Пассажир на торпеде
Герань ехала справа от руля, в углу у лобового стекла, там, где у других водителей висит иконка или болтается пахучая ёлочка. Горшок был обычный, терракотовый, с отбитым краешком, а вот подставку под него Тимофей Савельевич Гусельников делал сам: фанерный ящичек на двух болтах, внутри поролон, поверх горшка крест-накрест полоса от велосипедной камеры. На кочках горшок пружинил в своём гнезде и ни разу за двенадцать лет не вылетел.
Двенадцать лет герань ездила с ним по трассам, сменила три кабины и пережила два капремонта двигателя. Цвела она красным, плотными шапками, как будто кто-то нарочно поставил в угол кабины маленький светофор, застрявший на одном цвете. Листья у неё были бархатные, с бурым колечком посередине, и если задеть их рукавом, по кабине шёл резкий, чуть лимонный запах.
Поливал её Тимофей Савельевич на стоянках из пол-литровой бутылки, в пробке которой раскалённым гвоздём проковырял три дырки. Летом через день, зимой раз в неделю, понемногу, по краю горшка. В мороз, когда ночью кабина остывала, он надевал на горшок шерстяной носок без пятки, а сверху обматывал серебристым ковриком из туристического магазина. Сухие листья обрывал ногтем и складывал в карман, а не на пол.
Ему было пятьдесят семь. Тридцать два года за рулём, из них двадцать на дальних рейсах. Невысокий, плотный, с седой щёткой усов и руками, на которых въевшаяся смазка давно перестала отмываться и стала просто цветом кожи. Говорил он мало, а если говорил, то так, будто экономил слова на долгую дорогу.
В начале октября фирма дала ему сменщика. Рейс был длинный, через полстраны и обратно, одному по нормам нельзя. Сменщика звали Денис Шапошников, ему было двадцать пять, и это был его первый настоящий дальний рейс. До этого армия, два года курьером на развозном фургоне по городу и полгода в автошколе на категорию «Е».
Денис пришёл в кабину в белых кроссовках. Это Тимофей Савельевич отметил сразу и про себя усмехнулся. Ещё отметил, что парень первым делом протёр влажной салфеткой свою половину торпеды, разложил провода от зарядок и повесил на крючок пакет для мусора. Аккуратный.
А потом Денис увидел герань.
— Это что, Савельич, оранжерея? — спросил он и даже наклонился, чтобы рассмотреть подставку. — Ты бы ещё кота завёл.
— Кот в дороге орёт, — серьёзно ответил Тимофей Савельевич. — А она молчит.
Денис засмеялся. Он решил, что это шутка, и что старик сейчас тоже засмеётся. Старик не засмеялся. Он долил в горшок воды из своей бутылки с дырками, вытер донышко тряпочкой и завёл двигатель.
Земля на кроссовках
Первую неделю Денис смеялся. Сфотографировал герань на фоне гор на перевале и отправил друзьям с подписью, что едет с ботаником. Друзья прислали в ответ цветочки и смеющиеся рожицы. На стоянке под мостом он спросил у Тимофея Савельевича, не разговаривает ли тот с ней, когда никто не видит.
— Бывает, — сказал Тимофей Савельевич. — Она слушает лучше некоторых.
Денис снова решил, что это шутка.
На второй неделе смеяться стало не так весело. Пахла герань, особенно когда в кабине включали печку, и от этого запаха у Дениса начинала ныть голова над бровями. Он сказал об этом вслух, ни к кому не обращаясь:
— У меня с детства от неё башка болит. Не знаю почему.
Тимофей Савельевич промолчал и приоткрыл свою форточку на палец.
Потом стала сыпаться земля. Немного, но каждый день. На кочках из-под резиновой полосы выскакивала то крошка, то сухой листок, и всё это скатывалось вниз, к Денисовой половине. Однажды утром он нашёл комочек земли в гнезде зарядки для телефона, и телефон не заряжался полночи. В другой раз земля оказалась в его кроссовке, который он оставил у спального места.
