Баян Кирилл нашёл на третий день после переезда, когда полез на антресоли за местом для зимней резины.
Квартиру он купил в августе. Двушка на четвёртом этаже старой кирпичной пятиэтажки, окна во двор, на подоконниках круги от цветочных горшков. Прежний хозяин уехал на Север, сделку вела риелтор Алёна, бойкая, с двумя телефонами сразу. Подписывали в её конторе. Кирилл видел хозяина один раз, минут двадцать: седой, сухой, в отглаженной рубашке, на левом запястье часы на кожаном ремешке. Тот поставил подпись, пожал Кириллу руку и сказал странное:
— Квартира хорошая, звонкая. Вы её не обижайте.
Что значит «звонкая», Кирилл не понял. Алёна потом объяснила: «Старики, у них свои слова». Про антресоли никто ничего не сказал. В договоре стояло «с оставшимся имуществом», а имущества там, по словам Алёны, было «три табуретки и шифоньер».
На антресолях, за свёрнутым ковром и коробкой с ёлочными игрушками, стоял чёрный футляр.
Большой, тяжёлый, с потёртыми углами и двумя железными замками. Кирилл стащил его вниз, поставил на табуретку в прихожей и долго смотрел.
Открывать он не стал. Знал и так, что внутри.
Футляр простоял в прихожей двенадцать дней. Кирилл обходил его утром, когда уходил на работу, и вечером, когда возвращался с работы. Работал он менеджером по закупкам на складе строительной химии, считал поддоны, ругался с поставщиками, к семи приезжал домой. Пару раз вешал на футляр куртку. Один раз поставил сверху пакет с продуктами и тут же снял, будто обжёгся.
На тринадцатый вечер он всё-таки щёлкнул замками.
Баян лежал на тёмно-красном сукне, чёрный, с перламутровыми кнопками, с мехами, сложенными аккуратно, как бельё в шкафу. Пахло старым деревом, кожей и чуть-чуть нафталином. Ремни были заботливо подвёрнуты внутрь. Кто-то любил этот инструмент и держал его в порядке до последнего дня.
Кирилл провёл пальцем по кнопкам правой клавиатуры. Не нажал ни одной. Закрыл крышку, защёлкнул замки, достал телефон и сфотографировал футляр. Потом, подумав, открыл ещё раз и сфотографировал баян. Сбоку, сверху, отдельно меха.
Объявление он составил за три минуты:
«Баян, остался от прежних хозяев квартиры. Состояние не знаю, на вид целый. 3000 р. Самовывоз, 4 этаж».
Про состояние он слукавил. Проверить баян он умел, на это ушло бы минут пять. Не захотел. Хотелось, чтобы баян забрали поскорее, всё равно кто, и больше о нём не думать.
Первым написал мошенник. Кирилл узнал его со второго слова: «Здравствуйте, оплачу с доставкой, перейдите по ссылке для получения денег». Кирилл перейти не стал. Вторым написал молодой человек, который хотел «баян под ремонт, на запчасти, за пятьсот». Третьим какой-то дядька спросил, «гармошка это или нет, а то я в этом не понимаю, мне на юбилей сватьи». Кирилл честно ответил, что не гармошка. Дядька пропал.
А в начале двенадцатого ночи пришло сообщение от пользователя «Зоя П.». Без «здравствуйте», сразу к делу:
«Правый полукорпус: третья кнопка в первом ряду западает?»
Кирилл перечитал. Сходил в прихожую, открыл футляр, нашёл первый ряд и нажал третью кнопку. Кнопка утонула и осталась внизу. Выскочила, только когда он поддел её ногтем.
«Западает», — написал он.
«На мехах заплатка из кожи? На седьмой складке, если считать от грифа?»
Кирилл растянул меха. Посчитал. На седьмой складке, на самом сгибе, была аккуратно вклеена коричневая заплатка, сантиметра три, почти незаметная.
«Есть», — написал он. И, помедлив, добавил: «А вы откуда знаете?»
Ответа не было минут десять. Кирилл успел придумать три версии, одна другой хуже. Баян краденый, и сейчас за ним придут. Баян чей-то, кто-то его ищет, и сейчас начнутся разбирательства. Или «Зоя П.» вообще не человек, а какой-нибудь бот, который знает про заплатки, и от этого было почему-то страшнее всего.
