— Ну, рассказывай, что сверху, — сказал Савватий Хохряков и пододвинул жене тарелку с гречкой.
Гелена Хохрякова сняла с плеч платок, повесила его на спинку стула и только потом села. На запястье у неё краснела полоска от рабочей перчатки, волосы ещё пахли холодным железом и ветром, как пахнут волосы у всех, кто целый день сидит выше пятнадцатого этажа.
— Туман сегодня, — сказала Гелена. — С утра реки не было вообще. Внизу как молоко налили, а из молока торчат одни трубы. Труба хлебозавода, потом котельная, потом шпиль на вокзале. И всё. Будто города нет, а есть три трубы.
— А потом? — спросил Савватий.
— А потом солнце вылезло из-за элеватора, и молоко поползло. Сначала мост показался, одна половина. Потом крыши. Зелёная крыша у старой школы мокрая, блестит. А на стреле у меня ворона сидела. Села на самый конец, где противовес, я стрелу повела, а она не слезает. Так и проехала полный круг, как на карусели. Вниз даже не посмотрела.
— Наглая, — уважительно сказал Савватий.
— Наглая, — согласилась Гелена. — Я ей потом корку от бутерброда в форточку кинула.
Такой разговор шёл на кухне у Хохряковых почти каждый вечер последние тридцать лет. Менялись только туманы, вороны и сорта гречки.
Гелене было пятьдесят семь. Тридцать из них она проработала крановщицей башенного крана, в трёх разных фирмах, но кран, по её словам, везде одинаковый. Сорок два метра вверх по железной лестнице внутри мачты, кабина размером с лифт, два рычага и рация. Проезжая по городу на автобусе, она иногда говорила мужу: «Вот этот я ставила. И этот. А вон тот нет, тот Петровича, у него перекос на углу, смотри».
Савватию было шестьдесят. Тридцать восемь лет он работал переплётчиком в типографии. Шил тетради в блоки, крыл обложки коленкором, тиснил золотом корешки дипломов и юбилейных книг. Он мог на ощупь сказать, сколько листов в стопке.
И он панически боялся высоты.
Не немножко, с холодком в животе, а по-настоящему. На их балкон на пятом этаже он выходил боком, держась одной рукой за дверной косяк, и бельё на верёвки вешал не глядя, на ощупь, лицом к стене дома. Лампочки в люстре всю жизнь меняла Гелена. На стремянку Савватий поднимался на одну ступеньку, и то если было за что держаться.
— Жена у тебя на кране, а ты на табуретку не встаёшь, — смеялись над ним друзья. — Как жить-то будете?
— Она наверху, я внизу, — отвечал Савватий. — Нормально проживём. Кто-то же должен ужин греть.
Познакомились они, конечно, на высоте. По-другому у них и не могло быть.
Летом девяносто третьего друзья затащили двадцатисемилетнего Савватия в парк, на колесо обозрения. Затащили почти силой. Кабинки были на четверых, а их было пятеро, и Савватия втолкнули в кабинку к незнакомой девушке в джинсовой куртке.
Колесо дёрнулось, и Савватий закрыл глаза.
— Вы чего? — спросила девушка.
— Ничего, — сказал Савватий сквозь зубы. — Я просто так сижу.
— С закрытыми глазами?
— Так лучше видно.
Девушка помолчала. Кабинку качнуло. Савватий вцепился в поручень так, что побелели костяшки.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я вам буду рассказывать, что видно. Хотите?
И весь круг, все двенадцать минут, она рассказывала. Что вон там пруд, и на пруду дядька в лодке ловит рыбу, а рыба не ловится. Что крыша кинотеатра вся в тополином пуху, белая, как зимой. Что на верхней точке видно реку и баржу, и баржа гудит. Савватий сидел с закрытыми глазами и видел всё: пруд, пух, баржу. Лучше этого круга, говорил он потом, в его жизни ничего не было, хотя видел он его только ушами.