— Савельич, ну это же ненормально, — сказал Денис, вытряхивая кроссовок на асфальт стоянки. — У нас фура, а не теплица. Давай её на базе оставим. Или кому-нибудь подарим. Вон бабушкам у трассы, они рады будут.
— Не оставлю, — сказал Тимофей Савельевич.
— Почему?
— Потому что она едет.
Больше он ничего не объяснил.
На третьей неделе, в ночную смену, когда за рулём был Денис, а Тимофей Савельевич спал за шторкой, по рации кто-то позвал:
— Геранщик, ты? Вижу тебя, моргни.
Денис растерялся, поискал глазами, откуда зовут. Впереди на встречной полосе мигнула фарами фура с синей кабиной. Он неуверенно мигнул в ответ.
— О, моргнул, — обрадовалась рация. — Красная твоя живая? Моя в этом году два раза цвела. Привет передавай.
— Передам, — сказал Денис в рацию, хотя понятия не имел, кому и что.
Утром он спросил, кто такой Геранщик. Тимофей Савельевич долго мешал ложкой растворимый кофе в кружке и наконец сказал:
— Ну я. Так зовут некоторые.
— А почему?
— Надо было как-то звать, — ответил Тимофей Савельевич и ушёл проверять колёса.
Денис записал этот разговор в разряд стариковских странностей. Таких странностей в кабине накопилось уже немало. Например, у Тимофея Савельевича в бардачке лежала толстая общая тетрадь в клеёнчатой обложке, и он иногда, на стоянках, что-то в неё вписывал, шевеля губами. Однажды Денис увидел, что на соседней стоянке, у заправки, Тимофей Савельевич вынес из кабины одноразовый стаканчик с зелёным побегом и отдал его водителю старого самосвала. Тот взял стаканчик бережно, двумя руками, как берут чужого младенца.
Резкое торможение
Сломалось всё в середине ноября, на пустой двухполосной дороге между двумя районными городками, где фонари кончаются вместе с последней заправкой. Было около одиннадцати вечера, первый крепкий мороз, асфальт блестел. Вёл Денис. Тимофей Савельевич сидел рядом, не спал, смотрел в темноту.
Лось вышел из ельника не спеша, как выходят на свою улицу. Денис успел. Нажал так, что фура присела на нос, ремни врезались в плечи, а по кабине покатилось всё, что могло покатиться: кружка, термос, зарядка, пакет с яблоками. Лось посмотрел на свет фар, подумал и ушёл в ельник с другой стороны.
Горшок выскочил из-под резиновой полосы. Ударился о край подставки, потом о торпеду, и раскололся на две неровные половины. Земля веером легла на Денисовы колени, на его белые кроссовки, на коврик, на только что протёртую торпеду. Герань повисла на корнях вниз головой, сломанным стеблем к стеклу.
Несколько секунд оба молчали. Работал двигатель, тикал аварийный сигнал, который Денис включил, сам того не заметив.
— Всё, — сказал Денис. Голос у него дрожал, но не от лося. — Всё, Савельич. Хватит.
Он отстегнул ремень, сгрёб с коленей половинки горшка вместе с землёй и с этим растением, рванул ручку двери. В кабину ударил мороз, минус восемнадцать, сухой и колючий.
— Двенадцать лет она у тебя ездит, да? — сказал он, уже одной ногой на ступеньке. — Ну так пусть здесь останется. В лесу. Ей тут самое место. А у меня земля в зарядке, в кроссовках, в волосах, я в этой кабине как в огороде живу. Всё, выкидываю.
Тимофей Савельевич не стал хватать его за рукав. Он даже не повернулся. Он сидел и смотрел на свои руки.
— Выкидывай, — сказал он спокойно. — Только дверь закрой сначала, выстудим. И послушай минуту, сколько она стоит. А потом выкинешь, я слова не скажу.
Денис постоял на ступеньке. Мороз хватал его за уши. Потом он сел обратно и захлопнул дверь, не выпуская из рук ни земли, ни половинок горшка.
— Ну, — сказал он. — Сколько?
