Всё началось со сковородки. Чугунной, чёрной, с отбитым краем ручки, на которой в деревенской кухне шипели двенадцать крошечных глазуний. Каждая размером с пятирублёвую монету, каждая с ярким оранжевым желтком, и все двенадцать уместились на одной сковородке так ровно, будто их раскладывали по линейке.
— Это что, детский набор? — спросил Игорь Савостин.
— Это перепела, — сказал друг и поставил сковородку прямо на доску посреди стола. — Свои. Утром собрал.
Друг этот когда-то двенадцать лет простоял с Игорем на одних лесах. Они вдвоём оштукатурили, по Игоревым подсчётам, половину школ и детских садов района, а потом друг устал от города, плюнул на всё и уехал в деревню, в родительский дом с печкой и огородом. Звал к себе каждое лето. Игорь каждое лето обещал. В последнюю субботу августа наконец доехал: три часа на электричке, сорок минут пешком от станции по дороге, где уже желтели первые берёзы.
Перепела жили у друга в сарае, в деревянных клетках, поставленных одна на другую, как ящики на рынке. Маленькие, круглые, коричневые в светлую крапинку, с коротенькими хвостами, словно их кто-то обрезал ножницами. Когда Игорь заглянул в сарай, они все разом повернули к нему головы и тихонько закурлыкали, как будто обсуждали.
— Сколько их у тебя? — спросил Игорь.
— Тридцать. Несутся почти каждый день. Корма едят мало, места занимают ещё меньше. Утром вышел, собрал в миску, и завтрак готов.
Игорь съел шесть глазуний. Потом ещё четыре. Потом сидел на крыльце, курил и смотрел, как друг сыплет в кормушки пшено, и в голове у него складывалось что-то большое и ровное, как свежая стена под правило.
Домой он вернулся в воскресенье вечером. Поставил сумку в прихожей, не разуваясь прошёл через комнату, открыл дверь на балкон и достал из кармана рулетку.
Гузель Савостина смотрела на это из кухни. Двадцать четыре года брака научили её одному: когда муж молча меряет рулеткой пространство, скоро в этом пространстве что-то появится. Так появилась полка в ванной. Так появилась антресоль над дверью. Так в позапрошлом году на балконе появилась тёплая штукатурка, утеплитель и деревянные рамы с двойным стеклом, и балкон стал почти комнатой, где Гузель сушила бельё и держала банки с соленьями.
— Метр восемьдесят на девяносто, — сказал Игорь, сматывая рулетку. — С запасом.
— С запасом для чего? — спросила Гузель.
— Гузель. — Он вошёл в кухню и сел напротив неё, и лицо у него было такое, какое бывало, когда он придумывал, как вывести угол без единой трещины. — Ты знаешь, сколько стоят перепелиные яйца в магазине?
— Не знаю и знать не хочу.
— А свои будут почти даром. Каждое утро. К завтраку. Своё, живое, не из магазина.
Гузель поставила чашку.
— Игорь. Мы живём на шестом этаже панельного дома. У нас не подворье. У нас балкон.
— Застеклённый, — уточнил Игорь. — Тёплый. Я сам его делал.
— Нет, — сказала Гузель.
Она работала администратором в фитнес-клубе на соседней улице. Восемь лет за стойкой на ресепшене: абонементы, полотенца, ключи от шкафчиков, расписание групп, недовольные, довольные, вечно опаздывающие. За восемь лет Гузель научилась говорить «нет» так, что спорить с ней не решались даже боксёры из зала на втором этаже. Слово выходило у неё спокойное, короткое и окончательное, как щелчок турникета.
Только Игорь боксёром не был.
— Поздно, — сказал он и почесал затылок. — Я уже заплатил.
— Кому?
— Человеку под районным центром. Друг дал телефон. Он их разводит. Японские, двадцать штук, подрощенные, все курочки. Во вторник передаст маршруткой.
Гузель долго смотрела на мужа. Он смотрел в окно.
— Двадцать, — повторила она.
— Двадцать, — подтвердил Игорь. — Меньше нет смысла.
— А больше, я так понимаю, нет места.
— Вот видишь, — обрадовался Игорь. — Ты уже начинаешь считать.
Гузель ушла в комнату и закрыла за собой дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, аккуратно, до щелчка. Игорь знал, что это хуже хлопка.