Девушку звали Гелена. Ей было двадцать четыре, она училась в техникуме и подрабатывала в столовой. Через год они поженились. А ещё через два года Гелена закончила курсы машинистов башенных кранов и впервые поднялась в кабину.
— Ты специально, — сказал тогда Савватий. — Чтобы мне назло.
— Чтобы тебе было что послушать, — ответила Гелена.
С тех пор так и пошло. Она поднималась, он слушал.
На полке в большой комнате у Хохряковых стояли тридцать два семейных альбома. Савватий переплетал их сам, по одному на каждый год брака, в тёмно-зелёный коленкор, и на корешке тиснил золотом год. Альбомы были тяжёлые, с калькой между листами, и гости, которые брали их посмотреть, всегда держали их двумя руками, как пироги.
В альбомах было всё. Свадьба в столовой техникума. Дочка в первом классе с бантом больше головы, дочка на выпускном. Кот, который прожил девятнадцать лет. Море в Анапе, где Савватий фотографировал жену снизу, с пляжа, на фоне скалы, на которую она залезла одна. Дочкина свадьба, дочкин переезд в другой город.
И ни одной фотографии с работы Гелены. Ни кабины, ни крана, ни вида сверху. Тридцать лет её жизни по восемь часов в день в семейной летописи не существовали вообще.
— Пап, это же несправедливо, — сказала как-то дочь, листая альбом за девятнадцатый год. — Мама полжизни на кране, а у вас в альбоме будто она бухгалтер.
— Мама не фотографирует на работе, — сказал Савватий. — Там телефоном нельзя, там работать надо.
— А до смены? После?
— А до смены она лезет. А после она слезает, — сказал Савватий. — И потом, она мне всё рассказывает. Зачем фотографии, если рассказывает?
Гелена и правда не фотографировала. Говорила, что туман на снимке выходит серым пятном, а вороны вообще не получаются, улетают. Словами лучше. Зато первые лет десять она регулярно звала мужа к себе: посидеть в кабине, посмотреть хоть разок на тот туман, про который он столько слышал.
Один раз, в девяносто восьмом, Савватий даже дошёл. Это был её день рождения, стройка была на соседней улице, и он решил принести ей торт прямо на работу. Он дошёл до ворот, поднял голову, чтобы помахать жене, и увидел жёлтую решётчатую башню, которая где-то в небе заканчивалась маленькой стеклянной коробочкой. В коробочке была Гелена.
У Савватия поплыла земля. Он посидел минут десять на бетонном блоке у ворот, отдал торт сторожу и пошёл домой. Вечером она сказала, что торт был очень вкусный и что сторожу тоже понравилось.
Больше Савватий к воротам не ходил. А Гелена со временем перестала звать. Не обиделась, просто решила: у каждого своя высота. Её высота сорок два метра. Его высота, как он сам говорил, «вторая ступенька стремянки, если держать за плечи».
Прораб, у которого Гелена проработала последние двенадцать лет, иногда спрашивал её на планёрке:
— Хохрякова, а муж-то хоть знает, где ты работаешь?
— Знает, — отвечала Гелена. — Он про мою работу знает больше, чем ты.
— Это как?
— Я ему каждый вечер всё рассказываю. А тебе нет.
Прораб был человек невысокий, широкий, громкий, в каске даже в бытовке, и ворчал постоянно, от бетона до собственных ботинок. Гелену он уважал так, как уважают только тех, за кем можно не присматривать.
В июле Гелена сказала мужу, что осенью уходит с крана.
Сказала вечером, на кухне, между гречкой и чаем.
— Хватит, — сказала она. — Тридцать лет. Лестница два раза в день, сто тридцать восемь ступенек туда, сто тридцать восемь обратно. Мне в учебном центре давно место предлагают. Буду молодых учить на тренажёре. Тренажёр стоит на первом этаже, туда лестница в три ступеньки.
— Как у меня, — сказал Савватий.
— Как у тебя, — засмеялась Гелена.
— Когда?
