Новенький из подвала
Мастерская управляющей компании «Затон» занимала подвал дома четырнадцать по улице Строителей. Окно под самым потолком выходило на асфальт, и по ногам прохожих там узнавали погоду раньше, чем по прогнозу. В октябре ноги пошли в резиновых сапогах.
Тимофей Жаров работал здесь третий месяц. Ему было тридцать пять, он приехал из Сосновки, райцентра за триста километров, где закрыли леспромхоз, а вместе с ним и котельную, в которой Тимофей двенадцать лет отвечал за трубы. Снял комнату у вдовы железнодорожника в том же четырнадцатом доме, тремя этажами выше мастерской, привёз с собой ящик инструмента, два свитера и шерстяные носки, которые мать вязала ему по три пары к каждой зиме.
Говорил он мало. Сварщик Костя Рябов, который в мастерской говорил за троих, в первую же неделю подсчитал, что за смену новенький произносит слов сорок, из них половина «нормально» и «сделаю».
— Ты, Тимоха, как радио на батарейках, — сказал Рябов, раскладывая на верстаке домино. — Включаешься, только когда надо.
— Так батарейки дольше живут, — ответил Тимофей и пошёл на вызов.
Диспетчером в «Затоне» сидела Людмила Аркадьевна Кочеткова, женщина громкая и справедливая, с журналом заявок толщиной в кирпич. Она знала по голосу половину района и по номеру квартиры могла сказать, у кого там стояк, а у кого характер.
Третьего октября, в начале девятого утра, она сняла трубку, послушала и записала: «Строителей, 16, кв. 31. Голубева Р. П. Течёт кран на кухне».
— Жаров, — сказала она, не поворачиваясь. — Шестнадцатый дом, через двор. Бабушка аккуратная, не шумная. Сходи.
Кран, который не тёк
Римма Павловна Голубева открыла дверь сразу, будто стояла за ней. Маленькая, прямая, в синем шерстяном платье с белым воротничком, седые волосы убраны в тугой узел. Семьдесят семь лет. Она оглядела Тимофея от ботинок до кепки так, как оглядывают человека на проходной.
— Проходите, — сказала она. — Кухня прямо.
Тимофей снял ботинки, поставил их носками к стене, один к одному. Из сумки достал сложенный кусок старого брезента, развернул под мойкой и только тогда открыл дверцу.
Под мойкой было сухо. Гибкая подводка сухая, сифон сухой, гайки чистые. Он открыл кран, закрыл, открыл на холодную, на горячую. Подержал ладонь под изливом. Вода текла ровно и переставала течь, когда её просили.
— Исправно, — сказал Тимофей.
— А мне показалось, капает, — сказала Римма Павловна. Она стояла в дверях кухни, сложив руки на животе. — Ночью. Кап, кап.
Тимофей ещё раз закрыл кран, присел, посмотрел на излив снизу. Подождал минуту. Ни капли.
— Может, у соседей сверху, — сказал он. — Через стену слышно бывает. Тут ничего.
— Мне в прошлом году другой мастер говорил, что весь смеситель надо менять, — сказала Римма Павловна. — Мухин, кажется, фамилия. Принёс новый, поставил. Шесть тысяч восемьсот.
Тимофей посмотрел на смеситель. Смеситель был хороший, недешёвый. Старый, судя по следам на мойке, тоже был хороший.
— Этот ещё лет десять простоит, — сказал он. — Если не дёргать.
— А что я вам должна?
— Ничего. Вызов по заявке.
Он свернул брезент, протёр тряпкой дверцу шкафчика, которую трогал, обулся и ушёл. Римма Павловна закрыла за ним дверь и долго не отходила от глазка.
В мастерской Людмила Аркадьевна, не поднимая головы, спросила:
— Что там?
— Ничего. Исправно.
Она поставила в журнале галочку и рядом, мелко, букву «Л». Ложный выезд. Таких букв в журнале за год набиралось с десяток, и директор раз в квартал просил их пересчитать.
