Первой гул услышала уборщица Нина. В среду утром она мыла пол в кладовке за сценой и решила, что в стене гудит проводка.
Кладовку в клубе Малых Ключей никто не любил. Узкая комната без окна, обшитая по кирпичу старой вагонкой, пахла пылью, нафталином и мышами. Там висели костюмы ансамбля на плечиках, стояли две складные ширмы, мешок с новогодней мишурой и фанерный самовар, который двадцать лет выносили на сцену в каждом спектакле. Нина выключила свет. Гул не стих. Она приложила ладонь к вагонке у самого потолка, и доска под рукой едва заметно дрожала, как бок у холодильника.
— Виктор Палыч, — позвала она в коридор. — У нас стена живая.
Завхоз клуба Виктор Павлович Сёмин пришёл с отвёрткой и индикатором. Шестьдесят три года, из них девятнадцать при клубе. Он знал в этом здании каждую трубу и каждый выключатель. Индикатор молчал. Виктор Палыч постоял, послушал, потом вышел на улицу и задрал голову.
С улицы всё стало понятно сразу.
Клуб построили в шестьдесят седьмом, из красного кирпича, с белым карнизом и широким крыльцом, на котором по праздникам ставили сцену. Под карнизом с задней стороны, как раз над кладовкой, лет пять назад выпал кирпич. Дыру всё собирались заделать и всё откладывали. Теперь в этой дыре кипела жизнь. Пчёлы садились на край, пробегали пару сантиметров и ныряли в темноту, а навстречу им вылетали другие. Над дырой висело живое облачко, и в утреннем солнце оно отливало золотом.
— Ну здравствуйте, — сказал Виктор Палыч, медленно отступая к забору. — Нашли время.
Время действительно было хуже некуда. В субботу, через три дня, Малые Ключи отмечали День села. Праздник всегда устраивали в последнюю субботу июня, и всегда здесь, у клуба. На крыльце собирали сцену, перед ним ставили скамейки из школы, по краю площади раскидывали палатки с шашлыком, мёдом и сахарной ватой. Приезжал хор из райцентра, выступали свои «Ключики», дети читали стихи, потом награждали лучшие подворья, потом танцевали до темноты. Собиралось человек триста, а в хороший год и больше, потому что приезжали дачники и родня из города.
Скамейки для зрителей по плану стояли в двадцати метрах от этой самой дыры.
Виктор Палыч вернулся в клуб, сел в своей каморке под лестницей и открыл на телефоне поиск. Через десять минут он уже разговаривал с фирмой из райцентра, которая травила тараканов, клопов, крыс и, как выяснилось, ос с пчёлами тоже.
— Пчёлы в стене? — переспросил бодрый мужской голос. — Это к нам. Приедем, обработаем через щель, к обеду всё успокоится. Потом дыру заделаете, и все дела.
— А побыстрее никак? — спросил Виктор Палыч. — У меня праздник в субботу.
— Раньше пятницы не получится, все бригады расписаны. В пятницу в семь утра можем. Шесть с половиной тысяч, с выездом.
Для клуба это были ощутимые деньги. Виктор Палыч вздохнул и записал время на листке, приколотом к стене кнопкой.
Заведующая клубом Галина Сергеевна узнала обо всём через час. Она пришла, посмотрела на дыру снизу, прикрыв глаза ладонью, и спросила только одно:
— Витя, а до субботы точно выветрится?
— Говорят, к обеду пятницы тишина будет, — ответил Виктор Палыч. — А в субботу я там сам всё проверю.
— Ну смотри. Ты за это отвечаешь.
Он и так знал, что отвечает он. Кто же ещё.
Даша Лапшина узнала про пчёл в четверг, в десять утра, на репетиции.
Ей было пятнадцать. Жила она в райцентре, в девятиэтажке у автостанции, но каждое лето, сколько себя помнила, проводила у деда в Малых Ключах. А деда в селе знали все. Мирон Акимович Лапшин держал пчёл больше пятидесяти лет. Двенадцать ульев стояли у него за огородом ровными рядами, выкрашенные в разные цвета, чтобы пчела не путала свой дом с чужим. С шести лет Даша ходила за дедом по пасеке с дымарём, а с десяти уже сама открывала ульи, пока он стоял рядом и говорил, что делать.
