Списки вывесили в половине четвёртого, на стекле у входа в театральный институт. Насти Кольцовой во втором туре не было.
Она прочитала их три раза, сверху вниз и снизу вверх, потом ещё раз по буквам, на «К». Между Климовым и Корнеевой было пусто. Вокруг кто-то визжал, кого-то обнимали, мальчик в белой рубашке звонил маме и кричал в трубку: «Прошёл! Мам, прошёл!»
Настя вышла через дорогу, свернула в первый попавшийся двор и села на лавку у подъезда старой кирпичной пятиэтажки. Во дворе пахло нагретым асфальтом и тополями. Наверху бормотало радио, а на втором этаже в распахнутом окне стояли красные герани в глиняных горшках, и чья-то рука поливала их из белого чайника.
Настя достала телефон и набрала маму.
— Ну что? — спросила мама сразу, без «алло».
— Не взяли, — сказала Настя. И тут её прорвало.
Она ревела так, как не ревела с пятого класса: некрасиво, с икотой, вытирая нос запястьем. Мама молчала и ждала. Двадцать лет простояла за кассой в райцентровском универмаге и видела всякие слёзы.
— Они меня на второй строчке остановили, мам, — выговорила наконец Настя. — Я им Цветаеву читала. «Моим стихам, написанным так рано». Я две строчки прочла, а главный такой: спасибо, достаточно. Даже басню не дослушали. Я полгода эту басню учила!
— Настюш. Ну и ладно. Приезжай домой. В Сосновке сельхозтехникум, на бухгалтера до двадцатого принимают, я узнавала.
— Я не поеду, — сказала Настя.
— Как не поедешь?
— Не поеду, мам. Там все знают, что я в артистки поехала. Лидка из параллельного уже в чате написала: «Ну как, звезда?» Я не вернусь. Я тут поступлю куда-нибудь. В торговый колледж, на товароведа, там на платное ещё берут. А на следующий год снова пойду сюда.
Мама вздохнула. Долго, в трубку.
— А жить где будешь?
— Найду, — сказала Настя. — Вон на остановке объявлений полно.
Она сама не знала, откуда взялась эта твёрдость. Минуту назад она рыдала, а тут вдруг сказала «на следующий год» так, будто это давно решено. Мама сдалась через десять минут: папа переведёт деньги за первый семестр, Настя будет звонить каждый вечер. Наверху уже не поливали, только радио тихонько играло что-то старое, с аккордеоном.
Торгово-экономический колледж взял её на следующий же день. Тридцать восемь тысяч в год, специальность «Товароведение и экспертиза качества потребительских товаров». Завуч, полная женщина в очках на цепочке, посмотрела аттестат и сказала: «С такими оценками к нам? Ну, как хотите». Настя расписалась в трёх местах.
С общежитием не вышло. Корпус стоял на ремонте, места обещали с октября, и то не всем. Настя неделю жила у папиной двоюродной сестры на раскладушке в проходной комнате и каждое утро ездила смотреть квартиры.
Цены её пугали. Комната в хрущёвке на окраине стоила одиннадцать тысяч. Комната поближе к центру — четырнадцать. Одна хозяйка хотела залог за два месяца, другая спросила, нет ли у Насти парня, и, не дослушав ответа, сказала: «Всё равно не сдам».
На четвёртый день Настя опять оказалась у театрального. Пересадка до колледжа выпадала как раз тут. Она стояла под навесом, ждала свой автобус и от нечего делать разглядывала доску объявлений. «Ремонт холодильников». «Сниму гараж». «Пропала кошка, рыжая, откликается на Масю». Всё то же, что вчера.
И одно новое.
Оно висело чуть в стороне, на чистом месте, приклеенное на четыре угла, а не на один, как остальные. Писали от руки, синей шариковой ручкой, ровным наклонным почерком, какой бывает у учительниц старой закалки:
«Сдаётся комната девушке-студентке. Недорого. Дом напротив, кв. 7. Спросить Лидию Марковну. Звонить после шести».
