Отец умер, когда ему не было и пяти, мать-вдова грозила отправить его «на фиакре к нотариусу» 📜, Римскую премию он взял только с третьей попытки, а в 29 лет надел сутану и подписывал письма «аббат Гуно» ⛪: Шарль Гуно

Осенью 1847 года в Париже на лекции по богословию в семинарию Сен-Сюльпис ходил двадцатидевятилетний мужчина в сутане. Священником он не был. Архиепископ Парижский просто разрешил ему носить духовное платье, и мужчина носил его с удовольствием. Письма друзьям он теперь подписывал коротко: «аббат Гуно».

За плечами у него была Римская премия, главная музыкальная награда Франции. Были три года в Италии, Австрии и Германии. Было место органиста и регента в небогатой приходской церкви, где весь хор состоял из двух басов, одного тенора и одного мальчика. Впереди, как ему тогда казалось, был алтарь.

Через одиннадцать с половиной лет в парижском Лирическом театре покажут оперу этого человека. Она будет называться «Фауст». Её потом будут ставить по всему миру, а в парижской Опере она станет самой исполняемой оперой за всю историю театра. Но осенью 1847-го Шарль Гуно о театре почти не думал. Он собирался в священники.

До той осени он шёл долго. И начинать надо с квартиры художника в Латинском квартале.

Отец, который ходил пешком

Шарль Франсуа Гуно родился 17 июня 1818 года в Париже, на площади Сент-Андре-дез-Ар. Он был вторым сыном в семье. Старшему брату, Урбену, шёл одиннадцатый год.

Отец, Франсуа Луи Гуно, был художником и гравёром. Когда родился Шарль, ему было шестьдесят. Женился он поздно, под пятьдесят, на Виктории Лемашуа из Руана. Невеста была моложе жениха на двадцать два года, хорошо рисовала и ещё лучше играла на фортепиано. До свадьбы она сама зарабатывала себе на жизнь уроками музыки.

Художником Франсуа Луи считался сильным. В молодости он взял вторую Римскую премию по живописи. При Людовике XVIII его позвали учить рисованию королевских пажей, и семье дали квартиру в Версале, окнами на пруд и на лес. Но денег в доме не водилось никогда.

Сын потом записал в мемуарах историю, которую мать рассказывала с гордостью. Однажды знаменитый живописец Франсуа Жерар, барон, богач, проезжал в собственной карете по Парижу и увидел на улице старого знакомого. Тот шёл пешком.

«Гуно пешком! А я разъезжаю в карете! Это позор!» — воскликнул Жерар.

Причина бедности сидела в самом Франсуа Луи. Он боялся больших работ. Директор Лувра Виван Денон, как вспоминал потом сын, предложил ему однажды заказ на несколько лет вперёд: гравировать всю коллекцию королевского Кабинета медалей и получать за это десять тысяч франков в год. Для семьи, у которой не было ничего, это было богатство. Франсуа Луи отказался наотрез.

Он писал портреты и делал литографии. Лица у него выходили живые, а вот кружева, галуны и пуговицы он терпеть не мог. Тогда за кисть бралась жена и дописывала то, что муж бросил. Многие портреты, по словам сына, без неё так и остались бы недописанными.

Отца Шарль запомнил плохо, всего несколькими картинками. Вот отец сидит у камина в очках и в хлопковом колпаке, нога на ногу, и читает. А мальчик лежит на полу на животе и рисует белым мелом на чёрной лакированной доске глаза, носы и рты. Образцы рисовал ему отец.

Гуно потом всю жизнь был уверен, что останься отец жив, из него вырос бы художник, а не музыкант.

В мае 1823 года Франсуа Луи Гуно умер от воспаления лёгких. Ему было шестьдесят пять. Урбену было пятнадцать с половиной лет, а Шарлю до пятого дня рождения оставалось шесть недель.

Вдова и литографский камень

Кормилец ушёл, и с ним ушли последние деньги. Родители Виктории потеряли своё состояние ещё в годы революции, помощи ждать было неоткуда.

Сын потом описал, что сделала мать почти сразу после похорон. Она пошла на набережную Вольтера к литографу Дельпешу.

