На аэродроме у Сосновки первый взлёт каждого утра начинался с вопроса, которого нет ни в одном лётном наставлении.
Синий Як-52 выруливал к восточному краю полосы, разворачивался носом на запад и замирал, подрагивая винтом. В наушниках щёлкало, и со стартового пункта раздавался голос руководителя полётов:
— Двадцать первый, ветер двести семьдесят, три метра. Ведомый на месте?
Герман Львович не торопясь поворачивал голову влево, к траве у кромки.
— Вижу уши, — отвечал он. — На месте.
— Взлёт разрешаю, — говорил руководитель полётов, и было слышно, что он улыбается.
Ведомым на аэродроме звали зайца.
Аэродром был маленький: два самолёта, ангар из рифлёного железа, домик на полозьях для стартового пункта и полосатый «колдун» на мачте. Грунтовая полоса в восемьсот метров тянулась между ржаным полем и березняком. С запада её подпирала речка в ивняке, с востока подходила грунтовка на райцентр. Аэроклуб держался на двух учебных Як-52, синем и красном, и на людях, которые приезжали сюда на рассвете, хотя могли бы спокойно спать.
Самым ранним из них был Герман Львович.
Ему шёл шестьдесят восьмой год. После лётного училища в Бугуруслане он приехал в Сосновку молодым инструктором в восемьдесят третьем, рассчитывал на пару сезонов и остался на сорок с лишним. По подсчётам механика Яши, выпустил в небо больше четырёхсот курсантов. Сам Герман Львович не считал. Говорил, что считать надо не выпущенных, а вернувшихся, и что у него вернулись все.
Каждое утро, задолго до первого вылета, он брал в ангаре старую лыжную палку с алюминиевым кольцом на конце и шёл пешком по полосе. От одного края до другого и обратно, без малого два километра. Притаптывал свежие кротовины, выковыривал палкой камни, которые вылезали из дёрна после дождя, смотрел, не промыло ли где колею. На грунтовой полосе любая ямка под колесом может стоить сломанной стойки шасси, а сломанная стойка на разбеге стоит куда дороже.
Курсанты эту привычку знали и над ней посмеивались. Есть же трактор, есть волокуша, есть, в конце концов, молодые ноги. Герман Львович отвечал, что трактор кротовину не видит, а молодые ноги в пять утра спят.
В мае, в первую неделю сезона, у восточного торца полосы из-под его сапога выпрыгнул заяц.
Выпрыгнул почти беззвучно, только трава шикнула. Отскочил метров на пять, сел и обернулся. Крупный, килограммов на пять, рыжевато-бурый, с тёмной рябью по спине, будто прошлогодняя трава под инеем. Уши длиннее головы, а кончики чёрные, словно их обмакнули в тушь. Глаз большой, выпуклый, янтарный. Русак. Беляк в мае уже серый и мельче, и уши у него короче, а этот был в полном степном наряде и сидел так, будто это Герман Львович пришёл к нему на полосу, а не наоборот.
— Извини, сосед, — сказал ему Герман Львович. — Не заметил.
И обошёл это место по дуге.
На следующее утро заяц лежал там же, в неглубокой ямке у самой кромки, прижав уши к спине. Выскакивать не стал. Только следил за сапогами одним глазом, не мигая. Герман Львович опять обошёл. Через неделю он уже знал, где лёжка, и заранее сворачивал на два шага в сторону, а заяц лежал и не шевелился, как бурая кочка с глазом.
Первым каждое утро на аэродроме поднимается самый опытный лётчик. Смотрит, какая на высоте облачность, есть ли болтанка, как далеко видно. Называется это разведкой погоды, и в Сосновке её сорок лет подряд летал Герман Львович. Иногда он сажал в переднюю кабину свою курсантку Киру. Пусть привыкает к утреннему небу, говорил он, утреннее небо самое честное.
В то утро в конце мая Кира сидела впереди. Сжатый воздух зашипел в цилиндрах, винт дёрнулся, мотор чихнул сизым дымом и забасил ровно, на все девять цилиндров. Пахло горячим маслом и мокрой травой. Як тронулся и пошёл на разбег.
