она просто с того дня стала собирать ему в ночь второй термос.
В феврале появилась новая забота, и снова со стороны, с которой не ждали.
Косуля выучила время.
Свет в телятнике включали в пять двадцать, с началом утренней дачи корма. К середине февраля она за минуту до пяти двадцати уже стояла у кормушки. Не подходила к людям, не просила, просто стояла точно там и точно тогда.
Пётр Саныч сказал об этом леснику, скорее с гордостью.
Валерий Егорович гордости не разделил.
— Сдвигай, — сказал он. — Каждый день сдвигай, на полчаса, на час, вперёд, назад, как попало. Чтобы она не знала, когда.
— Егорыч, ну ей же спокойнее, когда по расписанию.
— Ей спокойнее, — согласился лесник. — А в лесу расписания нет. И человека с кормом там тоже нет. Она должна к апрелю разучиться нас ждать.
С того дня в журнале дежурств у Петра Саныча появилась вторая колонка: время утренней дачи. 5:20. 6:40. 4:55. 7:10. 5:05. Ни одного повтора две недели подряд.
К 1 марта косуля перестала стоять у кормушки заранее.
В марте её стало не узнать.
Зимняя шерсть, серо-бурая, плотная, как войлок, полезла клочьями. Из-под неё шла другая, короткая и рыжая, сначала полосами на боках, потом по всему хребту. Взвесили 8 марта, теми же ремнями: девятнадцать килограммов. Прибавка за зиму семь.
И она начала лаять.
Первый раз это случилось ночью, и Пётр Саныч, тридцать один год живший рядом со скотиной, не понял, кто в телятнике. Звук был короткий, хриплый, как у простуженной собаки, и шёл от северной стены.
Утром он позвонил леснику.
— Лает? — переспросил Валерий Егорович и, судя по голосу, улыбнулся. — Ну всё, Саныч. Косули лают, это у них нормальный разговор. Значит, зовёт.
— Кого зовёт?
— Не тебя, — сказал лесник. — Своих.
С южной стороны телятника был старый выгул для телят, двадцать на тридцать, огороженный сеткой на бетонных столбах. Снег там сходил первым, потому что стена весь день отдавала тепло. К 20 марта на выгуле показалась прошлогодняя трава, и косулю стали выпускать туда днём.
Она паслась. Потом стояла у сетки с той стороны, где начиналось озимое поле, и смотрела в сторону лесополосы.
25 марта на озими у лесополосы вечером стояли три косули.
Пётр Саныч увидел их с выгула. Косуля увидела их раньше и стояла у сетки не двигаясь, пока они не ушли в лесополосу, уже в темноте.
Он позвонил леснику. Тот приехал в субботу, посмотрел на зверя через сетку и сказал:
— Открывай.
— Прямо сейчас?
— Не сейчас, — ответил Валерий Егорович. — Каждое утро открывай ворота в поле и уходи. Она сама решит день. Не подгоняй и не провожай.
Ворота выгула в сторону поля открывали неделю. Первые четыре дня она выходила метров на десять, паслась и возвращалась. На пятый ушла до середины поля и пришла к вечеру.
5 апреля 2020 года, в воскресенье, Пётр Саныч открыл ворота в шесть двадцать утра и, как велено, ушёл в телятник.
В шесть сорок он вышел проверить.
Косуля стояла за воротами, метрах в пятидесяти, уже на поле. На озими, у самой лесополосы, стояли те же три. Она подняла голову, постояла так, сколько нужно, чтобы человек успел понять, что происходит, и пошла.
Она не бежала. Шла ровно, останавливалась, снова шла.
У кромки лесополосы обернулась один раз.
Потом лесополоса её забрала.
Сто тринадцать дней от кювета до этого поля. Пётр Саныч посчитал вечером, дома, на обратной стороне той же накладной, где зимой писал три правила лесника.
В журнале дежурств он записал: «№ 1 ушла, 5 апр., 6:40». Имени не написал и тут.
А потом всю смену подметал пустую седьмую клетку, в которой подметать было нечего.
Лето 2020-го прошло тихо.
Кружок закрылся на каникулы. Оксана Ивановна перед летом отдала Петру Санычу ту самую тетрадь в клеточку, сказала, что в школе она никому не нужна, а ему пусть будет. Дети заходили в конце мая спросить, не видел ли он. Он говорил, что не видел, и это было правдой.