Отрывных листков внизу не было. Номер телефона стоял один раз, крупно, под текстом.
Настя позвонила в шесть ноль две.
Дом напротив оказался той самой кирпичной пятиэтажкой. Настя узнала лавку у подъезда и почему-то покраснела, будто кто-то мог помнить, как она тут ревела. Квартира семь была на втором этаже. Дверь открыла сухонькая прямая старушка лет семидесяти пяти, в сером платье с белым воротничком и в очках на лбу. Волосы у неё были собраны в тугой седой узел, а спину она держала так, что Настя сама невольно выпрямилась.
— Вы по объявлению, — сказала старушка. Не спросила, а сказала. — Проходите. Обувь можете не снимать, я всё равно вечером мою.
Голос у неё был низкий и очень отчётливый. Каждое слово стояло отдельно, как ложечки в стакане.
Квартира пахла книгами, сухой мятой и немного жареным луком. Потолки высокие, паркет ёлочкой, в большой комнате стеллажи до потолка. Комната для Насти была маленькая, девять метров: кровать с панцирной сеткой, письменный стол у окна, платяной шкаф с зеркалом на дверце. Окно выходило во двор, на лавку. На кухне, мимо которой они прошли, на подоконнике стояли красные герани в глиняных горшках. У Насти что-то кольнуло внутри, но она тут же себя одёрнула: пять этажей, сорок окон, и в каждом втором цветы.
— Три тысячи в месяц, — сказала Лидия Марковна. — Коммуналку не надо. Готовить можно, моя полка в холодильнике верхняя.
Настя решила, что ослышалась.
— Три? Тысячи?
— Три. Но с условием.
«Ну вот», — подумала Настя. Сейчас окажется, что надо мыть подъезды. Или сидеть с каким-нибудь парализованным дедушкой в дальней комнате. Или ещё что похуже.
— Каждый вечер, — сказала Лидия Марковна, — ты будешь полчаса читать мне вслух. Что скажу. Стихи, прозу, неважно. Полчаса, не больше. В девять вечера, в большой комнате.
— И всё?
— И всё.
— А вы… — Настя замялась. — Вы плохо видите?
— Вижу я прекрасно, — сказала Лидия Марковна и опустила очки со лба на нос. — Газету без очков читаю. Просто люблю, когда читают вслух. Ну так что?
Настя перевезла вещи в тот же вечер. Две сумки и пакет с зимними сапогами.
В девять ровно Лидия Марковна постучала к ней в дверь костяшкой пальца.
— Пойдём.
В большой комнате горел торшер с жёлтым абажуром. Лидия Марковна села в кресло у окна, накрыла колени клетчатым пледом, хотя было тепло, и кивнула на стеллажи.
— Выбирай что хочешь.
Настя растерялась. Книг было столько, что глаза разбегались. Она потянула первое знакомое, синий том Чехова, открыла на «Даме с собачкой», потому что это проходили в школе и там было коротко.
— «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой», — прочитала Настя.
— Стоп, — сказала Лидия Марковна. — Ещё раз.
Настя подняла глаза.
— Что-то не так?
— Ещё раз. С самого начала.
— «Говорили, что на набережной появилось новое лицо…»
— Стоп. Ты глотаешь «говорили». У тебя получается «гврили». Ещё раз.
Настя прочитала ещё раз. Потом ещё. На четвёртый раз Лидия Марковна сказала, что «говорили» теперь есть, зато пропала «собачка»: Настя её роняла, сдувалась к концу фразы, как шарик. На шестой раз Лидия Марковна велела встать. На седьмой — не держать книгу у живота, а поднять её на уровень груди. На восьмой Настя почувствовала, что у неё горят уши.
— Лидия Марковна, я правда не понимаю, — сказала она. — Вам же слушать. Какая вам разница, как я говорю «собачка»?