Труба, которая гудела по ночам
Девятого октября Римма Павловна позвонила снова.
— Гудит, — сказала она в трубку так отчётливо, что Людмила Аркадьевна отодвинула её от уха. — Труба в ванной. По ночам. Как самолёт. Я не сплю с двенадцати до трёх.
— Жаров, — сказала Людмила Аркадьевна. — Опять тридцать первая.
Рябов поднял голову от сварочной маски.
— О, Тимоха, — сказал он. — Тебя там, кажется, на смотрины зовут. Бабушки в шестнадцатом все при внучках.
Тимофей ничего не ответил. Он пришёл к Римме Павловне в одиннадцать утра, разулся, расстелил брезент. Стояк в ванной был тихий, тёплый, как спящая собака. Он постучал по нему ключом, послушал, приложив к трубе отвёртку и ухо к ручке отвёртки. Тишина.
— Днём не гудит, — сказала Римма Павловна из коридора. — Ночью гудит.
— Понял, — сказал Тимофей.
Он ушёл, а в половине двенадцатого ночи, уже после смены, вернулся. Позвонил в дверь. Римма Павловна открыла в халате и с бигудями, ничуть не смутившись, как будто ждала.
В ванной гудело. Ровно, низко, с подвыванием. Тимофей приложил отвёртку к стояку и поднял глаза к потолку.
— Сверху, — сказал он. — Насос. Кто-то поставил подкачку на воду.
— В тридцать пятой ремонт был летом, — сказала Римма Павловна.
Тимофей поднялся на этаж выше. Дверь ему открыл заспанный мужчина в трусах и с телефоном в руке. Насос стоял у него в туалете, новенький, сверкающий, и включался всякий раз, когда в доме падало давление.
— Ночью выключайте, — сказал Тимофей. — Давление ночью нормальное, он его гоняет туда-сюда. И у вас счётчик крутит, и у соседки снизу самолёт.
Мужчина подумал, зевнул и выключил. Внизу стало тихо.
Римма Павловна стояла на площадке в халате и смотрела, как Тимофей спускается.
— Вы же не на смене, — сказала она.
— Ночью днём не проверишь, — ответил Тимофей и ушёл к себе через двор.
Утром Людмила Аркадьевна поставила в журнале вторую «Л».
Пять тысяч на стиральной машине
Третий звонок был пятнадцатого.
— Под ванной мокро, — сказала Римма Павловна. — Лужа. Я тряпкой вытерла, а она опять.
— Жаров, — сказала Людмила Аркадьевна и посмотрела на него поверх очков. — Это уже третий раз. Я не шучу. Бородин на планёрке спросил, что у нас за кружок по интересам в шестнадцатом доме.
Начальник участка Бородин ложные выезды не любил больше, чем прорывы. Прорыв, говорил он, хотя бы понятно, на что списать.
Под ванной у Риммы Павловны действительно стояла лужица. Небольшая, ровная, с краю, как раз под сливом. Тимофей лёг на брезент, посветил фонариком. Слив сухой. Гофра сухая. Пол вокруг лужицы тоже сухой. А на краю ванны, у самой стены, стояла пустая эмалированная кружка с отбитой ручкой, и на эмали внутри ещё держались капли.
Тимофей посмотрел на кружку. Потом на лужицу. Потом вытер лужицу своей тряпкой и ничего не сказал.
Между ванной и стиральной машиной, на полу, лежала пятитысячная купюра. Сложенная пополам, как будто выпала из кармана. Тимофей поднял её, вышел в коридор.
— У вас деньги упали, — сказал он. — За машинкой. Пять тысяч.
— Ой, — сказала Римма Павловна. — А я ищу. Положите на холодильник, пожалуйста.
Он положил на холодильник. Под магнит в виде клубники, чтобы не сдуло.
— А под ванной что?
— Сухо, — сказал Тимофей. — Вытер. Если опять будет, звоните.
Римма Павловна смотрела на него долго, с каким-то особенным выражением, которого Тимофей не понял. Так смотрит учительница, когда ученик ответил правильно, но она ещё не решила, списал он или знал.
