Отец-шапочник выбился в банкиры и отправил сына на юрфак, в 22 года Париж его не принял, он вернулся за конторку в отцовский банк, а Салон потом отвергал его почти 20 лет подряд 😯: Поль Сезанн

В толстой конторской книге банка «Сезанн и Кабассоль» в провансальском городе Экс когда-то появились две рифмованные строчки. Писал их не клерк и не счетовод, а сын хозяина, которого отец посадил за конторку в надежде, что из мальчика выйдет наследник. Строчки были такие: «Банкир Сезанн не без трепета видит, как за его конторкой рождается будущий художник».

Хозяин банка шутку оценил по-своему. Биографы считают, что именно после этого двустишия он окончательно понял: преемника в банке у него не будет.

А сын, Поль Сезанн, к тому времени уже успел съездить в Париж, провалиться там и вернуться домой. До первой настоящей выставки, где его картины будут висеть одни, без соседей, ему оставалось больше тридцати лет.

Шапочник, который стал банкиром

Отец, Луи-Огюст Сезанн, родился в 1798 году в очень бедной семье. Молодым человеком он уехал в Париж учиться шляпному ремеслу, а вернувшись в Экс, вложил скопленные деньги в торговлю шляпами. Шляпная лавка на главном бульваре города пошла хорошо. Со временем Луи-Огюст стал ссужать деньгами фабрикантов, которые делали фетр для шляп, и понемногу превратился из шапочника в самого удачливого заимодавца Экса.

Друзья детства его сына запомнили Луи-Огюста человеком грубым и жадным. Сам он, судя по всему, считал себя просто практичным. 1 июня 1848 года он открыл собственный банк вместе с компаньоном Кабассолем. Банк процветал всю его жизнь.

Мать, Анна Элизабет Онорина Обер, была работницей в шляпной мастерской. Когда 19 января 1839 года у неё родился сын Поль, ей было двадцать четыре года, отцу сорок. Поженились родители только в 1844-м, когда мальчику шёл шестой год. Потом родились две сестры, Мари и Роза.

Мать сын обожал. По отзывам современников, она была живой, романтичной и обидчивой, и взгляд на жизнь Поль унаследовал именно от неё. Отца он побаивался всю жизнь. Даже взрослым, уже отцом собственного ребёнка, он будет годами прятать от Луи-Огюста самое главное, лишь бы не лишиться денег, на которые жил.

Корзина яблок

В 1852 году тринадцатилетнего Поля отдали в коллеж Бурбон, лучшую школу Экса. Учился он хорошо и получал награды по математике, латыни и греческому. Латинские авторы остались с ним до старости: уже седым он мог по памяти читать целые страницы Вергилия, Апулея и Лукреция.

Там же, в коллеже, случилась встреча, которая определила полжизни. Классом младше учился худой близорукий мальчик, уроженец Парижа. Звали его Эмиль Золя. Говорил он с парижским выговором, семья после смерти отца-инженера бедствовала, и одноклассники его травили.

Однажды на перемене Поль, крепкий и упрямый, нарушил общий бойкот и заговорил с новичком. Досталось за это ему самому: разозлённые одноклассники его поколотили. А на следующий день Золя принёс своему защитнику корзину яблок.

Много лет спустя, когда яблоки стали одним из самых узнаваемых мотивов в живописи Сезанна, он, по преданию, которое записал его земляк Жоашен Гаске, сказал с усмешкой: «Вот они, яблоки Сезанна. Они издалека».

Скоро к двоим присоединился третий, Батистен Байль. Их прозвали «неразлучными». Все свободные дни трое проводили за городом: купались в речке Арк, ловили рыбу, бродили по холмам, читали вслух Гомера и Вергилия и сочиняли собственные стихи. Поль часто писал их по-латыни. Золя уговаривал друга отнестись к поэзии всерьёз, а тот считал стихи забавой.

Золя потом вспоминал: «Нас было трое друзей, трое шалопаев». Биографы называют эти годы, пожалуй, самыми беззаботными в жизни Сезанна.

Рисование в коллеже было обязательным предметом. Вот только ежегодную школьную награду по рисунку Поль так ни разу и не получил. В 1857 году её вручили его лучшему другу. Будущему писателю Эмилю Золя.

Рисовальная школа по вечерам

В том же 1857 году Поль записался в бесплатную городскую школу рисования. Она помещалась в здании музея Экса, и вёл её хранитель музея, художник Жозеф Жибер. Рисовали там с гипсов, с античных слепков и с живой модели. Занятия шли по вечерам, так что днём можно было исправно ходить на лекции, а вечером сбегать к мольберту.