— Большая, — ответила хозяйка. — Ты же не хочешь, чтобы мне было неприятно слушать? Ещё раз.
Десятый раз Лидия Марковна дослушала молча. Потом кивнула:
— Дальше.
И дальше Настя читала уже без остановок, ровно двадцать минут, до того места, где Гуров сидит с Анной Сергеевной в Ореанде и смотрит на море. Лидия Марковна слушала с закрытыми глазами. Настя думала, что она уснула, но на слове «Ореанда» хозяйка открыла глаза и сказала:
— Хватит. Спасибо. Спокойной ночи.
Настя ушла к себе и долго сидела на кровати, не раздеваясь. Было как-то не по себе. Не страшно, а именно не по себе, как бывает, когда в поезде попутчик слишком внимательно тебя разглядывает.
Потом она открыла шкаф, чтобы наконец разобрать сумки. На верхней полке, у самой стенки, стояла обувная коробка, перетянутая бельевой резинкой. Настя хотела просто сдвинуть её, чтобы положить свитера. Коробка оказалась тяжёлой, резинка лопнула, и крышка съехала.
В коробке лежали кассеты. Обычные магнитофонные кассеты, штук пятьдесят, может больше, плотно, одна к одной. И на каждой тем же ровным наклонным почерком, что и в объявлении, было написано имя и год.
«Лена К., 1986». «Серёжа Б., 1991». «Маша Т., 1994». «Андрей В., 2003». Самая последняя, с краю, была подписана «Оля Д., 2016».
Настя стояла с коробкой в руках, и ей вдруг очень ясно представилось, сколько их было до неё в этой комнате. С этой кроватью, с этим шкафом, с этими вечерами в девять ровно.
Утром она не выдержала и спросила прямо, за чаем.
— Лидия Марковна, я вчера коробку в шкафу уронила. С кассетами. Резинка лопнула, простите. А кто это всё?
Хозяйка намазывала масло на хлеб и даже не подняла головы.
— Это мои, — сказала она спокойно. — Люди, которых я когда-то слушала. Поставь, пожалуйста, на место и не трогай. Резинку я новую дам.
И заговорила про то, что в магазине на углу по вторникам бывает хороший творог. Больше Настя ничего не добилась.
Началась учёба. Товароведение, основы бухучёта, какое-то «документационное обеспечение», от которого сводило скулы. Настя сидела на парах, записывала ГОСТы на маркировку консервов и думала, что вот так, наверное, и выглядит взрослая жизнь. По субботам она подрабатывала в сетевом магазине у рынка, выкладывала молочку и сверяла сроки годности.
А в девять вечера каждый день был торшер с жёлтым абажуром.
Лидия Марковна оказалась невыносимой слушательницей. Она перебивала на полуслове. Она заставляла повторять одну строчку, пока та не начинала звучать как чужая. Она могла остановить Настю на запятой и спросить: «А кому ты это говоришь? Мне? Стене? Вон той вазе?» Однажды она велела Насте лечь на пол, на ковёр, положила ей на живот тяжёлую энциклопедию и сказала читать так, чтобы книга поднималась. Настя читала Крылова, лёжа на полу, энциклопедия ходила вверх-вниз, а Лидия Марковна сидела над ней в кресле и командовала: «Животом! Не плечами! Ты не чемодан поднимаешь!»
Как-то в октябре хозяйка вышла из кухни с винной пробкой.
— Зажми зубами, — сказала она. — Поперёк. И читай.
— С пробкой?
— С пробкой.
Настя читала «Евгения Онегина» с пробкой в зубах и чувствовала себя полной дурой. Слюна, мычание, «мой дядя самых честных правил» звучало как «мхой дхядя». А через пять минут Лидия Марковна вынула у неё пробку, и Настя прочла ту же строфу снова. Звуки вдруг выскакивали изо рта сами, чистые, отдельные, как горошины из стручка. Она даже замолчала от удивления.