«Дельпеш, мужа больше нет. Я осталась одна с двумя детьми, их надо кормить и растить. Теперь я им и отец, и мать. Скажите мне две вещи: как точить литографский карандаш и как готовить камень? Остальное я беру на себя. И найдите мне работу», — сказала она.

Мастерскую покойного вместе с картинами, рисунками, гравюрами и книгами продали с молотка. На эти деньги семья протянула какое-то время. Дальше Виктория работала сама.

Сначала она объявила, что продолжит отцовские уроки рисования. Ученицы не разбежались, их даже стало больше. Потом родители этих девочек спросили, не возьмётся ли мадам Гуно учить их дочерей ещё и музыке. Она взялась. Какое-то время она вела и рисование, и фортепиано, но тянуть два ремесла сразу было невозможно, пришлось выбирать. Выбрала музыку.

Так в доме Гуно поселилось фортепиано. Не как развлечение, а как хлеб.

«Мама, почему он поёт в плачущем до?»

Музыку Шарль получил раньше, чем научился говорить. Мать кормила его сама и, по его словам, никогда не кормила молча, всегда пела. Мальчик рос внутри её уроков.

Однажды, совсем маленьким, он услышал, как на улице поёт какой-то нищий. Песня была грустная, в миноре.

— Мама, почему он поёт в плачущем до? — спросил Шарль.

Мать поняла, что сын без всяких занятий слышит разницу между мажором и минором. Скоро он читал ноты свободнее, чем её взрослые ученицы. Тогда она решилась показать сына знающему человеку и позвала композитора Жадена, автора модных романсов.

Жаден поставил мальчика лицом в угол, сел за фортепиано и начал играть аккорды, переходя из одной тональности в другую.

— В какой я тональности? — спрашивал он после каждого перехода.

Шарль не ошибся ни разу. Жаден был поражён, а мать сияла.

В шесть лет мать повела его в театр Одеон на «Вольного стрелка» Вебера, тогда во Франции эту оперу называли «Робин из леса». Сам Гуно потом считал, что тот вечер сильно на него повлиял. Мать ещё не знала, что сама растит в доме то, с чем потом будет бороться.

Хлеб из материнских рук

В 1825 году мать заболела. Шарлю было почти семь. Весь день у неё шли уроки, мальчик дома путался под ногами, и семейный доктор посоветовал отдавать его по утрам в пансион, а к обеду забирать.

В пансионе сольфеджио вёл молодой Жильбер Дюпре, будущий знаменитый тенор парижской Оперы. Он быстро заметил, что маленький Гуно читает ноты, как книгу. Дюпре сажал его к себе на колени, и когда другие дети сбивались, говорил ему:

— Ну-ка, малыш, покажи им, как надо.

Через много лет Гуно напомнил об этом уже прославленному Дюпре. Тот ахнул: так это был он, тот самый малыш, который так чисто пел по нотам.

В октябре 1829 года одиннадцатилетнего Шарля приняли в лицей Сен-Луи. Платить за учёбу полностью мать не могла, и сыну дали так называемую «четверть стипендии»: четверть платы лицей снимал. Дальше всё зависело от него. Хорошие отметки и поведение могли превратить четверть в половину, потом в три четверти, потом в полную стипендию. Мальчик знал, что каждая ступенька снимает часть ноши с матери.

Учился он хорошо, особенно ему давались латынь и греческий. Но был, по собственному признанию, страшно рассеянным. Однажды за какую-то мелочь его наказали, он стал спорить, и наказание удвоили. Мальчика отправили в карцер на хлеб и воду, пока не перепишет огромный штрафной урок.

Когда принесли хлеб, Шарль расплакался. Ему вдруг пришло в голову, что этот хлеб заработала мать своими уроками, что она придёт к нему на перемене, ей скажут, что сын сидит в карцере, и она пойдёт домой в слезах, так его и не увидев.

«Ты недостоин есть этот хлеб», — сказал он себе, как вспоминал потом.

И к хлебу не притронулся.