На репетиции «Ключиков» было шумно. Руководительница ансамбля гоняла девочек по третьему куплету, мальчишки на задних рядах толкались. Нина, протирая подоконник, сказала вполголоса кому-то из мам:
— Завтра в семь травить приедут. Весь угол гудит, прямо над костюмами.
— Кого травить? — обернулась Даша.
— Пчёл. В стене у нас поселились. Виктор Палыч вызвал людей из района.
Даша допела куплет. Потом отпросилась в туалет, вышла на задний двор и встала под карнизом.
Она смотрела на дыру минуты три. Потом достала телефон и сфотографировала облачко над кирпичами. Пчёлы летали спокойно, без суеты, с той деловитой ровностью, которую дед называл «рабочим лётом». На лапках у многих висели жёлтые шарики обножки. Значит, они уже не просто сидят. Они строят соты и кормят.
Дед сидел на лавке у крыльца и чистил рамки. Прошлой осенью ему поменяли сустав в колене, и теперь по пасеке он ходил с палкой, медленно, а на лестницу не поднимался совсем. Даша показала ему фотографию. Мирон Акимович долго смотрел, отодвинув телефон на вытянутую руку, потом снял очки и протёр их краем рубашки.
— Рой, — сказал он. — Хороший. Крупный. Дней пять как сели, не больше.
— Их завтра в семь травить будут, — сказала Даша. — Виктор Палыч уже вызвал.
Дед ничего не ответил. Положил рамку на колени и посмотрел куда-то поверх забора.
— Англичане так говорят, — сказал он наконец. — Рой в мае стоит воза сена. Рой в июне стоит серебряной ложки. А рой в июле не стоит и мухи. Это я ещё в молодости в книжке вычитал, у меня от отца была, дореволюционная.
— Сейчас июнь, — сказала Даша.
— Вот и я про то. Серебряная ложка в стене сидит. А её травить.
— Их можно снять? — спросила Даша.
Мирон Акимович усмехнулся.
— Снять всё можно. Только из стены это не из дупла и не с ветки. Их надо вскрывать изнутри, соты вырезать, подвязывать в рамки, матку найти. Работы на ночь. Я бы сам, да я на лестницу теперь не ходок.
Даша посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Говорить ничего не пришлось.
В клуб они пришли вдвоём в три часа дня. Дед шёл медленно, опираясь на палку, Даша несла под мышкой старый дедов дымарь, завёрнутый в газету, будто это доказательство.
Виктор Павлович как раз проверял удлинители для сцены. Увидел Лапшиных, выпрямился и сразу всё понял по дымарю.
— Мирон Акимыч, — сказал он, не дав деду раскрыть рта. — Даже не начинай.
— А я ещё и не начал, — спокойно ответил дед.
— Вот и не надо. У меня в субботу триста человек под этой стеной. Дети. Хор из района. У Светланы из бухгалтерии аллергия на укусы, её в позапрошлом году в скорую увозили, ты сам помнишь. Мне что, скамейки в огород к тебе переносить?
— Никто не спорит, что их надо убрать, — сказал дед. — Вопрос, как убрать.
— Как положено, так и убрать. Люди приедут, обработают, дыру заделаем.
— А соты? — вдруг спросила Даша.
Виктор Павлович повернулся к ней.
— Что соты?
— Если их потравить, соты с мёдом и расплодом так и останутся в стене. Они начнут гнить. Мёд потечёт по кирпичу внутрь, в кладовку, прямо на костюмы. И запах пойдёт. На него потом осы прилетят и мыши. Дед говорил, в Сосновке так в школе было. Полгода воняло.
— Было, — подтвердил Мирон Акимович. — В двенадцатом году. Потом всё равно стену вскрывали.
Виктор Павлович помолчал. Про Сосновку он, судя по лицу, слышал.
— А ты что предлагаешь? — спросил он, глядя на деда, а не на Дашу.
— Вскрыть вагонку в кладовке, — сказала Даша. — Изнутри. Аккуратно, по доскам. Вырезать соты, подвязать в рамки, переселить всю семью в улей и увезти к нам на пасеку. Потом доски поставить обратно, а дыру снаружи заделать.
— Кто вскрывать будет? Ты? — не поверил Виктор Павлович.
— Я, — сказала Даша.
— А дед? — спросил завхоз.
— А дед будет сидеть на стуле и говорить мне, что делать, — сказала Даша.
Мирон Акимович кашлянул, чтобы не рассмеяться.
Виктор Павлович снял кепку, провёл ладонью по лысине и надел кепку обратно. Так он делал всегда, когда не знал, что ответить, и в клубе про эту привычку знали все.