— Вот, — сказала Лидия Марковна. — Слышишь? Дальше.
Девчонки из группы узнали про хозяйку в ноябре и пришли в ужас.
— Три тысячи? И читать каждый вечер? — Дина даже отложила вилку в столовой. — Насть, это ловушка. Сто процентов. Сначала читаешь, потом ухаживаешь, потом она тебе квартиру отпишет, а потом родня засудит.
— Или в секту затянет, — добавила Карина. — Они все с книжками начинают.
Настя посмеялась. Никакой родни у Лидии Марковны, похоже, не было, а за три месяца к ней не пришёл ни один сектант, только сантехник из управляющей компании. Но вечером, сидя в кресле напротив торшера, она вдруг заметила то, чего раньше не замечала.
Лидия Марковна давно уже не говорила «выбирай что хочешь». Она сама давала книги. И давала их в одном и том же порядке. Сначала стихотворение. Потом басня. Потом кусок прозы, минут на пять. Каждый вечер. Стихи, басня, проза.
Настя знала этот порядок. Она сама его зубрила весь прошлый год. Это была программа вступительного прослушивания.
— Лидия Марковна, — сказала она в тот вечер, закрыв Крылова. — А почему всегда так? Стих, басня, проза?
— Мне так интереснее, — ответила хозяйка. — Разнообразие. Не отвлекайся.
— Но это же как на экзамене. В театральный.
— Правда? — Лидия Марковна подняла брови. — Надо же. Не знала. Читай Паустовского, закладка на сорок второй странице.
Ночью Настя лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря качалась тень тополя. Мысль была странная и не укладывалась в голове. Про театральный она хозяйке не рассказывала. Ни слова. Она говорила только, что учится в торговом колледже на товароведа. Может, совпадение. Может, так читают все пенсионерки на свете.
В декабре совпадений стало больше.
Как-то вечером Лидия Марковна протянула ей тонкий сборник в серой обложке.
— Цветаева, — сказала она. — «Моим стихам, написанным так рано». Страница девятая.
У Насти похолодели руки. Она открыла на девятой странице и долго не могла начать.
— Я… это я уже читала, — сказала она.
— Знаю, — сказала Лидия Марковна. И тут же поправилась: — Его в школе проходят. Читай.
Настя прочитала первые две строчки. На тех же двух строчках её тогда, в августе, остановил главный из комиссии. Лидия Марковна не остановила. Она сидела с закрытыми глазами и молчала до самого конца.
— Почему вы сказали «знаю»? — спросила Настя, когда закрыла книгу.
— Потому что это Цветаева, деточка. Её все знают. Иди спать, у тебя завтра зачёт по бухучёту.
Про зачёт Настя, кстати, тоже не рассказывала. Но на двери холодильника висело её расписание, так что это ничего не доказывало.
Сорвалась она перед Новым годом. Была сессия, была подработка в две смены, потому что в магазине все болели гриппом, был проваленный с первого раза экзамен по товароведению непродовольственных товаров. Настя пришла домой в половине девятого, мокрая от снега, голодная, с гудящими ногами. А в девять ровно в дверь постучали костяшкой пальца.
— Пойдём.
В тот вечер Лидия Марковна остановила её на басне двенадцать раз. На одной фразе: «Уж сколько раз твердили миру». Настя говорила «твердили» то слишком громко, то слишком тихо, то «с интонацией завуча», как выразилась хозяйка. На двенадцатый раз Настя швырнула Крылова на диван.
— Хватит! — крикнула она. — Я вам не артистка! Я товаровед! Я в магазине кефир по срокам раскладываю, понимаете? Если вам мало трёх тысяч, скажите, я буду платить больше, я найду. Только отстаньте от меня с вашими строчками!
Стало очень тихо. Торшер гудел. За окном по двору проехала машина, и свет фар прошёл по потолку.