В лицейской часовне по воскресеньям пели мессу. Регент, композитор Ипполит Монпу, услышал голос нового ученика и сразу сделал его солистом. Голос у мальчика был сильный и чистый. Беда случилась, когда голос начал ломаться. Монпу не дал ему отдохнуть и заставлял петь дальше. Голос так и не вернулся прежним, он остался глуховатым. Гуно потом жалел, что из него мог бы выйти хороший певец.

«Отелло» за три франка семьдесят пять

Одной зимой Шарль попал в число лучших учеников, и мать в награду пообещала ему вечер в Итальянском театре. Давали «Отелло» Россини, Дездемону пела знаменитая Малибран.

Мальчик от волнения не мог есть. Мать пригрозила, что если не поест, то никуда не пойдёт, и он покорно доел. Билетов заранее не брали, это стоило дороже. Шарль с братом почти два часа простояли на морозе в очереди за двумя местами в партере. Каждое стоило три франка семьдесят пять сантимов, и для матери, как вспоминал Гуно, это был большой расход.

То, что он увидел в тот вечер, перевернуло его. Ночью он не сомкнул глаз. Он хотел только одного: написать свою оперу, своего «Отелло».

Уроки он теперь делал набело, без черновика, лишь бы быстрее освободиться и сесть за нотную бумагу. Однажды надзиратель заметил, что ученик что-то строчит, спросил черновик домашнего задания и, не найдя его, порвал нотные листы в клочья. Шарль возмутился, его наказали, он опять спорил. Снова карцер.

Вместо того чтобы остыть, мальчик сел и написал матери настоящее заявление. Он долго колебался между живописью и музыкой, писал он, но решил окончательно: он будет музыкантом.

«Быть музыкантом — это не профессия»

Мать испугалась всерьёз. Она прожила жизнь рядом с художником и знала цену такой судьбе. Вся в тревоге она побежала к директору лицея, господину Пуарсону.

«Не волнуйтесь, ваш сын не будет музыкантом. Он хороший ученик, учителя им довольны. Я сам направлю его в Высшую нормальную школу», — пообещал Пуарсон.

Мадам Гуно ушла успокоенная. А директор вызвал Шарля к себе в кабинет.

— Что это ты придумал, дитя моё? Хочешь стать музыкантом? — спросил Пуарсон.

— Да, сударь, — ответил мальчик.

— Да ты что, и думать забудь! Быть музыкантом — это не профессия! — сказал директор.

— Как, сударь? Разве это не профессия, когда тебя зовут Моцарт? Или Россини? — возразил Шарль.

Ему было тринадцать или четырнадцать лет, и он сам потом вспоминал, как вскинул в этот момент голову. У директора изменилось лицо.

— Ах, вот как ты это понимаешь? Ну хорошо. Посмотрим, способен ли ты быть музыкантом. У меня десять лет ложа в Итальянском театре, я в этом разбираюсь, — сказал Пуарсон.

Он достал лист бумаги и написал на нём стихи. Это были слова романса из оперы Мегюля «Иосиф». Шарль не знал ни этой оперы, ни Мегюля, так что подражать ему было некому. К следующей перемене романс был готов.

Директор велел петь. Мальчик попросил фортепиано, у директора в соседней комнате оно было, на нём занималась его дочь.

— Не нужно, я и так пойму, — сказал Пуарсон.

— Но мне нужно, сударь! Для моих гармоний! — сказал Шарль.

— Каких гармоний? Где они, твои гармонии? — удивился директор.

— Вот здесь, сударь, — ответил Шарль и постучал пальцем по лбу.

Пришлось петь без инструмента. На середине первого куплета Шарль увидел, что глаза у директора стали мягче. Когда он закончил, Пуарсон повёл его к фортепиано. Мальчик спел ещё раз, уже с аккомпанементом. Дослушав, директор взял его голову в обе ладони и поцеловал. В глазах у него стояли слёзы.

— Иди, дитя моё, занимайся музыкой! — сказал Пуарсон.

Фиакр до нотариуса

Мать сдалась не сразу. Раз сын так упирается, решила она, надо проверить, сколько в нём упорства. По воскресеньям, пока лицеисты гуляли строем, она забирала Шарля и водила к Антонину Рейхе, другу Бетховена и одному из лучших учителей композиции в Париже.