В мастерской Рябов встретил его с кружкой чая.
— Ну что, жених? Познакомили?
— С кем?
— С внучкой. С кем ещё. Тимоха, ты в шестнадцатом доме за месяц бывал чаще, чем я у тёщи за год.
— Там никого нет, — сказал Тимофей. — Одна она живёт.
— Это пока, — сказал Рябов, подмигнул электрику Шамаеву, и оба захохотали.
Людмила Аркадьевна поставила третью «Л» и подчеркнула её два раза.
Чай с вопросами
Двадцать второго октября у Риммы Павловны зашипел бачок. Тут Тимофей даже обрадовался: бачок и правда шипел, тоненько, как чайник перед тем, как закипеть. Он снял крышку, подогнул рычаг поплавка, поменял прокладку на клапане. Шипение кончилось.
— Вот, — сказал он. — Было.
— Значит, я не совсем выжила из ума, — сказала Римма Павловна. — Садитесь пить чай. Отказ не принимается.
На кухне уже стоял чайник, две чашки с золотым ободком и тарелка с пирогом с капустой. Тимофей разулся заново, хотя был в носках, и сел на краешек табуретки.
Римма Павловна налила ему чаю и села напротив. На подоконнике рядом с ней лежала общая тетрадь в клеёнчатой обложке и шариковая ручка.
— Вы откуда к нам? — спросила она.
— Из Сосновки.
— Зачем же из Сосновки в наш Затон?
— Леспромхоз закрыли. Котельную тоже. Тут работа.
— А мама там осталась?
— Там. Носки вяжет.
Римма Павловна посмотрела на его ноги в шерстяных носках, серых, с синей полосой. Носки были целые.
— А вот у Шаповаловых в сорок восьмой, говорят, ремонт на миллион, — сказала она будто бы между прочим. — Вы же у них были. Что там, правда итальянская плитка?
— Не знаю, — сказал Тимофей. — Я у них стояк смотрел.
— А у Гусевых из пятого подъезда, говорят, сын вернулся?
— Не знаю.
— Вы, Тимофей Ильич, не очень разговорчивый.
— Так ведь про чужое, — сказал Тимофей. — Своё могу.
Римма Павловна кивнула, взяла с подоконника тетрадь, что-то быстро записала и закрыла. Тимофей успел увидеть только, что страницы расчерчены, как ведомость: столбики, строчки, галочки. Почему-то ему стало не по себе.
Пирог он доел. От второго куска отказался. Чашку сполоснул сам, хотя Римма Павловна махала руками, и поставил вверх дном на сушилку.
Людмила Аркадьевна на этот раз «Л» не поставила: бачок ведь шипел. Но посмотрела на Тимофея так, что «Л» читалась у неё на лбу.
— Ещё один пустой вызов в тридцать первую, — сказала она, — и Бородин выписывает выговор. Тебе, Жаров. Потому что на неё выговор не выпишешь. И премию за квартал снимут, я тебя предупредила.
— Понял, — сказал Тимофей.
— Ты понял, а она нет, — вздохнула Людмила Аркадьевна. — Может, ей скучно просто. Одна ведь.
— Может, — сказал Тимофей.
Рябов из угла крикнул, что ставит пятьсот рублей: в следующий раз Тимоху в тридцать первой будет ждать невеста в нарядном платье. Шамаев ставил против, на кота.
Чужие сапоги в прихожей
Двадцать девятого октября, в пятом часу вечера, когда за окном под потолком мастерской уже горели фонари, в диспетчерской зазвонил телефон. Людмила Аркадьевна послушала, ничего не записала и положила трубку очень аккуратно, как кладут что-то хрупкое, чтобы не швырнуть.
— Тридцать первая, — сказала она. — Течёт кран на кухне. Срочно. Жаров, я тебя предупреждала.
— Предупреждали, — сказал Тимофей и взял сумку.