— Галина Сергеевна! — крикнул он в сторону зала.
Заведующая вышла, выслушала всех по очереди и встала ровно посередине.
— Я в пчёлах ничего не понимаю, — сказала она. — Витя, решай сам. Только если в субботу хоть одного ребёнка ужалят, отвечать будешь ты, а не Мирон Акимович.
Это было честно, и Виктор Павлович это понимал.
К вечеру о пчёлах в стене знало всё село. В магазине у Тамары мнения разделились почти поровну. Одни говорили, что Лапшин дело знает и нечего деньги на отраву тратить. Другие говорили, что пятнадцатилетней девчонке под потолок с пчёлами лезть нечего, а если что случится, кто виноват будет. Тётя Люба с почты сказала, что пчёлы просто так в дом не селятся и это к прибавлению. Ей никто не поверил, но всем понравилось.
В половине девятого вечера Даша стояла у задней стены клуба с дымарём, лёгкой сеткой на лице и в дедовой брезентовой куртке с рукавами до кончиков пальцев. Рядом на табуретке стоял пустой деревянный ящик-роевня, пахнущий воском и прополисом. Дед сидел на складном стуле, положив палку поперёк колен. Солнце садилось за школу, лётные пчёлы тянулись домой, и облачко над дырой становилось гуще и ниже.
Виктор Павлович стоял у угла клуба с телефоном в руке. Днём он так и не сказал ни да, ни нет. Ушёл домой обедать и вернулся только сейчас. На экране у него был открыт номер фирмы из райцентра.
— Им до девяти можно звонить, — сказал он, ни на кого не глядя. — Отменить или подтвердить. После девяти я их уже не поймаю, и в семь утра они будут здесь.
Даша опустила дымарь.
— Виктор Палыч, — сказала она. — Дайте нам одну ночь.
Он посмотрел на неё. На деда. На стену, которая гудела под карнизом ровно и низко, как трансформаторная будка.
И нажал на вызов.
Гудки шли долго. Потом ответил тот же бодрый голос.
— Сёмин, Малые Ключи, — сказал Виктор Павлович. — Насчёт пчёл на завтра. Да. Подтверждаю. В семь.
Даша почувствовала, как у неё холодеют пальцы в брезентовых рукавах. Дед на стуле не шелохнулся.
Виктор Павлович убрал телефон в нагрудный карман и застегнул его на пуговицу.
— Вот так, — сказал он, повернувшись к Лапшиным. — В семь они приедут. Это я отменять не буду, мне в субботу людей сажать. А до семи у вас ночь. Если к семи в стене будет пусто, я им заплачу за выезд и отправлю обратно. Если не будет, пусть работают. Честно?
— Честно, — ответил Мирон Акимович раньше, чем Даша успела что-то сказать.
— И ещё, — добавил завхоз. — Проводку в кладовке я вам ковырять одним не дам. Там над потолком кабель на сцену идёт. Я тут побуду.
Он сказал это сердито, будто его заставили. Даша потом вспоминала, что именно в эту минуту поняла: ночь будет не такой, как она думала.
Солнце ушло за школу в девятом часу. Последние пчёлы садились на край дыры уже в сумерках, тяжело, с разбегу, и ныряли внутрь. Мирон Акимович сидел, задрав голову, и слушал. Когда гул под карнизом стал ровным и сплошным, без отдельных голосов, он сказал:
— Все дома. Можно.
В кладовку они перенесли всё, что Даша днём притащила на тележке: пустой улей-лежак с восемью рамками, ведро с тёплой водой, два кухонных ножа, моток шпагата, резинки для денег, мягкую щётку, гусиное перо, миску, тазик и дымарь. Костюмы «Ключиков» Виктор Павлович сам вынес в зал на вешалке. Кладовка стала голой и маленькой, и гул в ней теперь слышался отовсюду.
Свет Даша включать не стала. Дед велел взять фонарь с красным стеклом.
— Красный они плохо видят, — объяснил он Виктору Павловичу, который смотрел на фонарь с подозрением. — Для них это почти темнота. На белый полетят все разом, прямо тебе в лицо.
Фонарь держал завхоз. Больше было некому.