Сорок рублей и минус тридцать восемь
— Двести четырнадцать рублей, — сказал Тимофей Савельевич. — Если по тем ценам. Я тогда посчитал и записал.
Он достал из бардачка ту самую общую тетрадь в клеёнке, открыл на первой странице и показал Денису. Наверху стояли две строчки, написанные шариковой ручкой, которая тогда, видно, замерзала и писала через раз: «Борщ, котлеты две, гречка, чай, пирожки в дорогу 6 шт. Ночлег. Трактор. 214 р.». И ниже, другим почерком, свежее: «Не мне. Дальше отдашь».
— Это февраль был, двенадцать лет назад, — сказал Тимофей Савельевич. — Я тогда на другую фирму работал. Фирма нам третий месяц зарплату обещала, на карте ноль, в кармане сорок рублей мелочью. Ехал порожняком на базу, думал, дотяну. А ударило минус тридцать восемь. Солярка загустела, хоть ложкой ешь. Встал на развилке, двести метров не доехал до столовой. Ночь, одиннадцатый час, у столовой одно окно горит, остальное всё тёмное.
Денис молчал. Земля у него на коленях понемногу остывала.
— Я пошёл туда. Думал, хоть погреюсь, пока не выгонят. Захожу, а там хозяйка полы моет, стулья уже на столах. Я ей говорю: мне бы погреться, денег нет, сорок рублей вот. Она на меня посмотрела, тряпку в ведро бросила и стул со стола сняла. И говорит: «Ешь давай, потом разберёмся».
Тимофей Савельевич помолчал. Где-то в ельнике, наверное, всё ещё стоял лось.
— Она мне борщ разогрела. Две котлеты положила, хотя я одну просил. Чай с сахаром, сколько хочешь. А потом сказала, что фуру мою ночью трогать без толку, до утра на лавке у печки посплю. Там у них печка была настоящая, кирпичная, её углём топили, а у печки лавка и стол в углу. За этим столом пацан сидел, сын её. Уроки делал. Лет двенадцать-тринадцать. Вредный был, надутый. Я, видишь, его место у печки занял, он на меня зыркал весь вечер, будто я у него велосипед увёл.
Денис медленно поднял голову.
— Утром её брат пришёл с трактором, — продолжал Тимофей Савельевич. — Паяльной лампой бак мне грели, полчаса возились, потом дотянули меня трактором до тёплого бокса. Я ей опять свои сорок рублей сую, она опять не берёт. А на окне у неё стояли герани, весь подоконник, штук десять горшков, и все красные. Я стою, гляжу на них. Красиво. Она заметила, отломила веточку и сыну говорит: «Посади дяде в дорогу. Кто герань везёт, тот домой доедет». У них в семье, оказывается, так говорили.
— И он посадил, — сказал Денис. Это был не вопрос.
— Посадил, — кивнул Тимофей Савельевич. — В банку из-под майонеза. Земли насыпал с таким видом, будто я у него последнее отнимаю. Банку мне в руки сунул и говорит: «Только не засушите, а то мама расстроится». И ушёл к своим урокам.
Дальше отдашь
— Весной я туда приехал, — сказал Тимофей Савельевич. — Зарплату нам всё-таки отдали, я двести четырнадцать рублей отложил в отдельный карман и ещё сверху положил, на конфеты пацану. Захожу. Она меня узнала, обрадовалась, спросила, жива ли герань. Я говорю: жива, в кабине стоит, в банке. А деньги не берёт. Я ей на стол кладу, она мне обратно в куртку засовывает. Я опять на стол. Тогда она взяла мою ручку и в этой тетради написала: «Не мне. Дальше отдашь». И говорит: «Вот и отдавай. Не деньгами».
— И ты стал раздавать, — сказал Денис и кивнул на тетрадь.