— Можешь не ходить, — сказала Людмила Аркадьевна. — Я запишу, что абонент отказался. Ну правда. Зачем тебе выговор из-за одинокой бабушки?
Тимофей постоял у двери.
— А если течёт? — сказал он.
Людмила Аркадьевна махнула рукой. Рябов крикнул ему в спину, что пятьсот рублей уже лежат у него в кармане.
Во дворе шёл мелкий дождь. Тимофей прошёл между двумя домами, мимо качелей и мокрой лавочки, поднялся на третий этаж шестнадцатого дома и позвонил. Римма Павловна открыла в том же синем платье с белым воротничком. Только волосы были уложены как будто особенно тщательно, а на груди появилась брошка с зелёным камнем.
— Проходите, Тимофей Ильич, — сказала она. — Разувайтесь.
Он нагнулся к шнуркам и замер.
На коврике в прихожей, рядом с войлочными тапками Риммы Павловны, стояли чужие сапоги. Женские, бордовые, замшевые, на низком каблуке. Мокрые от дождя. Аккуратно, один к одному, носками к стене. Ровно так, как всегда ставил свои ботинки сам Тимофей.
Он поставил ботинки рядом. Расстелил брезент у порога кухни. Достал фонарик. И только потом поднял голову.
За кухонным столом сидела женщина лет тридцати пяти. Тёмные волосы собраны в хвост, серый свитер с высоким горлом, рукава закатаны. На руках мелкие царапины и въевшаяся в кожу у ногтей тёмная пыль, какая бывает от старой краски. Перед ней стояла чашка чая. Чай она не пила.
Перед Риммой Павловной на столе лежала та самая тетрадь в клеёнке. Открытая.
— Кран, — сказал Тимофей.
— Кран исправен, — сказала Римма Павловна. — Он у меня с самого начала исправен, и вы это знаете. Садитесь, Тимофей Ильич. Пятый вызов. Подведём итоги.
Тимофей сел. Табуретка под ним скрипнула. Он подумал, что Рябов, кажется, выиграл пятьсот рублей, и почему-то разозлился не на Рябова и не на Римму Павловну, а на себя: что не надел свитер получше.
— Это Вера, — сказала Римма Павловна. — Дочь моего младшего брата. Вера, это Тимофей Ильич Жаров.
— Здравствуйте, — сказала Вера.
— Здрасьте, — сказал Тимофей.
Больше никто ничего не сказал. Над столом тикали часы, на плите тихо остывал чайник. Римма Павловна посмотрела на одного, на другую и вздохнула.
— Господи, — сказала она. — Два сапога пара. Ладно. Буду говорить я.
Тридцать один год в отделе кадров
— Я, Тимофей Ильич, тридцать один год проработала начальником отдела кадров на машиностроительном заводе, — начала Римма Павловна. — Через мой кабинет прошло четыре с лишним тысячи человек. Токари, инженеры, водители, уборщицы, два будущих директора. И я вам так скажу: на собеседовании все хорошие. Все разуваются, все вежливые, все не пьют. Человека видно не там.
— А где? — спросил Тимофей.
— У того, кому от него ничего не нужно и кто ему ничего не может сделать, — сказала Римма Павловна. — Например, у старухи из соседнего дома. Ей не надо нравиться. Она не начальник. Она не пожалуется так, чтобы вам было больно. Вот там человек и показывает себя целиком.
Она надела очки и открыла тетрадь.
— Третье октября, — прочитала она. — Кран. Разулся сам, без напоминания. Обувь поставил к стене. Постелил свою тряпку. Неисправности не нашёл и не придумал. Смеситель менять не предложил. Мухин в прошлом году предложил и поставил, шесть тысяч восемьсот, а старый смеситель унёс с собой, и я потом видела такой же у его тёщи на даче. Денег не взял. Дверцу шкафа за собой протёр.
Вера слегка улыбнулась, глядя в чашку.