— Хорошо, — сказала Лидия Марковна ровно. — Не читай. Спокойной ночи.
И ушла на кухню.
Следующим вечером в девять в дверь никто не постучал. И через вечер тоже. Лидия Марковна была вежлива, здоровалась, спрашивала про экзамен, оставляла на плите гречку с котлетой. Про чтение не заговаривала.
На третий вечер Настя поймала себя на том, что в пять минут десятого сидит на кровати и смотрит на дверь. Ей не хватало жёлтого торшера. Не хватало этого «стоп, ещё раз». Не хватало даже пробки в зубах. Она вдруг поняла, что за четыре месяца у неё перестал садиться голос к вечеру, хотя в магазине приходилось перекрикивать погрузчик, и что она больше не глотает окончания, даже когда отвечает на парах.
Она взяла Крылова с дивана, где тот так и лежал, и постучала в большую комнату сама.
— Можно? — спросила она. — «Уж сколько раз твердили миру».
Лидия Марковна посмотрела на неё поверх очков, сняла их и показала на ковёр.
— Ложись. Энциклопедия на нижней полке.
В середине февраля у Лидии Марковны был день рождения. Семьдесят шесть. Настя купила ей в подарок тюльпаны и коробку конфет «Птичье молоко», а вечером в дверь позвонили.
На пороге стояла молодая женщина лет двадцати семи, в длинном пальто, с огромным букетом белых хризантем и тортом. Щёки красные с мороза, глаза весёлые.
— Лидия Марковна! — сказала она таким голосом, что у Насти по спине побежали мурашки. Голос был бархатный, круглый, он заполнил всю прихожую сразу. — С днём рождения! Опять вы трубку не берёте, я уж думала, случилось что.
— Оля, — сказала Лидия Марковна, и лицо у неё стало совсем другим, мягким. — Проходи. Знакомься, это Настя. Живёт у меня.
Оля поставила торт, скинула пальто и посмотрела на Настю с интересом. Потом улыбнулась.
— Живёт, значит, — повторила она. — Слушай, а пробку в зубах держала уже?
Настя замерла с чайником в руке.
— Держала.
— А энциклопедию на живот клали? Синий том, «Бра — Вяз»?
— Клали…
— А «стоп, ещё раз, с самого начала» по десять раз на одну строчку?
Настя медленно поставила чайник.
— Откуда вы знаете?
Оля засмеялась и оглянулась на хозяйку.
— Лидия Марковна, вы что, ей не сказали? — спросила она. И повернулась к Насте. — Лидия Марковна тридцать один год вела сценречь в театральном. Вон через дорогу. У неё весь город учился, половина нашего драмтеатра. Я у неё выпускалась в шестнадцатом. Ты с какого курса?
Настя посмотрела на Лидию Марковну. Лидия Марковна смотрела в свою чашку.
Разговор случился ночью, когда Оля ушла, а посуда была вымыта. Они сидели на кухне вдвоём, между ними стоял недоеденный торт.
— Вы всё знали, — сказала Настя. — С самого начала. Про театральный, про Цветаеву. Откуда?
Лидия Марковна долго молчала. Потом кивнула на окно. Окно кухни выходило во двор, на лавку у подъезда. На подоконнике стояли те самые герани в глиняных горшках, а рядом белый чайник.
— В августе было жарко, — сказала она. — Я поливала цветы. А под окном на лавке сидела девочка и ревела в телефон. На весь двор. «Они меня на второй строчке остановили. Я Цветаеву читала». Под этим окном, Настя, каждый август ревут. Институт через дорогу. Я тридцать лет слушаю. Обычно ревут одно и то же: «не взяли, дураки, ничего не понимают». А ты сказала маме: «Я на следующий год опять пойду». И сказала «опять» так, что я поверила.
— И вы повесили объявление, — медленно сказала Настя.
— Ты сказала маме, что на остановке объявлений полно. Я в тот же вечер написала и пошла приклеивать. На четыре угла, чтоб не сорвали. Три дня ходила проверять, висит ли.