— Последняя смена в конце октября. Как раз дом сдаём, двадцать пятый этаж. Самый высокий, что я ставила. Оттуда, Сава, всё видно. Даже лес за аэропортом.
Савватий поковырял вилкой гречку.
— Значит, всё, — сказал он. — Значит, больше рассказов не будет.
— Почему не будет? Буду про курсантов рассказывать. Знаешь, какие там бывают курсанты? Один в прошлом году на тренажёре умудрился стрелой в стену въехать. В нарисованную.
— Это не то, — сказал Савватий.
Он доел, вымыл тарелку, поставил её в сушилку и только потом сказал фразу, которую Гелена потом пересказывала подругам дословно, с интонацией:
— Я к тебе поднимусь. В последнюю смену. Наверх.
Гелена засмеялась. Потом посмотрела на его лицо и перестала смеяться.
— Сава, — сказала она осторожно. — Ты на балкон боком выходишь.
— Значит, буду учиться выходить прямо, — сказал Савватий. — Времени три месяца. Я за три месяца выучил переплёт на немецкий манер, а там было сложнее.
— Там не было сорока двух метров.
— Там было восемьдесят операций, — сказал Савватий. — А тут одна. Лезь и лезь.
Вечером он позвонил дочери по видео. Дочь хохотала минут пять, потом сказала, что это лучшее, что она слышала за год, и попросила, чтобы ей присылали отчёты.
Отчёты пошли с понедельника.
Первым тренажёром стала их собственная стремянка. Алюминиевая, на три ступеньки, с синими резиновыми набойками на ножках. Савватий поставил её в коридоре, между вешалкой и дверью в ванную.
Первую неделю он стоял на первой ступеньке, по пять минут утром и вечером, держась обеими руками за перекладину. Гелена проходила мимо в ванную и говорила: «Добрый вечер, товарищ альпинист». Савватий отвечал: «Не отвлекай, у меня акклиматизация».
На второй неделе перешёл на вторую. На четвёртой встал на третью, самую верхнюю, и простоял сорок секунд, глядя на антресоль. На антресоли лежали лыжи, которые никто не доставал с двенадцатого года, и Савватий сообщил дочери в отчёте, что видел лыжи с высоты птичьего полёта.
Дочь прислала в ответ смайлик с горой.
В типографии новость разошлась за один обед. Все вокруг немедленно стали инструкторами. Печатник из соседнего цеха, огромный мужчина в фартуке, сказал главное:
— Вниз не смотри. Никогда. Смотри только вперёд, на стену.
— Там не будет стены, — сказал Савватий. — Там будет лестница внутри железной решётки.
— Тогда смотри на лестницу, — не смутился печатник. — Лестница твой друг.
Резчица бумаги, худенькая женщина, которая когда-то занималась скалолазанием в кружке при Доме пионеров, учила его правилу трёх точек:
— Всегда три точки на опоре. Две руки и нога или две ноги и рука. Переставляешь только одну. Понял? Одну!
— Понял, — сказал Савватий. — Как с прессом. Пока одна рука на рычаге, вторая не лезет под плиту.
— Вот, — сказала резчица. — Ты же умный.
Корректорша принесла распечатку статьи, из которой следовало, что со страхом высоты надо разговаривать. Неделю весь участок спрашивал Савватия: «Ну что, поговорил со страхом?» Савватий отвечал: «Разговариваю. Пока он больше молчит».
Начальница участка поступила проще всех. На складе стояли стеллажи в четыре метра, и за бумагой на верхние полки по деревянной лестнице на колёсиках всегда лазили грузчики. Теперь начальница сказала:
— Хохряков, с понедельника верхние полки твои. Коленкор, картон, форзацная бумага. Всё, что наверху, носишь сам.
— А если я не долезу? — спросил Савватий.
— Тогда переплетать будет не из чего, — сказала начальница. — Выбирай.