Потом телефон пискнул.
«Ремешок на левой руке перетягивали синей ниткой?»
Кирилл даже не стал проверять. Он помнил: синяя нитка там была, он заметил её ещё в первый вечер.
«Да, — написал он. — Слушайте, вы кто вообще?»
«Покупатели, — ответила Зоя П. — Баян берём. Цену не сбиваем. Приедем в субботу в час дня. Нас будет шестеро. Готовьте стулья».
«Шестеро? — переспросил Кирилл. — Это вы на баян вшестером?»
«Так положено», — ответила Зоя П. И вышла из сети.
Стульев у Кирилла было два. Плюс три табуретки от прежнего хозяина и раскладной походный, с рыбалки. Он расставил всё это в большой комнате полукругом, отошёл, посмотрел и почувствовал себя дураком. Потом убрал полукруг и составил стулья к стене.
В субботу без пяти час во двор въехала белая «Газель» с синей полосой по борту. Встала у подъезда, прямо на газон. Из кабины вылез дед в телогрейке и кепке, обошёл машину и открыл боковую дверь, как открывают дверцу кареты.
Кирилл смотрел из окна четвёртого этажа.
Из «Газели» по одной выходили женщины. Первая, вторая, третья. Все в длинных красных сарафанах до земли, в белых рубахах с вышитыми рукавами, а на головах у них были кокошники. Высокие, расшитые бисером, с жемчужной сеткой на лбу. Поверх сарафанов у кого пуховик, у кого старое драповое пальто нараспашку. Четвёртая, пятая. Шестая вылезала дольше всех и опиралась на руку деда.
На лавке у подъезда сидела соседка с первого этажа, Раиса Павловна, с которой Кирилл успел познакомиться в первый же день: она спросила, не будет ли он делать ремонт по выходным. Раиса Павловна выронила семечки.
Женщины построились у подъезда парой, по росту, и пошли внутрь. Дед остался у «Газели» курить.
Кирилл открыл дверь раньше, чем они позвонили. На лестнице пахло холодом, духами «Красная Москва» и почему-то пирогами.
— Здравствуйте, — сказала первая.
Ей было за семьдесят. Невысокая, прямая, как палка от швабры, с узким строгим лицом. Из-под кокошника выбивалась седая прядь. Глаза светлые, цепкие, с прищуром. Так смотрят на ученика, который пришёл без домашнего задания.
— Ласточкина Тамара Григорьевна, — сказала она. — Руководитель. Народный ансамбль «Сударушка», ДК «Химик». Мы по объявлению. Разуваться?
— Да не надо, — растерялся Кирилл.
— Надо, — отрезала Тамара Григорьевна. — Девочки, разуваемся.
Девочкам было от шестидесяти до восьмидесяти. В тесной прихожей сразу стало шумно, тепло и сарафанно. На коврике выстроились в ряд шесть пар сапог и ботинок. На вешалку легли шесть пальто и пуховиков. Самая высокая зацепилась кокошником за притолоку, охнула, сняла его и повесила на крючок поверх чьего-то пуховика. Последней разулась самая маленькая, кругленькая, в очках, с телефоном в руке. Она и оказалась Зоей П.
— Зоя Павловна, — представилась она и подмигнула. — Это я вам ночью писала. Вы уж извините, что поздно. Я раньше не сплю.
Остальных Тамара Григорьевна назвала скороговоркой, как на перекличке. Нина Фёдоровна, высокая, с громким голосом, первое сопрано, глуховата на правое ухо. Люся, которая всё время смеялась. Валентина Петровна, с поджатыми губами, «наша совесть». И Галина Ивановна, молчаливая, с большой клетчатой сумкой, из которой и пахло пирогами.
— Мы с ярмарки, — объяснила Зоя Павловна, кивая на кокошник. — Выступали на площади в одиннадцать. Переодеваться некогда, Петрович ждать не любит.
В большую комнату они прошли гуськом и сели на всё, что Кирилл приготовил. Нина Фёдоровна досталась раскладному рыболовному стулу и села на него, как на трон. Кирилл остался стоять. Посреди комнаты на табуретке стоял футляр.