Валерий Егорович за лето видел её дважды. Один раз в июне, на пойменном лугу, в группе из четырёх, второй раз в августе, на той же пойме, одну. Узнавал по левому уху: край надорван, старый заживший разрыв, ни с чем не спутаешь.
— Живая, — сказал лесник по телефону в августе. — Больше тебе знать незачем.
Осенью на дубровской ферме поменяли ворота в телятнике, поставили новые, с нормальным доводчиком. Пётр Саныч попросил бригадира оставить старую створку у северной стены, под навесом. Зачем, объяснить не смог, и створку оставили: всё равно было не до неё.
Зима 2020–2021 пришла поздно и странно.
До января держалась то слякоть, то морозец, снег ложился и сходил. А в феврале сделали так, как делают раз в несколько лет: три дня оттепели, потом за одну ночь минус двадцать.
Наутро поле стояло под коркой. Наст держал взрослого мужчину. Пётр Саныч шёл на смену и не проваливался нигде, ни в колее, ни на обочине.
И тогда он вспомнил декабрьскую арифметику лесника.
Наст держит собаку. И не держит косулю.
В ночь с 20 на 21 февраля 2021 года Пётр Саныч дежурил один.
Около половины второго он услышал лай с поймы. Далеко, за лесополосой, но лай был не одиночный: несколько голосов, и они шли не на месте, а по кругу и с приближением.
Он вышел на крыльцо телятника и постоял, слушая. Потом собаки ушли левее, звук стал глуше, и он вернулся внутрь.
Через сорок минут по бетонной отмостке у северной стены стукнуло копыто.
Пётр Саныч взял фонарь и вышел через боковую дверь.
У ворот выгула стояла косуля. Бок ходил так, что видно было через шерсть, пар шёл клубами, левое ухо с надорванным краем.
Он не подошёл ближе и не сказал ни слова. Он просто открыл ворота настолько, чтобы прошёл зверь, и отступил в сторону.
Она зашла.
Пётр Саныч закрыл ворота, накинул цепь и, на всякий случай, ещё и щеколду, которой не пользовались с прошлой весны.
Лай дошёл до сетки минут через десять. Постоял там, потыкался вдоль ограды и к трём ночи ушёл в сторону дачного массива.
Пётр Саныч насыпал в корыто овса.
Косуля не подошла.
Она простояла у перегородки, за которой год назад лежали телята, всю ночь. Не легла ни разу. Утром, когда рассвело и стало слышно трактор на въезде, Пётр Саныч открыл ворота в поле настежь.
Она не ушла.
Она простояла на выгуле до полудня. Потом вышла за ворота, дошла до середины поля, остановилась и вернулась обратно. И только к вечеру, часов в пять, ушла по-настоящему: ровно, не оглядываясь, в сторону лесополосы.
Овёс в корыте так и остался нетронутым. Пётр Саныч высыпал его телятам.
Днём он дозвонился леснику и рассказал всё, как было. Что пришла. Что не ела. Что стояла у пустой перегородки до утра. Что ушла только вечером.
Валерий Егорович выслушал и задал один вопрос:
— Наст держал?
— Держал, — сказал Пётр Саныч. — Я по нему шёл, как по асфальту.
— Значит, так, — сказал лесник. — Она не кормиться пришла. Ей от поймы деваться было некуда: по такому насту собаки её пешком загоняют, а она проваливается и режется. И она пошла в единственное место, про которое знает, что там за ней закрывают ворота.
— Егорыч, а овёс почему не тронула?
— Потому что она сытая, — ответил Валерий Егорович. — Кормов в пойме в феврале хватает, я сам подкормочные площадки вожу. Ей от тебя нужен был не овёс, а ворота.
Он помолчал и добавил:
— И ещё одно. Она сейчас не одна ходит.
— Как не одна?
— У косуль гон летом, в июле, — сказал лесник. — А зародыш до января лежит и не развивается, ни у одного другого копытного так не бывает. С января растёт. Так что в феврале она была уже беременная. Она не себя приходила спасать.
Ещё один раз в ту зиму она пришла, 3 марта, той же ночью с настом, и снова не тронула корм. Пётр Саныч открыл ей ворота, закрыл цепь и ушёл в телятник, и утром её уже не было.
А потом сошёл снег, и до июня о ней ничего не было слышно.
7 июня 2021 года, в понедельник, Пётр Саныч шёл утренним обходом вокруг телятника.
У северной стены, там, где прошлой осенью оставили старую створку ворот, стоял бурьян по колено: сурепка, полынь, крапива вдоль самого фундамента. Место глухое, туда никто не ходил, потому что ходить туда было незачем.