Во вторник в половине седьмого вечера он стоял на автостанции у третьей платформы и встречал маршрутку из района. Водитель, усатый и невозмутимый, вынес из багажного отсека картонную коробку из-под микроволновки. Коробка была проткнута карандашом в двадцати местах и изнутри шуршала.
— Ваши? — спросил водитель.
— Мои, — сказал Игорь.
— Тогда держите ровно. Они всю дорогу переговаривались.
Игорь вёз коробку в автобусе на коленях, двумя руками, как торт. Коробка тихонько курлыкала. Женщина на соседнем сиденье сначала отодвинулась, потом наклонилась к одной из дырочек и спросила, кто там. Игорь сказал: «Завтраки». Женщина отодвинулась обратно.
Клеток к их приезду, разумеется, не было. Была сетка, купленная в строительном, связка реек, саморезы и твёрдое Игорево убеждение, что человек, который выводит откосы на глаз с точностью до миллиметра, соберёт какой-то ящик для птицы за вечер.
Первую ночь перепела провели в ванной. Игорь застелил дно ванны газетами, насыпал в блюдце пшена, поставил банку из-под майонеза с водой и выпустил их из коробки. Они выкатились наружу, как горох из пакета, и разбежались по белой эмали, цокая коготками. Двадцать маленьких коричневых шариков. Встали, огляделись и все одновременно повернулись к Гузели, которая стояла в дверях с полотенцем в руках и не знала, где ей теперь чистить зубы.
— Они на меня смотрят, — сказала Гузель.
— Они на всех смотрят, — сказал Игорь. — Они любопытные. Друг говорил.
— А мыться я где буду?
— На кухне, над раковиной. Один вечер.
Вечеров вышло три. Клетки Игорь собирал по видео с ютуба, которое снял какой-то бодрый мужчина в сарае под Воронежем. Мужчина говорил быстро, пилил ловко и всё время повторял: «Тут всё элементарно». Игорь ставил телефон на подоконник, прислонял к цветочному горшку, смотрел минуту, нажимал на паузу пальцем в гипсовой пыли и шёл пилить. Потом возвращался и мотал назад, потому что пропустил, куда идёт короткая рейка.
На второй вечер выяснилось, что в видео у мужчины был потолок высотой двадцать сантиметров, а у Игоря получилось сорок. Потому что Игорь решил, что птице нужен простор.
На третий вечер выяснилось, зачем мужчина делал двадцать.
Японская перепёлка, если её испугать, не убегает и не прячется. Она взлетает. Вертикально вверх, свечкой, всеми лапами сразу, как будто её подбросили пружиной. Первая перепёлка взлетела, когда Игорь уронил на балконе шуруповёрт. Вслед за ней, как по команде, взлетели ещё четыре. И все пять со всего маху стукнулись головами о сетчатый потолок, шлёпнулись обратно на пол, посидели, отряхнулись и сделали вид, что ничего не случилось.
— Ты видела? — спросил Игорь шёпотом.
— Видела, — сказала Гузель из комнаты. — Они себе головы разобьют. Их двадцать. Головы тоже двадцать.
Игорь в тот же вечер сел опять смотреть ютуб. Бодрый мужчина из-под Воронежа, оказывается, рассказывал и об этом, в третьем ролике, на одиннадцатой минуте: потолок должен быть мягкий, низкий, чтобы птица не успевала разогнаться. Игорь опустил потолки в обеих клетках на полторы ладони, натянул под ними мягкую капроновую сетку, а над сеткой проложил полосы пенопласта, обрезки с прошлого объекта. Получилось неказисто, зато в пробную ночь никто ни разу не стукнулся.
Две клетки встали на балконе друг на друга, по десять перепёлок в каждой. С кормушками из пластиковых водостоков и наклонным полом, по которому яйцо должно было само скатываться в лоток. Так было в видео. Игорь проверил наклон уровнем три раза.
Поначалу яиц не было. Перепёлки ели, пили, копались в лотке с песком, который Игорь насыпал им для купания, и по очереди принимали в нём пылевые ванны, закрыв глаза и раскидав крылья. Песок летел во все стороны, на банки с соленьями, на сушилку с бельём, на Игоревы тапки. Гузель молча перевесила бельё в комнату.
Яйца они начали нести на двенадцатый день. Первое Игорь нашёл в нижней клетке, в лотке, в субботу после обеда. Оно было маленькое, меньше грецкого ореха, кремовое, всё в тёмно-коричневых пятнах и крапинках, будто его забрызгали краской из распылителя. Игорь положил его на ладонь и долго смотрел.
