Тетрадный лист и чёрный маркер
Маркер Нина Аркадьевна купила в «Канцтоварах» у рынка, самый толстый, какой был. Продавщица, молоденькая, с колечком в носу, спросила, не для ремонта ли.
— Для объявления, — ответила Нина Аркадьевна. — Чтобы издалека видно было.
Дома она выдрала двойной лист из тетради в клетку, положила на клеёнку, разгладила ладонью и расчертила по линейке три строки. Тридцать восемь лет она так расчерчивала доску для первоклашек, и рука помнила сама: отступ в две клетки, наклон вправо, заглавная с петелькой. Писала медленно, высунув кончик языка, как учила детей не делать.
«Ищу внука на выходные. Научить телефону, донести картошку, поговорить. Плачу пирогами. Кв. 9, Нина Аркадьевна».
Прочитала. Подумала, не добавить ли «срочно». Не добавила: срочно бывает пожар, а у неё просто жизнь.
Телефон ей купила дочь, ещё весной, когда приезжала на два дня. Большой, гладкий, в розовом чехле. Ирина уже пятнадцать лет жила в Екатеринбурге, работала главным бухгалтером в какой-то строительной фирме и говорила по телефону быстро, будто за ней гнались.
— Мам, ставь себе ватсап, будем видеться, — повторяла она каждый раз. — Я тебе всё настроила, тут одна кнопка.
— Да мне и так хорошо, — отвечала Нина Аркадьевна. — Я голос слышу, и ладно.
Это была неправда. Кнопка, может, и была одна, но телефон всё время показывал что-то другое. То какие-то окошки выскакивали, то он сам начинал говорить мужским голосом, то экран уезжал вбок, стоило его наклонить. Однажды Нина Аркадьевна нечаянно позвонила самой Ирине по видео, увидела в телефоне свой собственный подбородок крупным планом, перепугалась и бросила аппарат в хлебницу. Ирина потом перезванивала семь раз.
А с сентября в поликлинике завели новые порядки. К окулисту теперь записывали «только через приложение». Регистраторша, не поднимая головы, сказала: «Внуки помогут». Нина Аркадьевна три месяца ходила с мутным левым глазом и читала газету, зажмурив его.
Ещё была картошка. Два мешка, по сорок килограммов, она купила у фермера, который осенью приезжал во двор на «Газели». Фермер донёс их до двери квартиры и сказал, что дальше не нанимался. С тех пор мешки стояли в прихожей и пахли землёй. Спустить их в сарайку под домом Нина Аркадьевна не могла: семьдесят четыре года, спина, колено. Каждое утро она набирала из мешка кастрюльку и обходила их боком, как соседей в узком коридоре.
А поговорить было не с кем. Совсем. Подруги разъехались кто куда: Лида к сыну в Тюмень, Валя в дом престарелых в соседний район, сама попросилась. Муж, Николай, ушёл к другой ещё в восемьдесят девятом и с тех пор звонил только однажды, лет двадцать назад, спросить, не осталась ли у неё его готовальня. Вечерами Нина Аркадьевна разговаривала с телевизором. Телевизор отвечал ей рекламой стирального порошка.
Внук у неё был. Стёпа, шестнадцать лет. Последний раз она видела его живьём четыре года назад: двенадцатилетний, с ободранными коленками, он два дня просидел в её большой комнате, уткнувшись в телефон, и на прощание буркнул «пока, ба». Потом Ирина развелась, потом у неё были отчёты, потом у Стёпы секция, потом ковид, потом ещё что-то. Теперь на день рождения Ирина передавала трубку сыну, и оттуда раздавалось ломким баском: «С днём рожденья, ба. Угу. Ага. Ну пока».
Нина Аркадьевна сложила лист пополам, потом развернула обратно, чтобы не было сгиба. Взяла из ящика четыре канцелярские кнопки. Надела пальто, вязаную шапку и пошла вниз.
Доска у подъезда
Доска объявлений висела слева от двери, под козырьком. Вся в обрывках, в остатках скотча, в бахроме отрывных телефончиков. «Ремонт холодильников на дому». «Куплю гараж, недорого». «Пропала кошка Муся, рыжая, отзывается на кс-кс». Объявлению про Мусю было уже полгода, но его никто не снимал, из уважения.
Нина Аркадьевна нашла место между холодильниками и Мусей, приложила лист, вдавила кнопки большим пальцем. Отошла на два шага, посмотрела. Видно было издалека.