— Ну, показывайте, — сказала Тамара Григорьевна.
Кирилл открыл замки.
Шесть женщин подались вперёд одновременно. Люся перестала смеяться. Галина Ивановна поставила сумку на пол. Зоя Павловна сняла очки и надела их обратно.
— Он, — тихо сказала Валентина Петровна.
Тамара Григорьевна поднялась, подошла и взяла баян из футляра. Сразу, привычно, обеими руками, за правый полукорпус и за меха. Села обратно, поставила его на колено, накинула ремень на плечо. Сделала это так, будто делала каждый день всю жизнь.
Потом они его осматривали. Кирилл видел однажды по телевизору, как на ярмарке выбирают коня. Здесь было то же самое. Нина Фёдоровна понюхала меха и сказала: «Мышами не пахнет, слава богу». Валентина Петровна провела пальцем по решётке и показала Люсе палец: пыли нет. Зоя Павловна нашла третью кнопку в первом ряду, утопила её и выковырнула ногтем, точно как Кирилл в среду.
— Западает, — сказала она с нежностью. — Двадцать лет западает. Сколько раз говорили: отдай в мастерскую.
Тамара Григорьевна растянула меха. Баян вздохнул, протяжно и глубоко, будто проснулся. И она заиграла.
Играла она немного, с десяток тактов. Что-то простое, народное, Кирилл узнал с первых нот: «Ой, то не вечер». Пальцы у Тамары Григорьевны были сухие, в старческих пятнах, но шли по кнопкам уверенно. Женщины замерли. Люся тихонько подпела. Нина Фёдоровна закрыла глаза.
И вдруг, на самом красивом месте, Тамара Григорьевна взяла аккорд мимо. Грязно, фальшиво, с размаху. Так, что резануло по ушам.
Кирилл поморщился.
Он не успел себя остановить. Лицо дёрнулось само, как от зубной боли. А губы, тоже сами, сказали вполголоса:
— Фа-диез…
И он тут же прикусил язык.
Тамара Григорьевна свела меха. Баян замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как во дворе у «Газели» кашляет Петрович.
— Ну всё, девочки, — сказала Тамара Григорьевна, не сводя с Кирилла светлых цепких глаз. — Баян берём. И баяниста тоже.
Зоя Павловна встала, сходила в прихожую и повернула в замке ключ. Два раза. Вернулась и села на место.
— Это как — баяниста? — спросил Кирилл. Голос у него сел.
— А так, — сказала Тамара Григорьевна. — Садитесь, молодой человек. Разговор будет длинный.
Кирилл сел на подоконник. Больше садиться было некуда.
Разговор начала не Тамара Григорьевна, а Валентина Петровна, «наша совесть». Говорила она сухо и по делу, как диктуют протокол.
Баян принадлежал Геннадию Аркадьевичу Сомову. Тому самому седому человеку в отглаженной рубашке, который подписывал у риелтора бумаги. Двадцать два года Геннадий Аркадьевич был у «Сударушки» аккомпаниатором. До этого сорок лет играл везде, где просили: на свадьбах, на проводах, в пионерских лагерях, в заводском клубе. В этой квартире он и прожил все эти сорок лет. Здесь репетировал по вечерам, здесь подбирал на слух всё, что ансамбль приносил ему в тетрадках.
— Потому и звонкая, — сказала Зоя Павловна. — Он вам так сказал? Звонкая? Это он про стены. Сорок лет баян в них играл, они и звенят.
Летом у Геннадия Аркадьевича сын позвал его к себе в Мурманск. Там внуки, там сын с невесткой построили дом, там для деда приготовили комнату с окном на сопки. Геннадий Аркадьевич долго отказывался. Потом согласился. Квартиру продал, вещи отправил контейнером, сам улетел самолётом.
А баян не взял.
— В самолёт в багаж побоялся сдавать, — объяснила Люся и впервые за весь разговор не засмеялась. — Там же кидают. А в контейнер не положил. Сказал, пусть лучше в «Сударушке» останется, раз он сам уехал. Позвонил нам уже из Мурманска. «Девочки, баян на антресолях. Договоритесь с новым хозяином».