Метров через пятьдесят Кира закричала в переговорное так, что у Германа Львовича зазвенело в шлемофоне:
— Заяц! Герман Львович, слева заяц!
Он и сам уже видел. По траве, метрах в пятнадцати от левого крыла, шёл заяц. Не шарахался в сторону, как шарахаются от машины на дороге, а шёл параллельно, вровень с концом крыла, длинными стелющимися прыжками. Уши лежали на спине. Задние ноги выбрасывались вперёд дальше передних, и каждый прыжок выходил метра в три. Сто метров они шли рядом, крыло и заяц. Потом стрелка перевалила за семьдесят, зверь начал отставать, а на ста десяти Як оторвался от земли.
Кира обернулась через плечо, насколько пускали ремни. Внизу, на краю ржи, сидел столбиком маленький рыжий зверь и смотрел им вслед.
— Строй держит, — сказал Герман Львович в переговорное. — Ведомый.
Так его и стали звать.
Через неделю про Ведомого знал весь аэроклуб.
Бегал он не каждый день, но часто. И только с первым вылетом. Днём, когда над полем по очереди крутили круги курсанты, зайца не было ни видно, ни слышно: лежал где-то в своей ямке и пережидал шум. Механик Яша, грузный, неторопливый, с руками, которые не отмывались от масла даже после бани, завёл в ангаре школьную тетрадку в клетку и стал записывать. Число, время, бежал или не бежал, сколько метров. К июлю записей набралось сорок с чем-то, и Яша вывел среднее: сто двенадцать метров.
— Зайцу кто за это платит? — спросил как-то начальник аэроклуба, заглянув в тетрадку.
— Никто, — ответил Яша. — Он за идею.
Руководитель полётов сначала спрашивал про Ведомого по радио в шутку, потом привык и стал спрашивать всерьёз. Курсанты приезжали к пяти утра, хотя их полёты начинались в восемь, и стояли у стартового пункта с кружками, глядя на восточный край. А потом кто-то пустил примету: кого Ведомый проводил, тот на посадке козла не даст.
Козлом на аэродроме зовут прыжок на посадке. Самолёт касается земли раньше времени, на лишней скорости, отскакивает обратно в воздух и садится ещё раз, а то и два, подпрыгивая, как коза через плетень. Козлят все курсанты, и у всех это со временем проходит.
У Киры не проходило.
Ей было девятнадцать. Работала она кассиром в строительном магазине в райцентре, два дня через два, а в свободные дни ездила на аэродром на велосипеде. Двенадцать километров по грунтовке, выезжать в четыре утра. Час налёта на Як-52 стоил больше половины её зарплаты, и платила Кира сама, ни у кого не прося. Мать про аэродром знала, но считала, что дочь копит на машину.
Летала Кира хорошо. Взлетала чисто, круг держала будто по натянутой нитке, развороты делала так, что Герман Львович в задней кабине молчал, а молчание было у него высшей оценкой. Но на посадке, в последние три метра над землёй, у неё что-то ломалось. Рука на ручке деревенела, самолёт касался полосы раньше, чем надо, и подпрыгивал. Раз. Другой.
— Ты землю не жди, — говорил ей Герман Львович после полёта, когда они шли от стоянки к ангару. — Ты на неё смотри. Вдаль смотри, на конец полосы, а не под колесо.
— Я смотрю вдаль, — отвечала Кира.
— Под колесо ты смотришь. Мне сзади видно, как у тебя шлем книзу клонится.
Ведомый с ней ни разу не бежал. Её полёты по кругу были днём, когда заяц спал, а на утренней разведке погоды она сидела пассажиркой. По аэродромным приметам это не считалось.
Про то, что сезон у него последний, Герман Львович сказал в июне, коротко, за чаем в ангаре. Жена его, Зоя Сергеевна, сорок с лишним лет ждала его с полётов и сорок с лишним лет летом видела мужа только по вечерам, загорелого и пахнущего бензином. Дочь звала родителей в город, поближе к внукам, и уже присмотрела им квартиру в соседнем подъезде. Герман Львович пообещал жене: этот сезон, и всё.
— Кира у меня последняя, — сказал он, разливая из термоса чай с чабрецом. — Выпущу её и сдам палку.