Даша встала на стремянку и начала снимать вагонку. Доски были старые, покрашенные раз пять, гвозди в них сидели ржавые и глубоко. Виктор Павлович без лишних слов подал ей гвоздодёр и показал, как подсовывать его, чтобы доска не треснула по пазу. Первая доска отошла с сухим скрипом. За ней была темнота, запах тёплого воска и мёда, такой густой, что его хотелось потрогать.
Вторая доска открыла соты.
Они висели в узкой щели между кирпичом и обшивкой, шесть белых восковых языков, прилепленных к верхней балке. Самый большой был длиной с Дашину руку от локтя до кончиков пальцев. Новые соты всегда белые, почти прозрачные, и в красном свете они казались розовыми, как пастила. Всё это покрывали пчёлы. Живой шевелящийся слой в три пальца толщиной, из которого поднимался ровный горячий гул.
Виктор Павлович сглотнул и чуть отвёл фонарь.
— Не дёргай свет, Витя, — сказал из дверного проёма дед. Стул ему поставили на пороге, чтобы он видел всё. — Держи ровно. Даша, дыму два раза. Не в лицо им, сбоку. Пусть мёду наберутся.
Даша качнула мехи. Сизый дым от гнилушек поплыл в щель, и гул изменился, стал ниже и тише. Пчёлы полезли в ячейки, опустили головы в мёд.
— Теперь нож в воду, — сказал дед. — Горячий нож воск режет как масло. И режь сверху, у балки, а снизу держи ладонью. Не бойся. Ладонь они не тронут, если сама не будешь хватать.
Первый сот Даша срезала минут пять. Руки в перчатках были неловкие, пот тёк по вискам под сеткой, и она всё время боялась, что сот оторвётся и упадёт. Он не упал. Она положила его на ладонь, пчёлы продолжали спокойно ходить по нему, и она аккуратно спустилась со стремянки.
— Покажи, — сказал дед.
Даша поднесла сот к порогу. Виктор Павлович посветил. В нижних ячейках лежали крошечные белые запятые, а в середине ячейки были запечатаны светло-коричневыми крышечками.
— Расплод, — сказал Мирон Акимович почти нежно. — Червят уже. Значит, матка есть и работает. Подвязывай в рамку.
Подвязывать соты Даша научилась ещё в двенадцать, на дедовой пасеке, но тогда рядом никто не держал фонарь и не дышал ей в затылок. Она клала пустую рамку на крышку улья, вставляла в неё сот так, чтобы он встал ровно, как рос, и перехватывала крест-накрест шпагатом. Через неделю-другую пчёлы сами приклеят воск к деревяшке, а шпагат перегрызут и вынесут. Виктор Павлович смотрел на это молча, и только один раз спросил:
— И они там согласятся жить? В чужой коробке?
— Если матка будет с ними, согласятся, — ответила Даша, не поднимая головы. — Им всё равно, где дом. Им важно, где она.
К полуночи в улье стояли четыре рамки с сотами. К часу ночи шесть. Даша сметала гусиным пером пчёл со стен щели в миску и осторожно вытряхивала их в улей, как крупу. Они ползли вниз по рамкам, к расплоду, и гул в кладовке понемногу перемещался из стены в деревянный ящик.
Около часу завхоза ужалили. Пчела заползла ему под манжету и цапнула в запястье. Виктор Павлович дёрнулся, фонарь метнулся по потолку, но он удержал его и не сказал ни одного слова из тех, что Даша от него ждала.
— Не хватайте, — быстро сказала она, спрыгнув со стремянки. — Жало не выдавливают, его соскребают.
Она ногтем, одним движением, смахнула с его запястья крошечную чёрную занозу.
— Ну, — сказал Виктор Павлович, разглядывая красное пятнышко. — Боевое крещение.
— Витя, это тебе от радикулита, — сказал с порога дед. — Бесплатно.
Завхоз хмыкнул, и впервые за вечер Даша увидела, как он улыбается.
А потом всё встало.
Соты были в улье, основная масса пчёл тоже. Но матку никто так и не увидел. Даша трижды перебрала все рамки при красном свете, щурясь до рези в глазах. Длинную, с узким брюшком, её обычно легко отличить от рабочих пчёл, но в тёмной кашице тел она могла сидеть где угодно. А в опустевшей щели под балкой пчёлы снова сбивались в плотный ком, размером с два кулака. Они возвращались туда, где пахло их прежним домом.
— Может, она там, в этом клубке? — спросила Даша. Голос у неё дрогнул.