— Девятое октября, — продолжала Римма Павловна. — Труба. Днём причину не нашёл, но не сказал, что мне кажется. Вернулся ночью, после смены, бесплатно. Нашёл насос у Колесникова из тридцать пятой. Разговаривал с ним вежливо, хотя Колесников был в одних трусах. Это я видела в щель. Пятнадцатое. Мокро под ванной.
Она сняла очки и посмотрела на Тимофея строго.
— Лужу эту я налила сама. Из кружки. Вы это поняли сразу, Тимофей Ильич, я по лицу видела. И промолчали. Не стали стыдить старуху, не стали пересказывать в мастерской, какая она дурная. Это я оценила отдельно. А пять тысяч за стиральной машиной лежали для того, чтобы их кто-нибудь положил в карман. Прошлой весной один положил. Молодой, вежливый, из «Комфорт-сервиса». Вы положили их под клубнику.
— А если бы я не заметил? — спросил Тимофей.
— Тогда бы они лежали там до сих пор, и я бы записала «невнимателен», — сказала Римма Павловна. — Это меньший грех.
Она перевернула страницу.
— Двадцать второе. Бачок. Бачок, между прочим, шипел по-настоящему, я его не трогала, он сам. Починили, денег не взяли. Про Шаповаловых и Гусевых ничего не рассказали, хотя я очень старалась. Пирог съели один кусок. Чашку помыли. Носки целые.
— Носки мать вяжет, — сказал Тимофей.
— Я помню, — сказала Римма Павловна. — Записано. И двадцать девятое, сегодня. Пришли. Хотя Людмила Аркадьевна вам сказала про выговор, я знаю, она громко говорит, а у меня окно над вашей отдушиной. Пришли, потому что вдруг течёт.
Она закрыла тетрадь и положила на неё обе ладони.
— Пять из пяти, — сказала Римма Павловна. — Такого у меня не было с восемьдесят шестого года.
Тимофей молчал. Он смотрел на Веру. Вера смотрела в чашку.
— Римма Павловна, — сказал он наконец. — Вы меня это… сватаете?
Вера поперхнулась чаем. Римма Павловна всплеснула руками.
— Тимофей Ильич! Я вас на работу беру.
Баня на Затоне
Вера заговорила впервые за весь вечер. Говорила она примерно как Тимофей: коротко, будто каждое слово стоило денег.
— Городскую баню на Затоне знаете? — спросила она. — Кирпичную, у моста.
— Видел. Заколоченная.
— Шесть лет заколоченная. Я её купила весной. Здание пятьдесят седьмого года. Котёл старый, трубы чугунные, половину менять. Открываемся в марте.
— А вы кто по работе? — спросил Тимофей.
— Реставратор, — сказала Вера и показала руки с царапинами. — Окна сама восстанавливаю. Двенадцать штук, рамы дубовые. А в трубах я ничего не понимаю.
— Ей нужен человек на котёл и на всю воду, — сказала Римма Павловна. — Один. С ключами от всего. От кассы, от склада, от женского отделения, когда оно закрыто на мойку. Человек, который ночью будет там один и которому можно оставить и деньги, и здание, и спокойно спать. Зарплата больше вашей, Вера сказала, на треть. Над котельной комната с окном на реку.
— Котёл какой? — спросил Тимофей у Веры.
— «Универсал». Шестой.
— В Сосновке такой стоял, — сказал Тимофей. — Капризный. Но если с ним по-человечески, тянет.
— Вот, — сказала Вера. И это было всё её резюме.
Римма Павловна посмотрела на них обоих поверх очков и что-то коротко записала в тетрадь, на самой последней странице.
— Я подумаю, — сказал Тимофей.
— Думайте, — сказала Вера.
— Только недолго, — сказала Римма Павловна. — Двое Мухиных на это место уже были. Один в сапогах ходил по моему ковру. Второй взял пять тысяч.
Выговор
Утром тридцатого октября Людмила Аркадьевна молча положила перед Тимофеем приказ. «За необоснованный выезд по заявке… объявить выговор… лишить квартальной премии». Внизу стояла подпись Бородина.
— Ну? — спросила она. — Что там было? Невеста?