В бурьяне, между створкой и бетонным блоком, лежал косулёнок.
Совсем маленький, рыжий, в белых пятнах по хребту, размером меньше кошки, с прижатыми ушами. Он не шевелился и не дышал заметно. Так они и лежат первые дни: мать оставляет и уходит кормиться, а детёныш лежит и не двигается, потому что это его единственная защита.
Пётр Саныч не сделал к нему ни шага.
Он поднял голову и посмотрел на межу. На меже, метрах в двадцати, стояла косуля и смотрела на него в упор. Она не убегала. Левое ухо с надорванным краем.
Пётр Саныч постоял ровно столько, сколько понадобилось, чтобы разобраться в собственной голове, потом медленно попятился, обошёл телятник с другой стороны и пошёл в мастерскую.
В мастерской он взял два колышка, моток шпагата и кусок красной ветоши. Вернулся полем, с той стороны, откуда не видно бурьяна, вбил колышки с краю полосы, метрах в пяти от стены, и растянул между ними шпагат с красной тряпкой.
Потом нашёл тракториста Славу, который в те дни косил вдоль ферменных построек.
— Слав, — сказал Пётр Саныч. — Полосу у северной стены не коси. Ни сегодня, ни в июне вообще.
— Так там бурьян по колено, — сказал Слава. — Мне бригадир голову снимет.
— Бригадиру я сам скажу, — ответил Пётр Саныч. — До июля не коси. Там красная тряпка, от неё пять метров не заходи.
Про то, что в бурьяне лежит, он не сказал ни Славе, ни бригадиру, ни жене, ни, самое трудное, детям из кружка, которые к тому времени перешли в седьмой класс и заходили на ферму сами.
Кирилл Сапёлкин, правда, что-то сообразил. Он неделю ходил кругами вокруг телятника, а потом подошёл и спросил напрямую:
— Пётр Саныч, у вас там за стеной кто?
— Бурьян, — сказал Пётр Саныч.
Кирилл посмотрел на него, кивнул и ушёл. Больше не спрашивал и, что важнее, за стену не полез.
Двенадцать дней спустя, 19 июня, Пётр Саныч утром обошёл северную стену и увидел, что в бурьяне пусто. Трава в том месте была примята в лежанку, вокруг натоптано, и от лежанки к меже тянулся узкий проход в полыни, шириной в ладонь.
Колышки с красной тряпкой он выдернул только в июле, как договаривались. Слава скосил полосу 6 июля, за один проход.
Вечером того дня, когда бурьян опустел, Пётр Саныч достал из ящика тетрадь в клеточку, ту самую, которую Оксана Ивановна отдала ему на память.
На последней заполненной странице, детским почерком, стояла запись прошлой весны: «№ 1 ушла, 5 апр.».
Он взял ручку и дописал ниже одну строку, своим почерком:
«№ 1 вернулась. № 2, 7 июня».
Нина Фёдоровна увидела эту страницу через неделю, когда искала на столе квитанции.
— Петя, — сказала она. — Ты ей за два года так имени и не дал.
— Не дал, — ответил Пётр Саныч.
— Егорыч ведь уже и не проверит. Ну напиши ты ей имя, у тебя целая тетрадь.
Пётр Саныч подумал и сказал:
— Имя дают тому, кто останется.
Больше он к этому не возвращался. Тетрадь лежит в том же ящике, в ней на последней странице две строчки разным почерком и ни одного имени.
Косулю с надорванным левым ухом в Дубровке видят до сих пор. Не каждый год и не каждый месяц, а как получается: на пойменном лугу, на озими у лесополосы, один раз зимой на выгуле, куда она зашла через оставленный в сетке лаз, постояла и ушла.
К телятнику она больше не приходила ни за овсом, ни за сеном, ни в один наст.
А в июне 2023-го Валерий Егорович рассказал Петру Санычу, что видел на пойменном лугу двух самок сразу, рядом, метрах в десяти друг от друга. Одна с надорванным левым ухом. Вторая молодая, ухо целое, но держалась она за первой шаг в шаг.
— Вот это и есть твой итог, — сказал лесник. — Не то, что ты её вытащил. А то, что у неё теперь есть кого учить.
Пётр Саныч тогда ничего не ответил. Он на следующее утро зашёл в телятник раньше смены, открыл седьмую клетку и постоял в ней минуту, а потом закрыл и пошёл работать.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