— Договориться не вышло, — сказала Валентина Петровна. — Риелтор телефон покупателя не дала. Персональные данные. Мы два раза приходили, звонили в дверь. Вас дома не было.
— Я на работе, — сказал Кирилл. — До семи.
— Мы так и поняли. Записку в дверь вставили. Видно, выпала.
— Тогда Гена сказал: «Он молодой, он баян продаст, — подхватила Зоя Павловна. — Следите, девочки, за объявлениями». Вот я и следила. Три недели, каждую ночь. Мне всё равно не спится. Баянов, знаете, сколько продают? По области за три недели сорок два. Я каждый открывала. А как увидела ваши фотографии, сразу узнала. По ремню. Ремень Гена сам перешивал.
— А про кнопку зачем спрашивали? — спросил Кирилл. — И про заплатку?
— Чтоб наверняка, — сказала Зоя Павловна. — Мало ли. Вдруг похожий.
Кирилл посмотрел на баян на коленях у Тамары Григорьевны. Потом на шесть женщин в кокошниках. Всё становилось на свои места, кроме одного.
— Ну хорошо, — сказал он. — Баян ваш. Забирайте, денег не надо. А я-то вам зачем?
Ответила Тамара Григорьевна.
Через двенадцать дней в районном центре проходил смотр самодеятельных хоров «Осенние голоса». «Сударушка» ездила на него каждый год, двадцать шесть лет подряд. Дважды брала первое место, один раз третье, остальные годы дипломы. Без аккомпаниатора на смотр не допускали: в положении так и написано, «исполнение под живой аккомпанемент». Учительница музыки из ДК играла только на синтезаторе, а с синтезатором «Сударушка» выходить не соглашалась ни за что. Студент из колледжа культуры запросил пять тысяч за репетицию. Пять тысяч у них не было на весь сезон.
— А вы, — сказала Тамара Григорьевна, — на фа-диез поморщились.
— Это ничего не значит, — сказал Кирилл.
— Это значит всё, — ответила она спокойно. — Я сорок лет преподавала в музыкальной школе, молодой человек. Сольфеджио и хор. Кто не играет, тот на фальшь не морщится. Кто не играет, тот её вообще не слышит. А вы её не просто услышали. Вы её назвали.
Кирилл молчал. Женщины смотрели на него. Нина Фёдоровна для верности повернулась к нему левым, здоровым ухом.
— Я не играл двадцать один год, — сказал он наконец.
— А до этого? — спросила Тамара Григорьевна.
— Пять лет. В музыкалке. По классу баяна.
Люся всплеснула руками и сразу засмеялась, громко, с облегчением. Галина Ивановна полезла в клетчатую сумку. Валентина Петровна поджала губы, но было видно, что это она так улыбается.
— Двадцать один год, — повторила Тамара Григорьевна. — Ну, это пустяки. Руки помнят. Руки всё помнят, это голова забывает.
Зоя Павловна развязала носовой платок. Внутри лежали деньги. Сотни, полтинники, одна пятисотка и горстка монет.
— Три тысячи ровно, — сказала она. — Считали в «Газели». Цену не сбиваем, мы же писали.
— Да не нужно мне, — начал Кирилл.
— Нужно, — сказала Тамара Григорьевна. — Объявление есть объявление. Купили, значит, купили. Баян теперь наш, ансамблевый. Только жить он будет здесь, у вас. Ему тут привычнее. Репетиции вторник и четверг, в шесть, ДК «Химик», второй этаж, зал хореографии. Опаздывать нельзя, у нас Нина Фёдоровна в восемь пьёт таблетку от давления.
— Я не обещаю, — сказал Кирилл.
— А мы и не просим обещать, — ответила она. — Мы просим прийти.
Зоя Павловна сходила в прихожую и отперла дверь. Два раза. Женщины обувались долго, шумно, держась друг за друга. Галина Ивановна оставила на кухонном столе завёрнутые в полотенце пироги с капустой, штук десять, и молча ушла последней.
«Газель» уехала. Раиса Павловна на лавке так и сидела с пустой ладонью, без семечек.
Вечером Кирилл съел четыре пирога подряд, стоя у плиты. Потом сел в прихожей на пол, напротив табуретки с футляром, и сидел так долго, что затекли ноги.