Наедине мадам Гуно попросила учителя о странном. Сын потом пересказывал это с её же слов.

«Я привела к вам сына против своей воли. Эта дорога меня пугает. Но я не хочу, чтобы он однажды упрекнул меня, будто я загубила его призвание. Поэтому испытайте его как следует. Наваливайте трудности. Если он настоящий артист, его это не остановит. Если сдастся, я буду знать, что делать», — сказала она Рейхе.

Рейха обещал и слово держал. Гармония, контрапункт, фуги, каноны, сухие упражнения неделя за неделей. Через год-другой мать спросила, что он думает.

«Думаю, сударыня, что отбить у него охоту невозможно. Его ничто не пугает, ему всё интересно. А больше всего мне нравится, что он всегда хочет знать, почему», — ответил Рейха.

«Что ж, придётся смириться», — сказала мать.

Но расслабиться сыну она не давала. Время от времени она напоминала ему, что будет, если с музыкой не заладится.

«Смотри у меня: если дело не пойдёт, фиакр, и к нотариусу!» — повторяла мадам Гуно.

То есть служить писцом в нотариальной конторе. Одной этой угрозы, признавался потом Гуно, хватало, чтобы он делал невозможное.

На новогодних каникулах мать сама повела его в Итальянский театр на «Дон Жуана» Моцарта. Они сидели в крошечной ложе на четвёртом ярусе. Уже на увертюре, когда зазвучали грозные аккорды Командора, мальчику стало так жутко, что он уронил голову матери на плечо.

«Мама, какая музыка! Вот это и есть настоящая музыка!» — прошептал Шарль.

Обещание про солдатчину

Был у матери и последний довод. Во Франции тогда призывников тянули по жребию, а кто вытянул плохой номер, тот мог откупиться, наняв вместо себя другого человека. Мать сказала сыну прямо: если он вытянет плохой номер, она отпустит его в армию, потому что платить за замену ей не из чего.

Шарль понимал, что это хитрость. Он знал, что мать не раз сидела на сухом хлебе, лишь бы дети ни в чём не нуждались. Учился он тогда в третьем классе лицея, ему было лет четырнадцать-пятнадцать. И ответил он так, как отвечают в этом возрасте.

«Хорошо, мама, больше не говорите об этом. Я сам себя выкуплю. Я получу Римскую премию», — сказал Шарль.

Римская премия была не просто медалью. Лучший молодой композитор Франции получал казённую стипендию, два года жил в Риме на вилле Медичи и ещё год ездил по Австрии и Германии. Премия, рассчитывал Шарль, и избавит его от солдатчины.

Лицей он окончил в семнадцать с небольшим. Мать потребовала, чтобы он ещё год позанимался дома и сдал экзамен на бакалавра. Он сдал. В 1836 году умер Рейха, и мать повела сына к самому Луиджи Керубини, директору Парижской консерватории.

Керубини узнал, что мальчик учился у Рейхи, и тут же вынес решение.

«Ну что ж, теперь ему придётся начать всё заново, по-другому. Мне не нравится метода Рейхи. Он немец, а малыш должен идти по итальянской школе», — сказал Керубини.

Шарля зачислили в класс контрапункта к Фроманталю Галеви. Он начал всё сначала и не жаловался. По его собственным словам, призов консерватории он так и не получил ни одного. Его интересовал только один приз, тот, что он пообещал матери.

Три попытки

В 1837 году, когда ему вот-вот должно было исполниться девятнадцать, Шарль впервые вышел на конкурс Римской премии. Он взял вторую премию. Неплохо для первого раза, но в Рим посылали только за первую.

В 1838 году он попробовал снова. Теперь оставалось или всё, или ничего. Вышло ничего. Ему было двадцать, самый призывной возраст. Спасла прошлогодняя вторая премия, она давала отсрочку на год. Значит, впереди оставалась последняя попытка.