На лавочке у подъезда сидела Тамара Ильинична с первого этажа. Тамара Ильинична сидела там всегда, с апреля по ноябрь, в любую погоду, на сложенной вдвое подушке. Сорок лет она проработала контролёром ОТК на мебельной фабрике и с тех пор контролировала весь подъезд.
— Это что ты там вешаешь, Нина? — спросила она. — Квартиру сдаёшь?
— Читай, — сказала Нина Аркадьевна и пошла домой.
Тамара Ильинична, конечно, прочла. Вслух, с выражением, нараспев, как читали когда-то на школьных утренниках. Как раз из второго подъезда вышли покурить Гена-сварщик и его сосед, и прочтение получилось при публике.
— «Ищу внука на выходные», — продекламировала Тамара Ильинична. — «Плачу пирогами». Совсем Нинка из ума выжила. Внука ей. Пирогами!
Гена-сварщик захохотал так, что уронил зажигалку. Его сосед достал телефон и сфотографировал объявление. «Для истории», — сказал он.
Нина Аркадьевна всё это слышала через форточку, она жила на втором этаже. Она поставила тесто и включила телевизор погромче.
К вечеру фотография висела в городской группе «Подслушано». Подпись была короткая: «Вот до чего людей довели». Под ней набралось триста с лишним комментариев: одни писали, что бабушка молодец, другие спрашивали, с чем пироги. Нина Аркадьевна об этом ничего не знала. Группы она не читала, она и номер-то свой не всегда помнила.
Звонок из Екатеринбурга
Ирина позвонила в четверг, в половине восьмого вечера. Нина Аркадьевна как раз мыла посуду и вытерла руки о фартук, прежде чем взять телефон, как будто дочь могла увидеть.
— Мама, ты что творишь? — начала Ирина без «здравствуй». Голос у неё был тот самый, рабочий, которым она, наверное, разговаривала с налоговой. — Мне Люда Королёва скинула. Помнишь Люду, мы в одном классе учились? Она мне пишет: «Ир, это твоя мама?» Весь город смеётся!
— Над чем смеётся? — спросила Нина Аркадьевна.
— Над объявлением твоим! «Ищу внука»! Мама, ну ты же учительница, ты же понимаешь, как это выглядит? Люди подумают, что я тебя бросила!
Нина Аркадьевна посмотрела в окно. Во дворе зажгли фонарь, и под ним Гена-сварщик выгуливал свою таксу в комбинезоне.
— А ты не бросила? — спросила она. Спокойно спросила, без обиды. Как спрашивала когда-то у доски: «А семью восемь сколько будет?»
В трубке стало тихо. Слышно было, как где-то в Екатеринбурге гудит машина и хлопает дверь. Видно, Стёпа вернулся с тренировки.
— Я тебе каждое воскресенье звоню, — сказала наконец Ирина, уже тише.
— Звонишь, — согласилась Нина Аркадьевна. — По четыре минуты. Я засекала.
— Мам, у меня годовой отчёт. Ты не представляешь, что у меня на работе творится.
— Не представляю, — опять согласилась мать. — Ты же не рассказываешь.
Ирина вздохнула так, что в трубке зашуршало.
— У тебя внук есть, между прочим, — сказала она. — Родной. Зачем тебе какие-то чужие?
— Есть, — сказала Нина Аркадьевна. — Он мне на день рождения сказал «угу». И то ты ему трубку сунула. Я, Ира, не жалуюсь. Мне картошку надо в сарай спустить, к окулисту записаться и чтобы кто-нибудь в субботу чай со мной попил. Это не стыдно. Стыдно, когда мать с телевизором разговаривает.
— Сними объявление, — сказала Ирина. — Я тебя прошу. Я тебе денег пришлю, наймёшь грузчиков.
— Грузчики пирогов не едят, — ответила Нина Аркадьевна.
Ирина бросила трубку. Первый раз в жизни бросила трубку на мать. Нина Аркадьевна постояла с телефоном у уха, послушала короткие гудки, потом положила его на холодильник экраном вниз и домыла тарелки.
Неделю дочь не звонила. Даже в воскресенье.
Две пустые субботы
Объявление Нина Аркадьевна не сняла. Наоборот, через пару дней, когда кто-то оторвал у листа уголок, она спустилась и подклеила его скотчем.