Рябов перестал жевать.
— Работа, — сказал Тимофей и расписался.
Рябов подумал, засчитывается ли это, и решил, что засчитывается наполовину. Шамаев требовал свои двести пятьдесят.
В одиннадцать часов дверь мастерской открылась, и по ступенькам в подвал спустилась Римма Павловна. В пальто, в шляпке, с тетрадью под мышкой и с картонной коробкой торта в руке. Людмила Аркадьевна привстала.
— Мне к Бородину, — сказала Римма Павловна. — Я по поводу выговора Жарову. Я его автор.
Бородин вышел из своей каморки за перегородкой, и следующие двадцать минут из-за перегородки доносилось только ровное, спокойное, неумолимое «…согласно пункту…» и «…прошу приобщить…». Римма Павловна принесла заявление на двух листах, написанное от руки. В нём она объясняла, что все пять вызовов были её личной инициативой, ложной в четырёх случаях из пяти, и что работник Жаров Т. И. каждый раз действовал образцово, о чём к заявлению прилагается выписка из её наблюдений. Отдельной строкой она просила выставить ей счёт за четыре необоснованных выезда по прейскуранту управляющей компании, четыреста пятьдесят рублей за каждый, итого тысяча восемьсот, и деньги положила тут же на стол, в конверте.
Бородин вышел из-за перегородки красный и почему-то вытирал лоб.
— Людмила Аркадьевна, — сказал он. — Приказ отменяем. Жарову благодарность. Где вы так писать научились, Римма Павловна?
— Тридцать один год в отделе кадров, — сказала Римма Павловна. — Торт для мастерской. С кремом, Рябов, вам без второго куска.
Когда она ушла, Людмила Аркадьевна долго смотрела на закрытую дверь. Потом догнала её во дворе и минут десять что-то говорила, наклонившись к шляпке. Как потом выяснилось, у Людмилы Аркадьевны была взрослая дочь, а у дочери новый жених, который очень хорошо говорил за столом.
Пятый вызов, ещё раз
В ближайшее воскресенье Тимофей поехал с Верой смотреть баню. Котёл стоял в подвале, ржавый, огромный, похожий на спящего моржа. Тимофей обошёл его три раза, простучал трубы, полез под потолок, извозился до локтей. Вера четыре часа носила ему чай из термоса и ничего не спрашивала. За четыре часа они сказали друг другу, если считать, слов двадцать. Обоим этого хватило.
— Возьмусь, — сказал Тимофей вечером, вытирая руки ветошью. — С середины декабря. В «Затоне» до декабря некого на шестнадцатый дом поставить.
— Хорошо, — сказала Вера.
Баня на Затоне открылась в первую субботу марта. Первыми в женское отделение пришли Римма Павловна и три её подруги с завода, с вениками и в одинаковых вязаных шапочках. Котёл тянул ровно. Из всех кранов текло только тогда, когда их просили. Вечером, когда закрыли кассу, Тимофей и Вера пили чай в комнате над котельной, у окна на реку, и молчали так, что со стороны казалось, будто они давно обо всём договорились.
Римма Павловна, говорят, на последней странице своей тетради, той самой, куда она что-то записала в тот вечер, вывела аккуратным кадровым почерком всего одну строчку: «По второму вопросу наблюдаю».
А в диспетчерской «Затона» в январе появился новый сантехник, молодой, из училища. И в первую же неделю, в начале девятого утра, у Людмилы Аркадьевны зазвонил телефон.
— Здравствуйте, это Голубева, Строителей, шестнадцать, тридцать первая, — сказал знакомый отчётливый голос. — У меня течёт кран на кухне.
Людмила Аркадьевна вздохнула, улыбнулась и записала в журнал заявку. Букву «Л» она рядом ставить не стала.
— Новенький к вам выйдет, Римма Павловна, — сказала она. — Только вы уж с ним полегче.
— С новенькими полегче нельзя, — ответила Римма Павловна. — С новенькими как раз самое интересное.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