— Гузель, — позвал он.
Гузель пришла. Посмотрела на ладонь.
— Это всё? — спросила она.
— Это первое, — сказал Игорь. — Это начало.
Он взял с подоконника строительный карандаш, плоский, толстый, которым размечал на объектах стены, и прямо на балконной штукатурке, на свободном куске стены между окном и клетками, начертил таблицу. Ровную, по уровню, с колонками: число, верхняя клетка, нижняя клетка, итого. В первой строчке написал: «12 сентября. Верх 0, низ 1. Итого 1».
— На стене? — спросила Гузель.
— А где ещё? — удивился Игорь. — Стена моя. Я её делал. Потом закрашу.
Через неделю в таблице было уже по одиннадцать, по тринадцать яиц в день. Ещё через неделю перевалило за шестнадцать. Яйца лежали в холодильнике в мисках, в пустых коробках из-под конфет, в кастрюльке на нижней полке. Игорь жарил их по утрам на сковородке горсть за горстью, по десять штук, и ел стоя, глядя в окно на соседний дом. Гузель пила кофе и смотрела, как муж ест.
А потом сбежала Штукатурка.
Тогда её ещё звали не Штукатуркой. Тогда она была просто одна из двадцати, из верхней клетки, чуть темнее остальных, с белой полоской над глазом, похожей на бровь. Игорь в тот вечер чистил клетки. Вынул поддон, отвернулся за веником, а когда повернулся, на краю поддона сидела перепёлка и смотрела на него. Внимательно, как на чужого.
— Тихо, — сказал ей Игорь. — Тихо, тихо, сейчас мы обратно.
Перепёлка спрыгнула на пол, пробежала у него между ногами, проскочила через порог в комнату, оттуда в коридор, из коридора в ванную. Игорь бросился следом, на четвереньках, с веником в руке. В ванной не было никого. Только за стиральной машиной что-то шуршало, коротко и деловито.
Стиральная машина стояла в углу ванной, вплотную к стене, на резиновых ножках. Щель за ней была шириной в ладонь. Игорь лёг на кафель щекой и посветил туда телефоном. Из темноты на него блеснул один глаз. Потом второй.
— Ну, иди сюда, — сказал Игорь и просунул руку.
Перепёлка отодвинулась ровно на длину его руки. Игорь просунул руку дальше, до плеча. Перепёлка отодвинулась ещё. Щель за машиной уходила под ванну, под ванной была темнота, трубы и старая плитка, которую Игорь давно собирался переложить, и где-то там, в этой темноте, сидела птица размером с кулак и не собиралась выходить.
— Может, отодвинуть машину? — предложила Гузель из коридора.
— Там шланги, — сказал Игорь в пол. — Слив. Если дёрнуть, будет потоп у соседей.
— Тогда выманивай.
Он выманивал её три дня. Ставил у щели блюдце с пшеном, и пшено к утру исчезало. Ставил крышку с водой, и вода убывала. Сидел на краю ванны по полчаса, не дыша, с полотенцем наготове, как вратарь. Перепёлка не выходила. Стоило Игорю шевельнуться, за машиной раздавалось короткое сердитое «пиррр», и всё стихало.
— Она тебя не любит, — сказала Гузель на четвёртый вечер.
— Она меня не знает, — возразил Игорь.
— Ты её купил, привёз, посадил в клетку и месяц кормил. Она тебя знает.
Игорь ничего не ответил. Он сидел на кухне над таблицей, которую теперь переписывал ещё и в тетрадку, на случай если со стеной что-нибудь случится, и в графе «верх» вместо десяти птиц у него теперь было девять.
Беглянку он записал отдельной строкой: «1 шт. — за машиной». И ниже, мелко: «Яиц не сдаёт».
Гузель прочитала это через его плечо и неожиданно рассмеялась. Первый раз с той самой рулетки.
Но в субботу утром, когда из-за стиральной машины снова потянуло песком и пшеном, а на коврике в ванной обнаружились мелкие следы, Гузель встала посреди коридора и сказала очень ровным голосом:
— Значит, так. До Нового года в квартире не должно быть ни одной птицы. Не на балконе, а в квартире. Иначе все двадцать едут к твоему другу. Он будет рад.
— Девятнадцать на балконе, — уточнил Игорь.