В первую субботу она встала в шесть и испекла пироги. С капустой, с картошкой и луком, и десяток сладких, с яблоком и корицей. Надела не халат, а синюю кофту с брошкой. Накрыла стол на кухне клеёнкой с подсолнухами. Села ждать.
Никто не пришёл. В обед позвонили в дверь, но это оказался мальчишка из сорок первой, за солью. Вечером Нина Аркадьевна отнесла половину пирогов Тамаре Ильиничне. Та взяла, понюхала, сказала: «Капуста недосолена». Но тарелку вернула пустой.
Во вторую субботу пироги были с рисом и яйцом. И опять никто не пришёл.
— Ну что, Нина, внучок не объявился? — спросила Тамара Ильинична у подъезда, сладко прищурившись. — Может, ты цену подними? Пирог с мясом, глядишь, и клюнет кто.
Нина Аркадьевна промолчала и пошла в магазин за дрожжами.
Вечером, сидя на кухне, она вдруг подумала, что, может быть, Ирина права. Что глупость это всё. Что старуха, которая ищет внука на доске объявлений, рядом с рыжей Мусей, выглядит смешно. Она даже надела тапки, чтобы пойти снять лист. Постояла в прихожей у двух мешков с картошкой. И сняла тапки обратно.
— Ещё одну субботу, — сказала она мешкам. — Одну.
Парень с рюкзаком
В третью субботу Нина Аркадьевна пирогов не пекла. Поставила только опару, на всякий случай, и то ворча на себя. Сидела в халате, чистила морковку для супа.
Ровно в десять в дверь позвонили. Два коротких звонка, неуверенных, как будто палец в последний момент передумывал.
Она открыла, не снимая фартука и с ножом в руке.
На лестничной площадке стоял высокий худой парень в чёрной куртке с капюшоном. Капюшон был натянут почти до бровей. За спиной огромный рюкзак, в руке телефон. Кроссовки мокрые насквозь: ночью был первый заморозок, а потом всё растаяло, и во дворе стояли лужи.
— Здравствуйте, — сказал он, глядя куда-то в дверной косяк. Голос был низкий, сиплый, будто простуженный. — Я по объявлению. Стас. Студент. Вакансия ещё открыта?
Нина Аркадьевна посмотрела на его руки. Длинные пальцы, обгрызенный ноготь на большом. Потом на родинку над левой бровью, маленькую, коричневую, похожую на точку после восклицательного знака. Потом на то, как он, переминаясь с ноги на ногу, почесал эту самую бровь указательным пальцем.
Нож она удержала. А кухонное полотенце с плеча соскользнуло на пол.
Потому что никакого Стаса не было. Была родинка, которую она целовала, когда этому «Стасу» было три месяца и он орал в своей кроватке так, что соседи стучали по батарее. И была бровь, которую точно так же чесала Ирина, когда в пятом классе врала про потерянный дневник.
Это был Стёпа.
Студент Стас
Сколько она так простояла, Нина Аркадьевна потом не могла сказать. Может, секунду. Может, десять. Внук смотрел в косяк и, кажется, не дышал.
Он ведь врёт, поняла она. Врёт и ждёт, что она его узнает, и боится этого больше всего на свете. Иначе зачем капюшон до бровей. Иначе зачем «Стас». Приехал сам, тайком, через полстраны, а сказать «ба, это я» не смог. Шестнадцать лет. В шестнадцать лет легче сесть на автобус в пять утра, чем сказать бабушке, что соскучился.
Если сейчас ахнуть, кинуться на шею, заплакать, он сбежит. Это она знала точно, как знала, что первоклашку, который ревёт у двери в первый день, нельзя тащить в класс за руку. Надо дать ему зайти самому.
Нина Аркадьевна подняла полотенце, повесила обратно на плечо и отступила в сторону.
— Открыта, — сказала она. — Проходи, Стас. Обувь снимай, вон тапки. Кроссовки на батарею поставь, а то простынешь. Студент, значит?
— Ну. Колледж, — буркнул Стёпа и полез расшнуровываться, повернувшись к ней спиной. Уши у него горели.
— Какой колледж?
— Строительный, — сказал он, подумав. Мать у него была главбух в строительной фирме, и ничего другого в голову ему, видно, не пришло.
— Хороший колледж, — одобрила Нина Аркадьевна. — Ну, раз строительный, начнём с картошки. Строителям тяжести полезны.