Чтобы сын не пал духом, мать повезла его на месяц в Швейцарию. Ей было пятьдесят восемь. Они ехали через Женеву и Шамони, по озёрам и горам, часто верхом на мулах, вставали затемно и ложились поздно. Гуно вспоминал, что мать каждое утро поднималась раньше него и будила его уже одетая.

В 1839 году он вошёл в конкурсную ложу в третий раз и вышел оттуда победителем. Первую Римскую премию ему присудили за кантату «Фернан». Обещание, которое подросток дал матери в лицее, было выполнено.

Мать плакала. Сначала от радости, потом от мысли, что сын уезжает на три года. Они ещё ни разу не расставались. В награду она подарила ему полную партитуру «Дон Жуана».

Перед отъездом регент церкви Сен-Эсташ предложил ему написать мессу, чтобы исполнить её в храме. На всё было пять месяцев. Месса для большого оркестра, а денег на переписчика нот нет. Оркестровые партии вместе с сыном переписывала мать.

Когда после исполнения они вернулись домой, у двери стоял посыльный с запиской. Её прислал бывший директор лицея Пуарсон. Он увидел объявление о мессе и пришёл её послушать.

«Браво, дорогой человек, которого я знал ребёнком! Слава вашему Gloria, вашему Credo, а особенно Sanctus! Это прекрасно, это по-настоящему религиозно! Браво и спасибо, вы сделали меня очень счастливым», — писал Пуарсон.

Шарль даже не зашёл в дом. Он прыгнул в кабриолет и помчался через весь Париж в лицей Карла Великого, где Пуарсон теперь был директором. Пуарсон встретил его с распростёртыми объятиями.

5 декабря 1839 года Шарль Гуно сел в почтовую карету и уехал в Рим.

«Вы рисуете, как ваш отец»

Директором французской академии на вилле Медичи был тогда художник Доминик Энгр. Когда-то он хорошо знал Франсуа Луи Гуно и взял сына старого друга под крыло.

Однажды Энгр столкнулся с Шарлем в дверях и заметил у него под мышкой альбом. Там был набросок святой Екатерины, только что срисованный с фрески в старой римской базилике.

«Вы это сами нарисовали? Да знаете ли вы, что рисуете, как ваш отец!» — сказал Энгр.

С того дня Шарль по вечерам сидел рядом с ним у лампы и делал для мастера кальки со старых гравюр, почти сотню. Однажды Энгр предложил ему вернуться в Рим уже с премией по живописи. Шарль отказался: начинать всё заново и снова надолго оставить мать он не мог.

В Риме он читал «Фауста» Гёте во французском переводе, по-немецки он не знал ни слова, и начал набрасывать к нему музыку. Ходил слушать проповеди доминиканца Анри Лакордера. Влюбился в старинную церковную музыку Палестрины. В Вене исполнили его реквием, а в Лейпциге он играл отрывки из него самому Мендельсону.

«Друг мой, эту вещь мог бы подписать Керубини!» — сказал Мендельсон.

Гуно потом писал, что такие слова носишь с большей гордостью, чем любые ордена.

Кюре музыки

В мае 1843 года он вернулся в Париж, осунувшийся после недавней болезни, с первой бородкой. Мать, по его словам, не узнала его на пороге.

Место ждало его заранее. Кюре церкви Иностранных миссий, бывший священник лицея Сен-Луи, ещё в Рим написал ему письмо и позвал органистом и регентом. Шарль согласился с одним условием: в музыке он будет хозяином и никаких указаний ни от кого принимать не станет. Он хотел быть «кюре музыки».

Хозяйство ему досталось бедное. Слабенький орган и хор из двух басов, тенора и мальчика из церковного хора. Сам Гуно был сразу и регентом, и органистом, и певцом, и композитором. Прихожане, привыкшие к лёгким сладким песнопениям, морщились от строгого Палестрины и Баха.

К концу первого года кюре вызвал его и попросил «пойти на уступки». Гуно положил на стол отставку. Через полчаса за ним прислали слугу. Кюре долго уговаривал, а потом махнул рукой.

«Боже мой, какой же вы ужасный человек! Ну что ж, оставайтесь», — сказал кюре.