— Не сразу. Сначала я и не понял, как это. А летом стою на стоянке у большой развязки, а рядом молодой парень, первый год ездит, у него полуприцеп на ровном месте завалился, груз поехал, хозяин орёт по телефону, парень сидит на бордюре и курит одну за одной. Я с ним посидел, помог ремни перекинуть, а потом думаю: ну что я ему дам. Отломил от неё веточку, в стаканчик воткнул. Говорю: держи, кто герань везёт, тот домой доедет. Он на меня посмотрел, как на сумасшедшего. А через год по рации нашёл. Говорит, стоит у него, цветёт.
Он перелистнул тетрадь. Страницы были исписаны столбиком: дата, имя, иногда номер рации или город, иногда одно слово. «Саня, самосвал». «Ильдар, рефрижератор, у него дочь родилась». «Женщина на автобусе, Валентина». «Братья на одной фуре, взяли один на двоих». Денис скользил глазами по строчкам и считал.
— Сорок три, — сказал Тимофей Савельевич, не дожидаясь. — За двенадцать лет. Каждую весну режу, в стаканчиках укореняю, вожу с собой, пока не отдам. Не всем, конечно. Тем, у кого день плохой. Или первый рейс. Или просто если человек хороший. Вот они меня Геранщиком и прозвали. А синяя фура вчерашняя, это Мирон, у него от моей уже свои дети пошли, он сам режет.
— А к ней? — спросил Денис. — К хозяйке? Ты ещё ездил?
Тимофей Савельевич закрыл тетрадь.
— Меня в тот же год на другое направление поставили, — сказал он. — Потом фирма закрылась, потом другая, потом на юг года три ходил. А когда снова мимо той развилки поехал, лет через пять, там уже объездную построили, трассу в сторону увели. Столовая стоит заколоченная, на крыше только флюгер торчит. Я постоял, посигналил зачем-то и уехал. Ни фамилии её не знал, ни телефона. Лидой её звали, и всё. Лида и Лида. Даже отчества не спросил, дурак.
— А флюгер какой? — тихо спросил Денис.
— Петух, — сказал Тимофей Савельевич и даже чуть улыбнулся. — Жестяной, из консервной банки вырезанный, кривой. И с одним глазом. Я его и в ту ночь заметил: подъезжаю к развилке, фары по крыше прошли, а там петух одноглазый. Я ещё подумал, вот же место, даже петух на тебя одним глазом смотрит, вполсилы.
Денис долго молчал. Потом сказал, глядя на свои колени, на остывшую землю, на сломанный стебель:
— С одним, потому что второй я сверлом промахнулся. На трудах, в шестом классе. Трудовик мне за него четыре поставил, а мама сказала, что пять, и залезла на крышу прибивать.
Петух с одним глазом
Тимофей Савельевич повернулся к нему всем телом, так резко, что скрипнуло сиденье.
— Чего?
— Развилка на Ольховку, — сказал Денис. — Столовая «Дорожная». Печка кирпичная, мама её до сих пор вспоминает, ругает, что угля жрала как паровоз. Дядя Коля с трактором, мамин брат. И я за столом у печки. Я там все уроки делал, потому что дома холодно было, а в столовой тепло.
Он помолчал и добавил:
— Мама Лидия Фёдоровна. Шапошникова.
В кабине тикал аварийный сигнал. Тимофей Савельевич смотрел на Дениса так, будто пытался разглядеть в нём того надутого пацана с банкой из-под майонеза. Брови у него задрались вверх, усы шевельнулись.
— Да ну, — сказал он наконец.
— Я тебя не помню, Савельич, — честно сказал Денис. — К нам каждую зиму кто-нибудь сломанный заходил. Мама всех кормила. Но банку я помню. Она мне велела посадить, а я не хотел, у меня контрольная на завтра была. И помню, что сказал «только не засушите». А потом я про это забыл. Совсем.
— А я помнил, — сказал Тимофей Савельевич. — Двенадцать лет.
— А у меня от этого запаха голова болит, — сказал Денис и вдруг засмеялся, коротко, сквозь нос. — Я думал, это аллергия. А это, выходит, столовая. Там весь подоконник этим пах. Я у печки сидел, задачки решал, а у меня над ухом десять горшков.
Тимофей Савельевич тоже засмеялся. Сначала тихо, потом громко, откинувшись на спинку. Потом вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал:
— Ну что, выкидывать будешь?