Мешки он спустил в сарайку за полчаса. Ключ от сарайки Нина Аркадьевна дала ему свой, на верёвочке, и объяснила, как найти: третья дверь слева, где синей краской нарисован кривой квадрат. Стёпа ходил дважды. Во второй раз у подъезда его остановила Тамара Ильинична.
— Ты чей будешь? — спросила она. Мимо её подушки без допроса не проходил никто.
— По объявлению, — сказал Стёпа и потащил мешок дальше.
Пока он таскал картошку, Нина Аркадьевна замесила опару, которую с утра поставила на всякий случай. Руки работали сами. А голова всё думала: как он доехал? На что? Знает ли Ирина? Нет, конечно, не знает. Если бы знала, давно бы оборвала телефон.
Когда Стёпа вернулся, красный и мокрый, на кухне уже шипела первая сковородка.
— Мой руки, — сказала Нина Аркадьевна. — Сейчас будет урок.
Урок телефона
Учителем Стёпа оказался строгим и нетерпеливым. Совсем как его мать.
— Не надо так жать, — сказал он, глядя, как бабушка давит на экран указательным пальцем. — Вы его как будто душите. Он не железный, он чувствует. Просто коснитесь.
— Коснулась, — сказала Нина Аркадьевна. — А он опять уехал.
— Это вы смахнули. Смахнуть и коснуться — разные вещи. Смотрите. Вот так коснуться. А вот так смахнуть. Как крошки со стола.
— Как крошки, — повторила Нина Аркадьевна и записала в тетрадку: «Касаться, а не давить. Смахивать как крошки».
Тетрадку она завела специально, в клетку, и подписала на обложке «Телефон». Стёпа покосился на неё и хмыкнул, но ничего не сказал.
Через час они записались к окулисту. На вторник, на 10:40. Нина Аркадьевна три раза переспросила, точно ли записались, и Стёпа три раза показал ей зелёную галочку.
Потом он поставил ей крупный шрифт, «чтобы не щуриться», и выключил мужской голос, который сам начинал разговаривать, когда она нажимала не туда.
— А ватсап? — спросила она. — Дочь велела ватсап. Чтобы видеться.
Стёпа на секунду замер. Потом очень ровно сказал:
— Ватсап у вас есть. Вот он, зелёненький. Вот тут контакты. Тут нажимаете на человека, вот на эту камеру, и всё. Он вас увидит, вы его.
— Покажи на ком-нибудь, — попросила Нина Аркадьевна.
— Ну… — Стёпа поскрёб бровь. — Давайте потом. Пироги остынут.
Пироги действительно лежали на большом блюде под льняным полотенцем: румяные, блестящие от масла, бок к боку. Стёпа съел одиннадцать штук. Нина Аркадьевна считала, потому что ей было интересно, сколько влезет в одного худого шестнадцатилетнего «студента». Влезло одиннадцать и ещё два сладких с чаем.
Его чёрный рюкзак стоял на соседней табуретке. Рядом остывал чай в кружке с отбитой ручкой. Тикали часы над холодильником. Нина Аркадьевна сидела напротив и смотрела, как он ест, и думала, что за всю осень на этой кухне впервые жуют два рта, а не один.
— А вы правда учительницей были? — спросил Стёпа с набитым ртом.
— Тридцать восемь лет, — сказала она. — Начальные классы. Я твою… Я много кого научила. Почти весь этот двор. Гена-сварщик, который курит у второго подъезда, у меня в «Букваре» картинки разрисовывал. А вот Тамара Ильинична не моя, она меня на шесть лет старше.
— А дети у вас есть?
— Дочь. Ира. В Екатеринбурге живёт.
— И какая она была? — спросил Стёпа. Спросил вроде бы между делом, разглядывая пирог, но жевать перестал.
И Нина Аркадьевна стала рассказывать.
Про то, как Ира в четыре года разрисовала фломастерами обои в коридоре и сказала, что это сделала кошка, хотя кошки у них не было. Про то, как в выпускном платье, которое Нина Аркадьевна шила по ночам из отреза крепдешина, Ира танцевала вальс с самым высоким мальчиком в школе, а наутро уехала поступать в Екатеринбург и больше в этот город насовсем не вернулась.
— Она всегда торопилась, — сказала Нина Аркадьевна. — Всю жизнь. Даже родилась на три недели раньше срока. Как будто боялась куда-то не успеть.