Постепенно самые ярые противники стали его поклонниками. Жалованье росло вместе с ними. Начал Гуно, по его подсчётам, с 1200 франков в год, на второй год получил 1500, на третий 1800, на четвёртый 2100.

Аббат Гуно

В том же доме жил его давний товарищ по лицею, Шарль Ге. Когда-то они вместе учились у Рейхи, и Гуно считал друга куда более одарённым композитором, чем себя. А потом Ге объявил, что уходит в священники. Позже он дослужился до епископского сана.

Года через три работы в церкви Гуно потянуло туда же. Он читал богословие и философию. В 1847 году архиепископ Парижский разрешил ему носить духовное платье, и целую зиму он в сутане ходил на лекции в семинарию Сен-Сюльпис. Письма друзьям он подписывал «аббат Гуно».

Продлилось это недолго. Гуно засомневался, сумеет ли прожить всю жизнь без семьи, а главное, понял, что не может жить без своего искусства.

«Я странно ошибся в собственной природе и в своём настоящем призвании», — признавался он потом.

Весной 1848 года он ушёл и с места регента. Ему было почти тридцать, и он решил, что композитору, если он хочет, чтобы его услышали, нужен театр.

Девять вечеров «Сафо»

Дверь в театр открыла знаменитая певица Полина Виардо. Она услышала его песни и спросила, почему он не пишет оперу. Гуно ответил, что у него нет либретто. Тогда Виардо велела идти к драматургу Эмилю Ожье, с которым Шарль в детстве гонял обруч в Люксембургском саду, и сказать, что главную партию споёт она сама. Ожье согласился сразу.

3 апреля 1850 года Гуно подписал договор: партитура «Сафо» к 30 сентября. За день до этого слёг его брат Урбен. В ночь на 6 апреля его не стало. Он оставил вдову, двухлетнего ребёнка и ещё одного, которому только предстояло родиться. Месяц ушёл на похороны и дела семьи. Писать оперу Гуно уехал в имение Виардо под Парижем. Там же гостил её близкий друг Иван Тургенев.

Премьера прошла в Опере 16 апреля 1851 года. Гуно было тридцать два. В коридоре он наткнулся на Гектора Берлиоза, у которого стояли слёзы в глазах, и подвёл его к матери.

«Сударыня, я не помню, чтобы испытывал подобное волнение последние двадцать лет», — сказал Берлиоз.

Но публика не пошла. «Сафо» сыграли девять раз и сняли. Ни один издатель партитуру не взял. Следующую оперу, «Окровавленную монахиню», показали одиннадцать раз, а новый директор Оперы назвал её мерзостью и убрал из афиши.

Мать не увидела «Фауста»

Первый настоящий успех пришёл 15 января 1858 года с комической оперой «Лекарь поневоле» по Мольеру. Мать к тому времени уже два года была слепой. Она умерла на следующий день после премьеры, ей было семьдесят семь с половиной лет.

«Мне не было дано принести ей в последние дни этот плод и эту награду за жизнь, отданную будущему её сыновей», — писал Гуно.

«Фауст» вышел на сцену Лирического театра 19 марта 1859 года, через четырнадцать месяцев после её смерти. Незадолго до назначенной премьеры пришлось срочно менять тенора, новый выучил партию за месяц. Успех, признавал сам Гуно, вышел не оглушительным, о партитуре спорили. Потом издатель Антуан де Шуденс купил права и повёз оперу по Европе. Только Лирический театр до 1869 года сыграл её 314 раз. 22 октября 1883 года «Фаустом» открылась нью-йоркская Метрополитен-опера. Во дворце Гарнье её дали больше двух тысяч раз.

Потом были «Ромео и Джульетта», «Аве Мария» на прелюдию Баха и место в Академии изящных искусств. Шарль Гуно умер 18 октября 1893 года в Сен-Клу, ему было семьдесят пять.

А началось всё с вдовы, которая учила чужих дочерей играть на фортепиано, переписывала сыну оркестровые партии и грозила фиакром до нотариуса. И с директора лицея, который сказал мальчику-лицеисту: «Иди, дитя моё, занимайся музыкой!»