Настя смотрела на неё и не знала, плакать ей или смеяться.
— А почему не сказали? Ну просто: я педагог, давай заниматься.
— Потому что ты бы стала стараться, — ответила Лидия Марковна. — А стараются все одинаково плохо. Зажимаются, пыжатся, ищут «правильную интонацию». Мне надо было, чтобы ты каждый вечер просто читала. Для старухи, которой скучно. Голос у тебя есть, это я ещё из окна услышала. А вот дыхания не было, «ч» ты шепелявила и концы фраз роняла. Это всё лечится. Голос не лечится, он или есть, или нет.
— А кассеты?
— Первокурсники. Я каждого записывала на первом занятии и на последнем. Чтобы потом слушали и видели, откуда вышли. Магнитофон, правда, сломался лет пять назад, — Лидия Марковна вдруг улыбнулась. — Тебя запишем на телефон. Я умею.
С марта занятия пошли в открытую. Лидия Марковна сама выбрала программу: Цветаеву оставила («назло им»), басню сменила, прозу взяла из Шукшина. Колледж бросить не разрешила ни в какую.
— Товаровед хорошая профессия, — сказала она. — Доучишь первый курс, сдашь сессию. Театр — дело такое, сегодня есть, завтра нет. А кефир люди будут пить всегда.
Настя сдала сессию. Экзамен по непродовольственным товарам она пересдала на «пять» и почему-то очень этим гордилась.
В июле она снова стояла у стекла со списками. Лидия Марковна в институт не пошла.
— Меня там каждая уборщица знает, — сказала она. — Скажут: протеже. Иди одна. Я буду дома.
Первый тур Настя прошла. Во втором главный из комиссии, тот самый, с седой бородкой, дослушал Цветаеву до конца и сказал: «Басню». Дослушал басню. Сказал: «Прозу». Дослушал прозу и долго что-то писал в листе, а потом спросил: «Где вы занимались?» Настя ответила: «Дома. Читала вслух каждый вечер». Он хмыкнул и больше ничего не спросил.
Третий тур, конкурс, собеседование. В середине июля, в половине четвёртого, на стекле у входа вывесили списки.
«Кольцова Анастасия Сергеевна». Между Климовым и Корнеевой.
Настя не стала звонить. Она выскочила из толпы, перебежала дорогу на красный, влетела во двор и встала под окном второго этажа, у той самой лавки. Окно было открыто. Герани стояли на подоконнике.
— Лидия Марковна! — закричала она на весь двор. — Взяли! Меня взяли!
В окне показалась седая голова с тугим узлом. Лидия Марковна посмотрела вниз, на Настю, долго, секунды три. Потом сказала своим отчётливым низким голосом, в котором каждое слово стояло отдельно:
— Не ори с открытым горлом. Опора где? Животом.
И только потом добавила, уже тише, так что Настя едва расслышала:
— Поднимайся. Я пирог поставила ещё утром.
Маме Настя позвонила уже с кухни, с полным ртом пирога с капустой. Мама плакала в трубку и всё спрашивала, кто такая Лидия Марковна и как её отблагодарить. Лидия Марковна отобрала у Насти телефон и сказала: «Варенья пришлите. Смородинового. Больше ничего не надо».
Из комнаты с панцирной кроватью Настя так и не съехала, хотя в сентябре ей дали место в общежитии. Платит она теперь пять тысяч, торговалась сама, Лидия Марковна соглашалась только на три. По вечерам в девять в большой комнате горит торшер с жёлтым абажуром. Иногда Настя читает вслух, иногда рассказывает, что было на мастерстве, а Лидия Марковна ворчит, что педагоги пошли не те.
В обувной коробке на верхней полке шкафа теперь лежит ещё и флешка. Одна-единственная, среди кассет. На ней наклейка и тот же ровный наклонный почерк: «Настя К.».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