В музыкальную школу он пошёл сам, в восемь лет. Записался туда, где не было конкурса: на фортепиано брали по прослушиванию, на скрипку тоже, а на баян брали всех, кто пришёл. Пришёл он один. Учитель, Борис Ефимович, усатый и толстый, посмотрел на его руки и сказал: «Растянешь. Пальцы длинные». Через год Кирилл играл «Во поле берёза стояла» с вариациями. Через три года «Полонез» Огинского. Через пять собирался поступать в училище.
А в тринадцать был новогодний концерт в обычной школе, в актовом зале. Классная руководительница попросила: «Кирюша, сыграй что-нибудь, у нас номеров не хватает». Он вышел на сцену с баяном, сел на стул, растянул меха. И с последнего ряда, где сидели восьмиклассники, кто-то басом крикнул: «Баянист! А „Мурку“ можешь?»
Зал грохнул. Смеялись все. Девочка, которая ему нравилась, смеялась тоже, прикрывая рот ладонью. Кирилл доиграл «Полонез» до конца, ни разу не сбился. Поклонился. Унёс баян за кулисы. И больше никогда в жизни его не открывал.
Борис Ефимович приходил к нему домой дважды. Кирилл не вышел. Через полгода он записался на бокс, потом на футбол во дворе, потом институт, работа, склад, поддоны. Кличка «Баянист» продержалась в школе до самого выпуска. Об этом он не рассказывал никому. На работе никто не знал. Девушка, с которой он прожил три года, не знала тоже.
Двенадцать дней футляр в прихожей стоял, как тот последний ряд в актовом зале.
Во вторник Кирилл в ДК не пошёл. Нарочно задержался на складе до восьми, пересчитал то, что пересчитывать было незачем. Дома телефон молчал. Никто не звонил, никто не писал. От этого было хуже, чем если бы звонили.
В четверг в шесть ноль семь телефон зазвонил.
— Кирилл, — сказала трубка голосом Тамары Григорьевны. — Пироги остывают. Галина Ивановна спрашивает, вы с капустой любите или с яйцом и луком. Она на завтра будет печь.
— С капустой, — сказал Кирилл.
— Я так и сказала. Ждём.
Она положила трубку. Кирилл постоял посреди кухни. Потом пошёл в прихожую, взял футляр за ручку и вышел из квартиры.
ДК «Химик» оказался в двух остановках. Старое здание с колоннами, на ступеньках облупленные львы. На втором этаже, в зале хореографии, вдоль стены тянулся балетный станок, а на другой стене висели зеркала, мутные по краям. Шесть женщин сидели полукругом на стульях, уже без кокошников, в кофтах и шалях. Посередине стоял пустой стул.
Никто не сказал «наконец-то». Никто ничего не сказал. Тамара Григорьевна просто кивнула на стул.
Первый час был ужасный. Пальцы помнили, куда идти, но ходили туда, как старики по гололёду: осторожно, медленно, с оглядкой. Левая рука путала басы. Меха он то пережимал, то недотягивал, и баян то орал, то шептал. Кирилл злился, краснел, извинялся. Женщины пели и не морщились. Ни одна.
— Ещё раз с третьего куплета, — говорила Тамара Григорьевна. — И левую руку не души. Она тебе не враг.
К восьми часам, когда Нине Фёдоровне подошло время для таблетки, у них впервые получилось «Ой, то не вечер» целиком. Без остановок. Шесть голосов поднялись под потолок зала хореографии, и мутные зеркала будто стали прозрачнее. Кирилл доиграл последний аккорд и не сразу убрал руки с кнопок.
— Ну вот, — сказала Тамара Григорьевна. — А ты говоришь, двадцать один год.
Люся засмеялась. Валентина Петровна поджала губы. Галина Ивановна развернула полотенце с пирогами.
До смотра оставалась неделя, и всю эту неделю Кирилл играл каждый вечер. Приходил со склада, ужинал наспех и садился с баяном у окна. Через несколько дней пальцы перестали бояться гололёда. На третий вечер снизу постучали по батарее. На пятый в дверь позвонила Раиса Павловна с первого этажа. Кирилл открыл, готовый извиняться.