Яша хмыкнул, но спорить не стал. Спорить со Львовичем было так же бесполезно, как с «колдуном».
В начале августа над областью встал антициклон. Жара, ни облачка, а ветер, который всё лето дул с запада, развернулся и потянул с востока. Взлетать полагается против ветра, поэтому старт перенесли на противоположный край. Домик стартового пункта перетащили трактором к речке, посадочное «Т» из белых полотнищ перестелили у западного торца. Теперь самолёты разбегались с запада на восток и проходили над старым стартом уже в воздухе, на высоте пятиэтажки.
Как раз на эти дни Герман Львович уехал в город. Дочь нашла квартиру, надо было смотреть, подписывать, таскать коробки. Утреннюю разведку погоды летал второй инструктор, молодой, из бывших курсантов. Полосу перед полётами гоняли трактором с волокушей, пешком по ней больше никто не ходил.
И Ведомый пропал.
Его не было ни на взлётах, ни на посадках, ни у кромки, ни на краю ржи. Неделю. Потом вторую. Рожь тем временем убрали, поле за полосой стало бледно-жёлтой стернёй, по которой ходили грачи. Яша в тетрадке ставил прочерки, один под другим, и к концу второй недели их набралось шестнадцать.
— Ушёл, — сказал он, закрывая тетрадку. — Рожь убрали, вот и ушёл. Зайцу что, у него ноги длинные.
Кира ничего не ответила. Во вторник ей назначили первый самостоятельный вылет. На четверг.
В среду вечером, когда Кира уже легла, позвонил Герман Львович. В трубке гудела трасса, он ехал из города.
— Прогноз смотрела? — спросил он вместо «здравствуй». — Ночью фронт пройдёт, ветер к утру вернётся на запад. Старт перенесут обратно, на восточный край. А там две недели ногами никто не ходил. Знаешь, что кроты за две недели делают?
— Знаю, — сказала Кира.
— Я к половине шестого доеду. Палка в ангаре, за дверью слева. Пройдёшь восточную половину. Сама.
И отключился, не дожидаясь ответа.
Кира выехала в четыре. Ночью действительно прошёл дождь, грунтовка раскисла, под колёсами чавкало, в лужах на обочинах дрожало бледное небо. Когда она подкатила к ангару, «колдун» на мачте висел мокрый и тяжёлый, а потом шевельнулся, надулся и лёг хвостом на восток. Ветер был с запада. Герман Львович, как всегда, оказался прав.
Палка стояла за дверью, где он сказал. Лёгкая, гладкая, с вытертой до блеска ручкой. Кира взвесила её в руке и пошла.
С середины полосы до восточного торца четыреста метров, и за эти четыреста метров она нашла семь свежих кротовин. Притаптывала каждую, как учили: сначала палкой разбить верх, потом подошвой, крест-накрест. Кроссовки промокли от росы через минуту. Солнце вставало прямо перед ней, над дорогой на райцентр, большое и рыжее, и Кира шла на него, щурясь, и думала не про кротов. Думала про четверг. Про пустую заднюю кабину. Про последние три метра над землёй.
До конца полосы оставалось шагов тридцать, когда она увидела кочку.
Кочка лежала в метре от кромки, там, где скошенная трава аэродрома переходила в стерню. Бурая, приплюснутая, с прижатыми к спине ушами. И с глазом. Глаз был открыт, янтарный, и смотрел на Киру так спокойно, будто никаких шестнадцати дней не было.
Кира остановилась.
Ямку она узнала. Её показывал Герман Львович ещё в мае: у второго флажка-ограничителя, в двух шагах от того места, где Як начинает разбег. Ведомый лежал ровно там, где лежал всё лето.
— Извини, сосед, — шёпотом сказала Кира и обошла его по дуге, на два шага в сторону, как обходил инструктор.
Заяц подождал, пока она пройдёт. Потом поднялся, неторопливо выпрямился на задних лапах и сел столбиком на краю стерни. Солнце било ему в спину, и уши светились насквозь, розовые, с чёрными кончиками.
Кира стояла и считала в уме, как считают на экзамене по аэродинамике. Ветер развернулся. Старт ушёл на тот край. Самолёты две недели проходили над этой ямкой уже в воздухе, высоко и с рёвом, и бежать рядом с ними было не с кем. Ногами сюда никто не ходил. Трактор с волокушей проезжал мимо, и заяц лежал, прижав уши, как лежал всегда.