Он долез. Сначала до второй полки, потом до третьей. К середине сентября Савватий снимал с верхнего яруса рулоны коленкора, и грузчики смотрели на него, как на человека, который вдруг заговорил по-китайски.
Дома тоже начались перемены. В одну из суббот Гелена вернулась из магазина и увидела на балконе мужа. Он стоял лицом к улице, не боком. Двумя руками держался за перила, но стоял прямо. И развешивал полотенца. Глядя на них.
Гелена поставила пакеты на пол прямо в прихожей и долго смотрела на него через стекло.
— Ты чего? — спросил Савватий, обернувшись.
— Ничего, — сказала Гелена. — Просто стою.
— С открытыми глазами?
— Так лучше видно, — ответила она, и оба засмеялись, потому что оба помнили колесо.
Вечером она, как обычно, рассказывала, что видела сверху. Но теперь Савватий слушал по-другому. Он переспрашивал. «А мост от тебя слева или справа?» «А хлебозавод ближе, чем элеватор?» «А крыша у школы правда зелёная, или это от мха?» Он раскладывал её город по местам, как раскладывал листы перед шитьём.
А сама Гелена в последние недели стала смотреть из кабины иначе. По утрам, пока внизу собиралась бригада, она сидела со стаканом чая из термоса и пыталась увидеть город так, как увидел бы его он. Не высоту и не расстояние до плиты, а просто город.
Город был красивый. Над рекой по утрам висела дымка, розовая с одного края и серая с другого. Крыши уходили к горизонту рядами, как корешки книг на полке. Конец стрелы, стальной, в каплях росы, торчал в этот пейзаж, как указка. Гелена думала: вот ради этого он лезет на лестницу в коридоре. Ради того, чтобы один раз увидеть то, что она тридцать лет ему рассказывала.
А ещё она думала: не долезет. И не надо. Пусть бы просто постоял у ворот. Этого уже хватит.
С прорабом Савватий решил говорить сам. В начале октября он пришёл на стройку, дошёл до ворот, на этот раз не поднимая головы, и попросил сторожа позвать начальство. Прораб вышел из бытовки в каске, с телефоном у уха, договорил с кем-то про арматуру и только потом посмотрел на гостя.
— Вы кто?
— Хохряков, — сказал Савватий. — Муж.
Прораб убрал телефон в карман и посмотрел на Савватия так, как смотрят на редкую птицу, которая двенадцать лет существовала только в рассказах.
— Тот самый, — сказал прораб. — Который всё знает.
— Я хочу подняться к ней в кабину. В последнюю смену.
Прораб ворчал минут двадцать. Про технику безопасности, про посторонних на объекте, про то, что кран не колесо обозрения. Про то, что в его время мужья встречали жён у проходной с цветами, а не лезли к ним на краны.
Савватий слушал и кивал, как кивал заказчикам, которые объясняли ему, как надо переплетать.
Когда прораб выдохся, Савватий сказал:
— Я тридцать лет слушаю, как ваш кран поворачивается. Как ругаются ваши стропальщики. Как в позапрошлом году вы заказали бетон на чужой адрес. Я про вашу стройку знаю всё, кроме одного. Как она выглядит сверху.
Прораб помолчал.
— Про бетон она зря рассказала, — сказал он наконец. — Ладно. Условия такие. Утро субботы, до начала работ. Кран стоит. Инструктаж под роспись. Каска, привязь, страховка на каждом пролёте. Я лезу следом за вами. Если на первой площадке скажете «всё», значит, всё, спускаемся, и никто никогда не узнает.
— Узнают, — сказал Савватий. — Дочь ждёт отчёт.
Про субботу Гелене не сказал ни один из них. Муж на вопрос, о чём они говорили, ответил: «О бетоне». Прораб ответил: «О твоём муже. Хороший мужик. Нудный, как ты».
Последняя смена Гелены выпала на последнюю субботу октября. Утро было холодное и ясное. Гелена переоделась в бытовке, взяла термос и полезла. Сто тридцать восемь ступенек, три площадки, люк. Она закрыла за собой крышку, поставила термос у правого рычага и, как каждое утро, глянула вниз, на бригаду.