Стёпа слушал. Не смотрел в телефон, не дёргал ногой под столом. Просто слушал, подперев щёку кулаком, а пирог в другой руке так и остывал недоеденный.
— Она вас любит, — вдруг сказал он. И сразу покраснел до ушей, потому что студенту Стасу из строительного колледжа знать такое было неоткуда.
Нина Аркадьевна сделала вид, что не заметила. Встала и пошла ставить новый чайник.
Звонок в девять вечера
Уезжать «Стас» не торопился. Сначала сказал, что электричка вечером, потом, что пропустил её. Потом два часа чинил кран в ванной, который капал с весны, по видео из интернета, ругаясь шёпотом. Кран капать перестал, зато стал гудеть. Нина Аркадьевна сказала, что так даже лучше: слышно, что живой.
В девять вечера, когда они сидели над тетрадкой «Телефон» и разбирались, как отправлять фотографии, зазвонил её телефон. На экране, теперь крупными буквами, светилось: «Ира».
Стёпа побледнел так, что родинка над бровью стала видна с другого конца кухни.
Нина Аркадьевна взяла трубку. Без всякого видео, по-старому.
— Ну что, мама, — сказала Ирина. Голос у неё был усталый, без утреннего напора. — Нашла себе внука?
— Нашла, — ответила Нина Аркадьевна, глядя прямо на Стёпу. — Хороший мальчик. Картошку в сарай спустил, к окулисту меня записал, кран починил. Ест за троих. Стасом зовут.
В трубке повисла такая тишина, что слышно было, как гудит отремонтированный кран.
— Мама, — очень медленно произнесла Ирина. — У тебя в квартире чужой парень?
— Почему чужой? По объявлению.
— Мама! — Ирина почти закричала. — Ты что, телевизор не смотришь? Это же аферисты! Сейчас так и делают! Втираются в доверие, а потом квартиру на себя переписывают! У тебя пенсия на книжке! Где он сейчас?
— Напротив сидит, — сказала Нина Аркадьевна. — Пирог доедает.
— Не отключайся. Я сейчас… Я сейчас Стёпе скажу, пусть он хоть посмотрит, что там за студент, может, в интернете его найдёт. Не отключайся, слышишь? Я по второй линии.
Нина Аркадьевна послушно не отключалась.
Секунды через три у Стёпы в кармане куртки, висевшей на спинке стула, заиграла музыка. Громкая, с барабанами, на всю кухню.
Стёпа сидел и смотрел на куртку, как на гранату. Не шевелился.
— Возьми, внучек, — тихо сказала Нина Аркадьевна. — Мать звонит.
Он поднял на неё глаза. Большие, перепуганные, мокрые. Двенадцатилетние. Таких глаз у студентов строительных колледжей не бывает.
— Ба, — сказал он сипло. — Ты… давно?
— С порога, — сказала Нина Аркадьевна. — Ты бровь чешешь точно как мать, когда она врала про дневник. Возьми трубку, Стёпа. А то она там с ума сойдёт.
Стёпа вытащил телефон, нажал на зелёное и сказал:
— Мам. Это я. Я у бабушки.
Что ответила ему Ирина, Нина Аркадьевна не разобрала. Но в тишине кухни было хорошо слышно, как дочь в Стёпином телефоне сначала долго молчит, а потом всхлипывает. Один раз, коротко, будто икнула.
Сто сорок рублей мелочью
Как он доехал, Стёпа рассказал уже ночью, когда они вдвоём, в четыре руки, лепили вторую партию пирогов. На утро. Ирина сказала, что выезжает ночным поездом, и Нина Аркадьевна решила, что встречать дочь без пирогов нельзя.
Оказалось, тот разговор в четверг, когда Ирина бросила трубку, Стёпа слышал весь. Он стоял в прихожей, только что с тренировки, и не успел снять кроссовки.
— Ты сказала, что я тебе «угу» говорю, — пробормотал он, раскатывая тесто не той стороной скалки. — А я правда говорю «угу». Я и не замечал.
Потом мать показала ему фотографию объявления. Ругалась, что бабушка их позорит. А Стёпа смотрел на знакомый почерк, наклонный, с петельками на заглавных, тот самый, каким были подписаны все открытки, которые бабушка присылала ему на каждый день рождения. Все шестнадцать штук, ни одной не пропустила. Они лежали у него в столе, в коробке из-под кроссовок. Он их ни разу не показывал матери.