— Двадцать, — сказала Гузель. — Я считать умею.
Оставалось три месяца. Игорь купил специальный сачок с длинной ручкой. Перепёлка выходила только ночью, когда в квартире гас свет, и сачка, судя по всему, не боялась вовсе: просто не показывалась тому, кто его держал.
Тем временем на балконе девятнадцать перепёлок неслись, как на сдельщине. Таблица на стене уползла вниз до самого плинтуса, и Игорь начал вторую, рядом. Восемнадцать яиц в день. Семнадцать. Девятнадцать. Холодильник забился мисками и коробками до такой степени, что Гузель не могла найти масло. Игорь жарил, варил, делал омлеты, делал яйца в салат, раздал коробку соседке по площадке и ещё одну мужикам на объекте. Мужики сказали «спасибо» и в следующий раз попросили сала.
Однажды вечером Гузель открыла холодильник, посмотрела на шесть мисок с пятнистыми яйцами и закрыла его обратно.
— Дай мне коробку, — сказала она. — Нормальную, с ячейками.
Игорь дал. Гузель уложила в неё тридцать яиц, ровными рядами, закрыла крышкой и поставила в свою спортивную сумку, с которой ходила на работу, рядом с форменной футболкой.
— Ты куда их? — спросил Игорь.
— На работу. Не пропадать же.
В фитнес-клубе коробку поставили на стойку ресепшена, рядом с вазой с яблоками для клиентов. Гузель думала, что к вечеру хорошо если уйдёт половина. Через сорок минут коробка стояла пустая.
Первым подошёл тренер по боксу, огромный, с переломанным носом, и долго разглядывал яйцо на свету, как ювелир.
— Это кто такие пятнистые? — спросил он.
— Перепелиные, — сказала Гузель. — Муж на балконе держит.
— На балконе? — Тренер поднял брови. — В городе?
— В городе, — сказала Гузель. — Двадцать штук. То есть девятнадцать.
Тренер взял четыре. Потом пришла дама из утренней группы пилатеса, в фиолетовом костюме, и взяла шесть, потому что у неё внуки, а внуки любят всё маленькое. Потом подошёл охранник. Потом двое студентов из тренажёрного зала, которые хотели сварить по яйцу и сфотографировать рядом с куриным для сравнения. К обеду у стойки стоял пожилой мужчина в спортивном костюме и спрашивал, не будет ли ещё.
— Завтра, — сказала Гузель и сама удивилась, как легко это у неё вышло.
Так это и пошло. Каждое утро Гузель укладывала в сумку коробку с тридцатью яйцами, и каждый день коробка пустела раньше полудня. Клиенты стали спрашивать у стойки не «есть ли свободные шкафчики», а «как там ваши перепела». Дама из пилатеса принесла в благодарность банку крыжовенного варенья. Тренер по боксу однажды попросил Гузель передать мужу, что у того «отличная продукция», и Гузель передала, и Игорь ходил после этого по квартире такой довольный, будто ему на объекте пожали руку при заказчике.
А вечером того же дня случилось вот что.
Игорь уже спал. Гузель сидела на кухне одна, с чаем, при свете маленькой лампы над плитой, и заполняла на завтра расписание групп. В квартире было так тихо, что слышно было, как гудит холодильник и как на балконе кто-то из девятнадцати сонно перебирает лапами в песке.
Потом в коридоре цокнуло.
Гузель подняла глаза. По линолеуму, мимо обувной полки, мимо Игоревых рабочих ботинок, шла перепёлка. Не бежала, не кралась, а именно шла: деловито, вперевалку, останавливаясь и прислушиваясь, как человек, который вышел ночью попить воды и не хочет никого будить. Дошла до кухни. Остановилась на пороге. Посмотрела на Гузель одним глазом, потом другим.
Гузель не шевельнулась. Даже ручку не положила.
Перепёлка перешла через порог, подошла к её ноге и села прямо на тапок. На мягкий, войлочный, серый. Устроилась, распушилась, втянула голову и затихла, как будто так и было задумано с самого начала.
Гузель просидела не двигаясь сорок минут. Нога затекла. Чай остыл. Расписание групп на завтра так и осталось недописанным. А потом перепёлка встала, отряхнулась и ушла обратно, той же дорогой, мимо ботинок, в ванную, за машину.