Внизу, у самого основания крана, стоял её муж.
В оранжевой каске, которая была ему велика на два размера и сползала на нос. В страховочной привязи поверх старой куртки. Рядом стоял прораб и держал за ремень сумку. А в руках у Савватия была их домашняя алюминиевая стремянка на три ступеньки, с синими набойками на ножках.
Затрещала рация.
— Хохрякова, — сказал прораб. — Кран не включай. К тебе гость.
Гелена схватилась за рацию.
— Он с ума сошёл? Сава, ты меня слышишь? Какая стремянка?
— Он говорит, первые три ступеньки он должен сделать на своих, — сказал прораб. — Чтобы начать с привычного. Цирк, Хохрякова. Цирк с конями. Тридцать лет на стройке, а такого не видел.
Савватий поставил стремянку у подножия мачты, где начиналась лестница. Поднялся на первую ступеньку. На вторую. На третью. Постоял на самом верху, как стоял в коридоре между вешалкой и ванной. Потом протянул руку и взялся за первую перекладину крановой лестницы.
Гелена смотрела вниз через стекло в полу кабины и не дышала.
Лез он очень медленно. Три точки на опоре, как учила резчица. Смотрел только на перекладину перед собой, как учил печатник. Прораб лез следом, на три ступеньки ниже, и щёлкал карабином на каждом пролёте.
Ступеньки Савватий считал по-своему. Шестнадцать ступенек он называл тетрадью, потому что в переплётном деле тетрадь из одного листа, сложенного три раза, даёт шестнадцать страниц. Это было слышно в рации, потому что прораб держал её включённой.
— Одна тетрадь, — говорил Савватий. — Две тетради. Три.
— Чего он считает? — спрашивал прораб.
— Страницы, — отвечала Гелена сверху. — Не мешай ему.
На первой площадке Савватий сел и посидел пять минут, прижавшись спиной к решётке. Прораб спросил: «Всё?» Савватий ответил: «Нет. Это я форзац отдыхаю». На второй площадке он сидел десять минут. На третьей сказал в рацию:
— Гель, а расскажи, что там. Как на колесе.
И Гелена рассказала. Что над рекой дымка, розовая с одного края. Что на стреле опять сидит та самая наглая ворона. Что на девятиэтажке напротив женщина в спортивном костюме вышла на балкон делать зарядку, как каждую субботу, и сейчас машет руками. Что из трубы хлебозавода идёт белый дым и, наверное, пахнет батонами, только сюда не долетает.
— Восемь тетрадей, — сказал Савватий через сорок минут после того, как встал на стремянку. — И ещё десять страниц.
И постучал в люк снизу.
Гелена откинула крышку. Из люка показалась оранжевая каска, съехавшая на нос, потом очки, потом бледное лицо мужа с плотно закрытыми глазами. Она взяла его за обе руки и втянула в кабину, как втягивают в лодку. Прораб снизу перестегнул его карабин с лестницы на скобу в кабине. «Принимай груз, Хохрякова», — проворчал он и остался на площадке под люком смотреть в другую сторону.
Кабина была рассчитана на одного. Савватий сел прямо на пол, у неё в ногах, спиной к стеклу, и глаза так и не открыл.
— Ты как? — спросила Гелена.
— Нормально, — сказал Савватий. — Колени не мои. И руки не мои. А так нормально.
Она налила ему чаю из термоса. Он отпил, не открывая глаз, обжёгся и сказал «ух».
— Сава, — сказала Гелена. — Ты лез сорок минут, чтобы посидеть с закрытыми глазами?
— Подожди, — сказал Савватий. — Я сначала хочу проверить.
— Что проверить?
— Себя.
Он развернулся, медленно, держась за её колено, лицом к большому окну. Посидел ещё. Потом открыл глаза.
Гелена ждала чего угодно. Что он побелеет. Что зажмурится обратно. Что скажет «всё, вниз».