Денег у него было три тысячи двести рублей. Летом он раздавал листовки у торгового центра и откладывал на наушники. Билет на автобус стоил две тысячи девятьсот. Матери он сказал, что едет на выходные на дачу к Тёме, а Тёму попросил, если что, подтвердить. Выехал в пять утра. В кармане осталось сто сорок рублей мелочью.
— А почему Стас? — спросила Нина Аркадьевна.
Стёпа пожал плечами и защипнул пирог криво, с дыркой.
— Не знаю. Я в автобусе всю ночь думал, что скажу. «Привет, ба, я приехал» — как-то глупо. Четыре года не ехал, а тут здрасьте. Думал, ты скажешь: «А что раньше не ехал?» И что ответить? Что в телефоне сидел? — Он покрутил в пальцах кусок теста. — А по объявлению как бы можно. По объявлению приходят чужие, им не стыдно.
Нина Аркадьевна взяла у него кривой пирог, перелепила край, ровно, ёлочкой.
— Глупый ты, — сказала она. — По объявлению приходят те, кого ждут. Я тебя четыре года по объявлению ждала. Только не вешала.
Воскресенье, семь утра
Ирина приехала в начале восьмого, с вокзала на такси. Нина Аркадьевна увидела в окно, как она выходит из машины: в длинном сером пальто, с одной маленькой сумкой, без шапки. Как всегда, торопилась.
У подъезда дочь остановилась. Постояла перед доской объявлений. Потом подошла ближе и наклонилась к листу.
Нина Аркадьевна знала, что она там увидит. Сама видела вчера вечером, когда выходила проводить Стёпу до мусорных баков. За неделю под её аккуратными строчками появились приписки. Разными ручками, разным почерком.
«Нина Аркадьевна, если внук не найдётся, я могу картошку носить. Кв. 14, Саша». Это был водитель маршрутки с четвёртого этажа.
«Научу телефону бесплатно. 5 этаж, Лиза, 8 класс». Круглые буквы с кружочками вместо точек над «ё».
И в самом низу, мелко, синей шариковой ручкой, с нажимом, как пишут контролёры ОТК в накладных: «С капустой досолить. Т. И.».
Ирина стояла у доски долго. Потом достала из сумки ручку, что-то дописала и только после этого вошла в подъезд.
Дверь Нина Аркадьевна открыла сразу, не дожидаясь звонка. Стёпа спал в большой комнате на диване, в одежде, свесив с дивана длинную ногу в бабушкином шерстяном носке. На кухне под полотенцем стояли пироги, ещё тёплые.
Мать и дочь постояли в прихожей. Там, где ещё вчера утром стояли два мешка картошки, теперь было пусто, и прихожая казалась огромной.
— Мама, — начала Ирина. — Я…
— Пирог с капустой, — перебила Нина Аркадьевна и протянула ей пирог прямо в прихожей. — Ешь. Остынет.
Ирина взяла пирог, откусила и расплакалась. Прямо в пальто, с пирогом в руке, как в детстве, когда приходила из школы с двойкой и ревела сразу с порога, чтобы не ругали. Нина Аркадьевна обняла её и ничего не говорила. Учительница знает, когда урок уже выучен.
Пили чай втроём, когда Стёпа проснулся. Ирина спросила, кто записал маму к окулисту, и сын, покраснев, показал бабушкину тетрадку «Телефон». Ирина листала её долго, на каждой странице. На последней Нина Аркадьевна вчера записала: «Видеозвонок: нажать на человека, потом на камеру». И ниже, в скобках: «Ира. Стёпа».
Приписка
Объявление с доски никто так и не снял. Оно провисело до самого Нового года, пока не выцвело под козырьком.
Под всеми приписками, под «С капустой досолить. Т. И.», Ирина в то утро написала одну строчку. Мелко, торопливым бухгалтерским почерком, который Нина Аркадьевна узнала бы из тысячи:
«Внук найден. Дочь тоже».
Теперь по воскресеньям, в одиннадцать, на кухне девятой квартиры звонит телефон. Нина Аркадьевна сама нажимает на человека, потом на камеру, и из Екатеринбурга на неё смотрят двое. Разговаривают они не четыре минуты. Иногда час.
А по субботам к ней приходит Лиза из восьмого класса, и Нина Аркадьевна учит её печь пироги. Лиза в ответ учит её отправлять голосовые. Тамара Ильинична поначалу ворчала, что подъезд превратили в кружок по интересам. Потом попросила научить и её.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