Он никуда не уходил. Это аэроклуб от него ушёл.
Без четверти шесть по грунтовке прошуршала машина, хлопнула дверца, и через стерню, не по полосе, напрямую, к ней зашагал Герман Львович. Небритый, в мятой рубашке, с дороги. Не дойдя метров десяти, он увидел столбик на краю поля и остановился.
— Ну конечно, — сказал Герман Львович и тихо засмеялся. — Мы ветер слушаем, а он землю. Ветер развернулся, мы на тот край ушли. А ему-то зачем уходить? Тут его дом.
— Яша шестнадцать прочерков поставил, — сказала Кира.
— Яша пусть исправляет.
Он постоял, глядя на зайца. Заяц глядел на него. Потом Герман Львович сказал, не оборачиваясь:
— В восемьдесят третьем, в первое моё утро здесь, у этого самого торца из-под ног выскочил русак. Я тогда чуть палку не выронил. С тех пор они тут всегда. Трава короткая, всё видно, собак нет, по ночам тихо. Самое заячье место. Сколько их было за сорок лет, не знаю. Заяц, Кира, долго не живёт, года четыре, пять. Этот, может, внук того, первого. Или правнук. Я их не считал. Я полосу смотрел.
— А почему он бежит только с вами?
— Не со мной, — покачал головой Герман Львович. — С первым вылетом. Утром они на ногах, кормятся. Мотор заревел, он и пошёл. А днём лежит, хоть ты над ним пляши. Первый вылет у нас сорок лет мой, вот все и решили, что это заяц Германа Львовича. А он не мой. Он утренний.
Кира помолчала.
— А если сегодня он не побежит? — спросила она. — Со мной.
— Значит, не побежит, — ответил Герман Львович. — А ты всё равно полетишь.
К шести на аэродроме уже гудел трактор: тащил домик стартового пункта обратно, на восточный край. Белые полотнища посадочного «Т» перестелили у старого места. Приехал Яша, выслушал Киру, ничего не сказал, достал тетрадку и долго смотрел на шестнадцать прочерков.
В шесть двадцать синий Як вырулил на восточный торец, развернулся носом на запад и замер.
— Двадцать первый, ветер двести семьдесят, четыре метра, — сказал в эфир руководитель полётов и сделал паузу. — Ведомый на месте?
— Вижу уши, — ответил Герман Львович. — На месте.
Кира впервые смотрела на это с земли. Мотор взревел, Як покатился, набирая ход, и от кромки, из бурой травы, сорвался заяц. Он шёл рядом с крылом длинными низкими прыжками, и казалось, что по траве скачет камешек, пущенный блинчиком. Сто метров. Сто двадцать. Потом самолёт ушёл вперёд и вверх, а заяц круто свернул в стерню, пробежал ещё немного и сел.
Яша послюнил карандаш и написал в тетрадке: «Бежал. 120 м. Вернулся».
Потом был контрольный полёт. Два круга с инструктором в задней кабине. На первой посадке Кира дала маленького козла, совсем маленького, на полметра. Герман Львович ничего не сказал, только коротко бросил в переговорное: «Ещё круг». На второй посадке колёса коснулись травы мягко, самолёт не подпрыгнул, и в шлемофоне было тихо до самой стоянки.
На стоянке Герман Львович вылез из задней кабины на крыло, наклонился обратно и туго застегнул на пустом сиденье привязные ремни, крест-накрест, чтобы не болтались и не попали под ручку. Потом шагнул к передней кабине и положил руку Кире на плечо.
— Лети, — сказал он. — Я тут постою.
Спрыгнул с крыла и пошёл к стартовому пункту, не оглядываясь.
Было без десяти восемь. Ведомый давно лежал в своей ямке, и Кира это знала. Когда Як пошёл на разбег, кромка слева была пустой, и она заставила себя не смотреть туда. Самолёт без инструктора стал лёгким, легче, чем она привыкла. Оторвался раньше и полез вверх так легко, что Кира даже растерялась. За спиной была тишина. Не та, что бывает, когда инструктор молчит, а другая, пустая.