Денис посмотрел на герань у себя в руках. Корни вылезли из земли и висели светлой бородой. Стебель надломился у самой земли, но держался на волокне.
— Скотч дай, — сказал он. — И пакет какой-нибудь. До заправки довезём, там что-нибудь найдём.
Пятилитровый горшок
До круглосуточной заправки было сорок минут. Всю дорогу Денис вёл одной рукой, а другой держал на коленях пакет, в котором лежала герань со своей землёй и обеими половинками горшка. Сломанный стебель Тимофей Савельевич примотал к спичке синей изолентой, другого не нашлось.
На заправке горшков не продавали. Продавали незамерзайку в пятилитровых канистрах. Денис купил одну, слил содержимое в бачок омывателя, а канистру отрезал ножом поперёк, по самому широкому месту. Получился белый квадратный горшок с ручкой сбоку. Дырки в дне он проковырял тем же гвоздём, который Тимофей Савельевич грел на зажигалке. Землю собрали всю, до крошки, даже ту, что была в кроссовке. Не хватило горсти. Денис постоял, подумал и пошёл к клумбе у входа в магазин, где под инеем ещё торчали какие-то бархатцы, и наковырял земли оттуда, оглядываясь на кассиршу за стеклом.
— Не по-хозяйски, — сказал Тимофей Савельевич, когда он вернулся.
— Мама бы одобрила, — ответил Денис.
Новый горшок в старую подставку не влез. Денис полчаса возился с ножовкой и куском фанеры из-под спальника и к двум часам ночи переделал подставку под квадрат.
— Резинку дай, — сказал Денис. — Камеру эту. И ещё одну, лишнюю, если есть. Крест-накрест мало, надо в три полосы.
Тимофей Савельевич отдал ему резинку и ничего не сказал про белые кроссовки, на которых земля теперь была уже везде, даже на шнурках.
Развилка на Ольховку
Утром, в восемь, когда за окном стоянки рассвело до серого, Денис позвонил матери. Тимофей Савельевич в это время делал вид, что спит за шторкой, но не спал.
— Мам, — сказал Денис. — Ты помнишь мужика, у которого солярка замёрзла, давно, я ещё в шестом классе был? Ты ему герань дала. Я её в майонезную банку сажал.
Денис включил громкую связь. В трубке помолчали, потом Лидия Фёдоровна сказала:
— Красную? Помню. Он весной приезжал, деньги совал. Высокий такой, с усами.
— Мам, он не высокий.
— Ну, мне тогда казалось. А что?
— Ничего, — сказал Денис. — Мы к тебе заедем в четверг, крюк небольшой. Ты дома будешь?
— Я в школе до трёх. Я теперь в школьной столовой, сынок, ты что, забыл? Приезжайте после трёх. А кто это «мы»?
— Увидишь, — сказал Денис и отключился.
Крюк вышел на сто десять километров. Тимофей Савельевич наврал диспетчеру про подшипник, тот поворчал и махнул рукой. Ехали через ту самую развилку. Старая трасса теперь была тихая, с травой в трещинах асфальта. Столовая стояла на своём месте, только окна были закрыты железными листами, а у стены лежали старые покрышки: здание выкупил шиномонтаж и так ничего в нём и не открыл. На крыше, против серого неба, торчал жестяной петух. Покосился, но держался. Одним глазом он смотрел на трассу, а там, где должен был быть второй, светилась круглая дырочка.
Тимофей Савельевич остановил фуру и долго смотрел вверх.
— Вполсилы, — сказал он. — А всё равно стоит.
Лидия Фёдоровна жила в райцентре, в пятиэтажке у школы, на втором этаже. Она вышла к подъезду в пуховике поверх фартука, маленькая, круглолицая, с седыми волосами под вязаной шапкой. Сначала обняла сына. Потом посмотрела на Тимофея Савельевича и прищурилась.
— А говорил, не высокий, — сказала она сыну. — Он высокий.