— Вы «Калину» знаете? — спросила Раиса Павловна. — «Ой, цветёт калина в поле у ручья». Мне Геннадий Аркадьевич по пятницам играл, если окна открыты. Я уж думала, всё.
Кирилл знал «Калину». В пятницу он открыл окно.
Смотр «Осенние голоса» проходил в районном Доме культуры, в большом зале на четыреста мест. Хоров приехало девятнадцать. «Сударушка» выступала четырнадцатой. За кулисами пахло лаком для волос, нафталином и валерьянкой. Кирилл сидел на стуле у пожарного щита в чужой красной косоворотке, которую ему выдали из костюмерной ДК «Химик», и чувствовал, что руки у него ледяные.
— Не трясись, — сказала Тамара Григорьевна и поправила на нём воротник. — Трясутся до выхода. На сцене уже некогда.
Их объявили. Женщины вышли в кокошниках, встали полукругом. Кирилл вынес стул в центр, сел, растянул меха. Зал был полный: родственники участников, школьники, которых привели классом, жюри за столом с графином.
Он взял первый аккорд.
И с задних рядов, где сидели школьники, кто-то громко, басом, на весь зал сказал:
— О, баянист!
По рядам прокатился смешок. Пальцы у Кирилла остановились. Всё вернулось разом: актовый зал, последний ряд, девочка с ладонью у рта. Он сидел и не мог нажать ни одной кнопки. Секунда, две, три. Тишина на сцене тянулась, как резина.
А потом Тамара Григорьевна сделала то, чего на репетициях не было. Она шагнула вперёд, повернулась спиной к залу, лицом к нему, и запела. Одна. Без аккомпанемента. Тихо, прямо ему, первую строчку «Ой, то не вечер». Следом вступила Нина Фёдоровна, громко, своим первым сопрано. Потом Люся, Валентина Петровна, Галина Ивановна, Зоя Павловна. Шесть голосов пошли без баяна, плотно, широко, и подставили ему плечо, как подставляют руку человеку на скользкой ступеньке.
На второй строчке Кирилл вступил.
Дальше он не помнил. Помнил только, что ни разу не сбился, а в последнем куплете в зале кто-то начал хлопать в такт, и захлопал весь зал. И что, когда он свёл меха на последнем аккорде, школьники на задних рядах вскочили первыми.
«Сударушка» взяла второе место и приз зрительских симпатий. Председатель жюри, полный мужчина в бабочке, вручая диплом, спросил в микрофон:
— Тамара Григорьевна, а баяниста где такого молодого нашли?
— По объявлению, — ответила Тамара Григорьевна.
Зал засмеялся. Громко, на все четыреста мест. Кирилл стоял на сцене с баяном и смеялся вместе со всеми. Это был совсем другой смех. Он это знал точно, он двадцать один год помнил, какой бывает первый.
Вечером в зале хореографии устроили чаепитие. Галина Ивановна напекла три противня. Зоя Павловна набрала по видеосвязи Мурманск. На экране появился Геннадий Аркадьевич, в той же отглаженной рубашке, на фоне окна с сопками.
— Ну? — спросил он. — Нашли баяниста?
Тамара Григорьевна развернула телефон к Кириллу. Геннадий Аркадьевич посмотрел на него долго, прищурившись. Потом кивнул.
— Я ж говорил, — сказал он. — Квартира звонкая. Плохого человека она бы не взяла.
Когда расходились, Тамара Григорьевна вынесла из-за станка футляр и поставила перед Кириллом.
— Это что? — не понял он. — Он же ваш. Вы его купили.
— Купили, — согласилась она. — А теперь дарим. Ансамблем. Валентина Петровна протокол написала, все расписались. Баян должен жить у того, кто на нём играет. Это правило не мы придумали.
Через неделю Кириллу пришло сообщение от Зои П.:
«Кирилл, объявление-то снимите. Мне тут двое уже звонили, спрашивают: баян ещё продаётся? Я им говорю: баян продан. А баянист не продаётся».
Объявление Кирилл снял. Футляр больше не стоит в прихожей. Он стоит в большой комнате, у окна, открытый. По вторникам и четвергам Кирилл уходит со склада ровно в пять, и все на работе давно знают почему. А по пятницам на первом этаже Раиса Павловна открывает форточку и ждёт «Калину».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