Она сделала первый разворот. Второй. Внизу проплыло жёлтое поле стерни, тёмная полоска речки в ивняке, крыша ангара, белая точка «Т» на зелёном. Голос руководителя полётов в наушниках звучал ровно и буднично, и Кира отвечала так же буднично, хотя ладонь на ручке была мокрой. Третий разворот. Четвёртый. Щитки выпущены. Полоса легла перед ней прямой зелёной дорожкой.
И тут у «Т», на самой кромке, она увидела маленький бурый столбик.
Ведомый сидел на задних лапах рядом с белыми полотнищами и смотрел вверх, на неё. Даже отсюда, с высоты, были видны уши.
Кира вела самолёт к «Т» и к бурому столбику рядом с ним. Земля пошла навстречу, всё быстрее, и в последние три метра, там, где у неё всегда деревенела рука, бурый столбик ушёл под левое крыло и пропал из виду. Смотреть под колесо стало не на что. И Кира подняла глаза туда, куда всё лето велел смотреть Герман Львович: в дальний конец полосы, на тёмную полоску ивняка у речки. Ручку на себя, плавно. Ещё чуть-чуть. Самолёт повис над полосой, будто раздумывая, и сам, без её помощи, опустился на основные колёса. Мягко. Так мягко, что она сначала не поверила и ждала толчка. Толчка не было. Она опустила носовое колесо, и Як покатился, шурша травой, сбрасывая скорость.
И слева, от кромки, рванул заяц.
Он бежал рядом с крылом, как бегал всё лето с Германом Львовичем, только теперь самолёт не разгонялся, а замедлялся, и заяц не отставал. Шёл вровень, прижав уши, и Кира видела сквозь фонарь его спину, рыжую, рябую, и длинные задние ноги, которые выбрасывались вперёд. Метров девяносто они шли рядом. Потом Як почти остановился, а заяц круто ушёл в стерню, сел и обернулся.
В наушниках щёлкнуло, и заговорил не руководитель полётов.
— Двадцать первый, Ведомый на месте, — сказал в эфир Герман Львович. Помолчал и добавил совсем не по наставлению: — Молодец, Кира.
Когда она зарулила на стоянку, у самолёта уже стоял весь аэроклуб. Её вытащили из кабины и качали, пока начальник аэроклуба не испугался, что уронят. Яша дождался, пока она встанет на ноги, раскрыл тетрадку и показал ей новую строчку: «Бежал. 90 м. На посадке. Впервые».
Герман Львович стоял в стороне с термосом и улыбался в кружку.
Последний свой вылет он сделал в конце сентября. Утренняя разведка погоды, первый взлёт дня. Ведомый в то утро бежал сто сорок метров, Яша мерил шагами дважды. Потом Герман Львович отдал начальнику аэроклуба ключ от своего шкафчика, снял с гвоздя куртку и протянул Кире лыжную палку с вытертой ручкой.
— Полосу смотреть кто-то должен, — сказал он. — Трактор кротовину не видит.
Зоя Сергеевна ждала его в машине у ворот. Он сел, и они уехали в город, к внукам, в квартиру в соседнем подъезде.
Весной аэроклуб открыл сезон в конце апреля. Земля ещё не просохла, в низинах у речки стояла вода. Кира приехала на велосипеде к половине пятого, взяла в ангаре палку и пошла по полосе с запада на восток, притаптывая кротовины. У восточного торца, у второго флажка, из-под её кроссовки выскочил русак. Отскочил на пять шагов, сел и обернулся. Крупный, рыжий, уши с чёрными кончиками. Тот ли это был или уже другой, Кира не знала. Зайцев тут никто не считал.
Она достала телефон. Было без двадцати шесть. Герман Львович ответил после первого гудка, будто держал трубку в руке.
— Герман Львович, — сказала Кира. — Ведомый на месте.
На том конце помолчали.
— Уши видишь? — спросил он.
— Вижу.
— Ну и всё, — сказал Герман Львович. — Полосу дальше смотри.
В городской квартире на девятом этаже Зоя Сергеевна слышала из спальни, как муж в шестом часу утра тихо смеётся на кухне, и не стала спрашивать, кто звонил.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