— Может, там, — спокойно ответил дед. — А может, и в улье. Ночью её не найдёшь, глаза сломаешь. Ставь улей летком прямо к щели, вплотную. И отходи. Пусть сами разберутся.
— А если не разберутся?
— Тогда в семь приедут люди из района, — сказал Виктор Павлович. Без злости, просто как факт. Он посмотрел на часы. — Сейчас два двадцать.
Они вышли на крыльцо. Ночь была тёплая, пахла скошенной травой и сиренью, которая в этом году отцвела поздно. Дед задремал на стуле, привалившись к стене, с палкой между колен. Виктор Павлович сходил домой и принёс термос чая и бутерброды с салом. Ели молча, сидя на ступеньках.
— У меня отец тоже пчёл держал, — вдруг сказал завхоз. — Три улья. Я пацаном их боялся до смерти. Он смеялся.
— А потом? — спросила Даша.
— А потом отец в город переехал, ульи продали. Я и забыл. — Виктор Павлович повертел в руках крышку от термоса. — А сегодня запах этот почуял, и как будто опять восемь лет.
Больше он про это не говорил.
В начале пятого небо над школой посерело. Мирон Акимович проснулся сам, как просыпался на пасеке всю жизнь, и первым делом прислушался.
— Даша, — сказал он. — Иди глянь на леток. Только тихо.
Она зашла в кладовку с фонарём. Сначала ничего не поняла. Потом присмотрелась.
На прилётной доске улья, у самого входа, стояли рядами пчёлы. Десятки. Они задрали брюшки кверху и часто-часто трещали крыльями, развернувшись головой к летку. По краю щели в стене на них медленно стекал тот самый ком, пчела за пчелой, ручейком, прямо в улей.
— Деда! — шёпотом крикнула Даша. — Они стоят и крыльями машут! Все головой к летку!
— Зовут, — сказал Мирон Акимович, и Даша услышала, что он улыбается. — Своих зовут. Это они показывают: матка здесь, идите домой. Она в улье, Даша. Всё.
Виктор Павлович стоял за её спиной в дверях и смотрел на живой ручеёк так, будто видел кино.
К шести часам щель в стене опустела. На балке остались только светлые следы воска, прилипшие к дереву. Даша закрыла леток поролоном, и они вдвоём с завхозом вынесли улей на улицу и поставили в багажник его «Нивы». Для тех немногих пчёл, что всё ещё кружили под карнизом, дед велел повесить у дыры маленький ящик с кусочком старого сота. К вечеру отставшие соберутся туда сами, их можно будет забрать.
Белый фургон из райцентра подъехал в семь ноль три. Из него вышел парень лет двадцати пяти в комбинезоне, с баллоном на плече и маской на лбу.
— Пчёлы где? — спросил он.
Виктор Павлович провёл его в кладовку и показал пустую щель, пахнущую мёдом.
— Были тут, — сказал завхоз. — Ночью переехали.
Парень посветил фонариком, заглянул, потрогал балку, на которой остался воск.
— Живыми сняли? — спросил он. — Это правильно. Мы-то сами пчёл не любим трогать, с ними одна морока. Заплатите за выезд полторы тысячи, и я поехал.
Виктор Павлович заплатил и проводил фургон до поворота.
Дыру под карнизом он заделал в тот же день сам, с сеткой и раствором. Даша прибила вагонку на место, а костюмы «Ключиков» вернулись в кладовку. Они ещё неделю чуть-чуть пахли воском.
В субботу у клуба собралось почти четыреста человек. Светлана из бухгалтерии сидела во втором ряду, в двадцати метрах от заделанной дыры. Никого не ужалили. Даша пела в «Ключиках» третий куплет и видела со сцены деда на краю скамейки и Виктора Павловича в пиджаке у колонок.
После награждения подворий завхоз подошёл к Мирону Акимовичу.
— Акимыч, — сказал он, глядя в сторону. — Ты сколько за рамки с вощиной берёшь? Мне бы на один улей. Весной.
— Приходи, — ответил дед. — Даша покажет, с чего начинать.
Новую семью дед назвал Клубной, а улей выкрасил в кирпично-красный. К августу она отстроилась так, что дала первую рамку мёда. Трёхлитровую банку Даша отнесла в клуб перед отъездом в город. Виктор Павлович поставил её у себя в каморке под лестницей, рядом с отвёртками. Каждому, кто заходит к нему выпить чаю, он кладёт в блюдце ложку и говорит:
— Попробуй. Это наши. Из стены.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