Утром Гузель ничего не сказала мужу. Вечером всё повторилось. И на третий вечер тоже, только теперь перепёлка, прежде чем сесть на тапок, тихонько ткнулась клювом Гузели в щиколотку, как будто постучалась.
— Ты слышал ночью? — спросила Гузель за завтраком.
— Что? — спросил Игорь, не отрываясь от сковородки.
— Ничего, — сказала Гузель.
В пятницу она собрала сумку с вечера. Положила форменную футболку, сменные кроссовки, коробку с тридцатью яйцами сверху, застегнула не до конца, чтобы не помять картон, и оставила на полу в коридоре, у двери ванной. Утром торопилась, проспала на десять минут, подхватила сумку на бегу, даже не заглянув в неё, и почти бегом дошла до клуба.
В подсобке за ресепшеном она поставила сумку на стул и расстегнула молнию до конца, чтобы достать футболку.
Футболка лежала не так, как она её складывала. Посередине была ямка, круглая, примятая. А в ямке сидела перепёлка. Темнее остальных, с белой полоской над глазом. Сидела и смотрела на Гузель так спокойно, будто это Гузель забралась к ней в сумку, а не наоборот.
— Ты как тут? — шёпотом спросила Гузель.
Перепёлка привстала. Под ней, на синей форменной футболке с логотипом клуба, лежало яйцо. Маленькое, кремовое, всё в тёмных крапинках. Первое, которое беглянка снесла за всё время своей свободы.
Через пять минут в подсобке было не протолкнуться. Тренер по боксу заглядывал через плечо, дама из пилатеса ахала, охранник предлагал вызвать кого-нибудь, но никто не знал, кого. Перепёлка сидела на футболке, никого не боялась и время от времени поворачивала голову к Гузели, проверяя, на месте ли она.
Гузель позвонила мужу.
Игорь работал в двух кварталах, в новой школе, тянул штукатурку в актовом зале. Пришёл через пятнадцать минут, прямо в рабочем комбинезоне, весь в серых и белых брызгах, с карандашом за ухом. Охранник пропустил его, оглядев с головы до ног.
— Ну, иди сюда, — сказал Игорь и протянул к перепёлке обе руки.
Перепёлка пискнула, соскочила с футболки, пробежала по стулу и спряталась в ладонях у Гузели. Влезла под пальцы, уткнулась клювом в запястье и затихла.
Игорь постоял с протянутыми руками. Потом опустил их.
— Понятно, — сказал тренер по боксу. — Птица выбрала.
Игорь посмотрел на перепёлку в ладонях жены. Пёстрая, серо-коричневая, в мелких светлых брызгах, точь-в-точь его комбинезон после смены.
— Штукатурка, — сказал он. — Вылитая.
Так её и стали звать.
Домой Штукатурку Гузель понесла сама, в обеденный перерыв, в коробке из-под яиц, проткнув в крышке дырочки карандашом мужа. В клетку на балкон сажать не стала. Вечером, когда Игорь вернулся с объекта, в ванной за стиральной машиной стоял Гузелин старый серый тапок, а в тапке лежала горсть сена с балкона.
— А как же уговор? — осторожно спросил Игорь. — До Нового года ни одной птицы в квартире.
— Уговор был про твоих птиц, — сказала Гузель. — Эта моя.
Игорь подумал и спорить не стал. Спорить с этим тоном не решались даже боксёры.
Теперь Штукатурка живёт за машиной, но выходит оттуда, когда хочет. Вечером сидит у Гузели на тапке, пока та пьёт чай. Когда Игорь проходит мимо, отступает на полшага и смотрит на него одним глазом, вежливо, но строго. В руки ему не даётся до сих пор. А яйцо несёт через день, всегда в одном месте: в сером тапке за стиральной машиной.
На балконной стене, в третьей по счёту таблице, у Игоря появилась отдельная графа. Узкая, с краю, проведённая по уровню. Над ней строительным карандашом написано: «Штукатурка. Сдаёт лично».
Её яйцо Игорь в общий зачёт не берёт и на работу в коробке не отдаёт. Утром, через день, он достаёт его из тапка, жарит на маленькой сковородке, одно, с ярким оранжевым желтком размером с пятирублёвую монету, и ставит перед женой.
— Своё, — говорит он. — Живое. Не из магазина.
Гузель ест и делает вид, что ей всё равно. А Штукатурка сидит у неё на тапке и следит, чтобы съела до конца.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