Тимофей Савельевич снял шапку. Заготовленные в дороге фразы куда-то делись. Он просто открыл дверь кабины и показал рукой вверх, на торпеду. Там в белом квадратном горшке из канистры, примотанная к спичке синей изолентой, стояла красная герань. За четыре дня на ней раскрылась новая шапка.
Лидия Фёдоровна поднялась на одну ступеньку, держась за поручень. Потрогала лист, потёрла пальцами, понюхала.
— Моя, — сказала она. — «Огонёк». Я её у тётки брала, ещё до столовой. Господи, живая. А я ведь когда уезжала, все горшки там оставила, думала, новые хозяева польют. Какое там. Они в первую же неделю всё на помойку снесли.
— Ешь давай, потом разберёмся, — вдруг сказал Тимофей Савельевич и сам смутился. — Это я так. Это вы мне тогда сказали.
Лидия Фёдоровна засмеялась и махнула на него рукой.
— Пойдёмте наверх, раз так, — сказала она. — У меня как раз борщ.
Сорок четвёртый
На кухне у Лидии Фёдоровны был широкий подоконник, и он был пустой. Только банка с луком, проросшим зелёными перьями, и старая жестяная лейка. Тимофей Савельевич съел две тарелки борща и котлету, и от второй котлеты отказаться не сумел. Денис молча смотрел, как мать читает тетрадь.
Она читала медленно, каждую строчку, шевеля губами. Потом вернулась на первую страницу, к своим собственным словам «Не мне. Дальше отдашь», которые писала когда-то его замерзающей ручкой, и провела по ним пальцем.
— Сорок три, — сказала она.
— Сорок три, — подтвердил Тимофей Савельевич. — Долг, я считаю, отдан. Двести четырнадцать рублей и сверху на конфеты.
— Отдан, — сказала Лидия Фёдоровна и закрыла тетрадь. — Только у меня теперь у самой ни одной нет. Подоконник, видите, голый.
Тимофей Савельевич ничего не ответил. Он встал, спустился к фуре и вернулся с ножиком и одноразовым стаканчиком. В стаканчике была влажная земля с клумбы у заправки. Он аккуратно, у самого узла, срезал с герани верхушку с тремя листьями, воткнул её в стаканчик и поставил на пустой подоконник Лидии Фёдоровны, рядом с луком.
— Не засушите, — сказал Денис. — А то мама расстроится.
Лидия Фёдоровна посмотрела на него и вдруг сделала вид, что ей что-то попало в глаз.
Перед отъездом Тимофей Савельевич открыл тетрадь на последней исписанной странице и протянул Денису ручку. Денис подумал и написал в столбик, под Мироном и братьями на одной фуре: «№ 44. Мама. Лидия Фёдоровна. Вернулась домой».
Кто герань везёт
Обратно ехали через снегопад. Вёл Тимофей Савельевич. Денис сидел справа, и герань стояла между ними в своём белом горшке из канистры, в переделанной подставке, перехваченная тремя полосами велосипедной камеры. На стоянках поливал теперь Денис, из той же бутылки с дырками в пробке. Сухие листья он обрывал ногтем и складывал в карман, а не на пол.
В первую ночь, когда ударил настоящий мороз, Тимофей Савельевич полез в рюкзак за шерстяным носком без пятки. Носка на месте не оказалось. На горшке был Денисов шарф, серый, с катышками, обмотанный в два слоя, а поверх серебристый коврик.
— Шарф-то тебе самому нужен, — сказал Тимофей Савельевич.
— Мне не холодно, — ответил Денис. — У меня от этого запаха голова больше не болит. Привык, наверное.
Около полуночи ожила рация.
— Геранщик, ты? Вижу тебя, моргни.
Тимофей Савельевич потянулся к рычагу фар, но Денис успел первым. Моргнул два раза и взял рацию.
— Мы, — сказал он. — Красная на месте. Живая. Весной резать будем, кому надо, подъезжайте.
Тимофей Савельевич ничего не сказал. Только глянул на Дениса сбоку, хмыкнул в усы и прибавил печку, чтобы под шарфом было теплее.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