Савватий посмотрел в окно. Долго, секунд двадцать. Потом поднял руку и показал пальцем.
— Хлебозавод, — сказал он. — Труба с белым дымом. Правее элеватор, за ним лес, за лесом аэропорт, там сейчас самолёт сел. Мост. Слева, ты говорила, мост слева, и он слева. Зелёная крыша школы. Это не мох, это краска, ты была права, просто старая.
Он вёл пальцем по стеклу, от одной крыши к другой, и называл их раньше, чем Гелена успевала открыть рот.
— Девятиэтажка, женщина на балконе. Машет. Это она зарядку делает или нам?
— Зарядку, — сказала Гелена.
— Ворона. Вон, на стреле, на самом конце. Наглая. — Савватий прищурился. — А где голубятня?
— Какая голубятня?
— На Кирпичной. Ты в девяносто восьмом рассказывала. Голубятня синяя, и дед в ушанке гоняет голубей шестом.
Гелена смотрела на него, раскрыв рот.
— Голубятню снесли в десятом году, — сказала она наконец.
— А мне не сказала! — возмутился Савватий. — Шестнадцать лет я думал, что она там стоит.
И тут Гелена засмеялась так, что прораб снизу крикнул в люк, всё ли в порядке. Она смеялась, вытирая глаза перчаткой, а Савватий сидел на полу кабины, в каске на два размера больше, и с важным видом сверял её город со своим. Он ни разу его не видел и знал наизусть, лучше неё: она каждое утро просто работала, а он каждый вечер раскладывал по полочкам всё, что она приносила сверху.
— Столько лет ты меня звала посмотреть, — сказал Савватий. — А я, оказывается, всё это время смотрел.
Потом он расстегнул сумку, которую всю дорогу нёс прораб. В сумке лежал новый альбом. Тёмно-зелёный коленкор, на корешке золотом тиснённый год. Савватий переплёл его заранее, в сентябре, и все листы в нём были чистые, кроме первого. На первом листе, в рамке из тонкой золотой линейки, было вытиснено: «Сверху».
А под альбомом лежал фотоаппарат. Старый плёночный «Зенит», которым тридцать два года назад снимали их свадьбу.
— Повернись к окну, — сказал Савватий. — Боком. Чтобы и ты, и город.
— Сава, у тебя руки трясутся.
— У меня руки переплётчика, — сказал Савватий. — Они не трясутся. Они волнуются.
Он сделал двенадцать кадров. Прораб в это время уже дважды напомнил по рации, что бетоновоз стоит у ворот и бригада курит третью сигарету.
Спускались почти час, потому что вниз страшнее, чем вверх. Савватий смотрел строго на свои ботинки и считал тетради в обратном порядке. На последней площадке прораб сказал ему: «Хохряков, если вы надумаете менять профессию, у меня стропальщиков не хватает». Савватий ответил, что подумает, но только если стропалить надо будет книги.
Плёнку проявили через неделю. Из двенадцати кадров получился один. Гелена на нём вышла смеющаяся, немного размытая, в углу кадра торчал большой палец Савватия, похожий на розовое облако. Зато за её плечом, совершенно случайно резко, вышли река в дымке, мост, зелёная крыша школы и труба хлебозавода с белым дымом.
Этот кадр Савватий вклеил в альбом «Сверху» на первую страницу, под тиснёную рамку. Остальные страницы пока пустые. Гелена теперь учит курсантов на тренажёре в учебном центре и по вечерам рассказывает про них, а Савватий слушает и переспрашивает. Прораб на днях позвонил и попросил напечатать ему этот снимок, «только без пальца». Савватий сказал, что без пальца не бывает, палец авторский.
Колесо обозрения в парке на зиму закрыли. Савватий уже узнал, что запустят его в мае, и отметил день в календаре. Кабинки там те же, только перекрашены. Гелена сядет напротив, Савватий у окна.
С открытыми глазами. Рассказывать будет он.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