12 ноября 1858 года девятнадцатилетний Поль сдал экзамен на бакалавра. Отец уже всё решил за него: сын будет изучать право в университете Экса, а потом займёт место в банке.

У самого Поля планы были другие. Но спорить с Луи-Огюстом в открытую он не умел.

Говорят, отец любил повторять ему фразу, которую биографы приводят до сих пор: «Дитя, подумай о будущем. С гением умирают, а едят на деньги».

Поль послушался и пошёл на юридический факультет. Лекции по праву он посещал два года, всё реже и всё с меньшей охотой, а свободное время отдавал рисунку и стихам. Вечерами он по-прежнему ходил в рисовальную школу. 25 августа 1859 года двадцатилетний студент-юрист получил там вторую премию по живописи: за этюд головы с живой модели, маслом, в натуральную величину.

Письма из Парижа

Тем временем «неразлучные» разлучились. В 1858 году Золя с матерью перебрался в Париж. Из Экса он уезжал бедным юношей без диплома и без денег, но с твёрдым убеждением, что станет писателем. И с не менее твёрдым убеждением, что его друг Поль должен стать художником.

Началась переписка, которая растянулась на десятилетия. Золя писал длинные письма, в которых то уговаривал, то стыдил, то составлял планы. Сезанн отвечал стихами, шутками, жалобами на право и на отца.

Главный вопрос в этих письмах был один: когда Поль приедет в Париж. Каждый раз ответ упирался в Луи-Огюста.

Банкир не запрещал прямо. Он тянул. 3 марта 1860 года Золя с тревогой писал другу, что отец, оказывается, собирается «навести справки» и посоветоваться с тем самым Жибером, учителем рисовальной школы. Хочет, мол, понять, есть ли у сына способности. Поездка, на которую друзья рассчитывали весной, откладывалась до августа, а потом и вовсе неизвестно на сколько.

Золя злился и подбадривал. «Ты два года сражался, чтобы добиться того, что имеешь», — напоминал он. Писал и о том, что в искусстве главное мысль, а ремесло приложится.

Стены в доме ветров

В 1859 году Луи-Огюст купил за городом старую усадьбу Жа-де-Буффан, что по-провансальски значит примерно «дом ветров». Когда-то там жил губернатор провинции. Дом был наполовину заброшен, зато вокруг стоял старый парк с каштанами и прудом.

Для молодого Сезанна эта усадьба стала на долгие годы мастерской и главным пейзажем. А в 1860-м отец разрешил ему расписать стены большой гостиной.

Поль написал на них четыре огромных панно: «Весну», «Лето», «Осень» и «Зиму». И подписал их с явной издёвкой: «Энгр». Жан-Огюст Доминик Энгр был в те годы самым почитаемым академическим художником Франции, и его гладкую манеру Сезанн терпеть не мог. На «Зиме» он для верности поставил ещё и дату «1811», намекая на знаменитую картину Энгра, написанную как раз в том году и висевшую в музее Экса, где он учился по вечерам.

Отец на эти росписи смотрел, но в Париж по-прежнему не отпускал. Сын становился всё мрачнее. Лекции по праву он забросил окончательно.

В конце концов Луи-Огюст понял, что так дальше нельзя. Сын замыкался в себе, чах над нелюбимыми кодексами, и никакой пользы от его юридического образования не предвиделось. Банкир сдался.

Сто двадцать пять франков в месяц

Золя тут же взялся за дело как опытный счетовод. В письме от 3 марта 1861 года он расписал для друга будущий парижский бюджет до последнего су.

Если отец будет присылать сто двадцать пять франков в месяц, прикидывал Золя, то двадцать уйдёт на комнату, шестьдесят на еду, десять на мастерскую, где пишут с натуры, и ещё десять на краски и холсты. Останется двадцать пять франков на всё прочее. Жить можно.

Распорядок дня он тоже продумал: «С шести до одиннадцати ты будешь ходить в мастерскую писать с живой модели». После обеда полагалось копировать старых мастеров в Лувре.

В апреле 1861 года двадцатидвухлетний Поль наконец приехал в Париж. Одного его, впрочем, не отпустили. Отец и сестра Мари поехали вместе с ним, все трое остановились в гостинице на улице Кокийер. Луи-Огюст повидал старых парижских знакомых, открыл сыну небольшой кредит у столичного банкира и только тогда вместе с дочерью уехал обратно в Экс. Поль поселился в меблированной комнате на улице д’Анфер.

Золя ликовал. «Я видел Поля!!!» — восклицал он в письме.

Пятнадцать су за обед

Жизнь пошла ровно по плану Золя. С шести утра до одиннадцати Поль работал в Академии Сюиса. Академией это заведение называлось с большим преувеличением: бывший натурщик Шарль Сюис сдавал художникам мастерскую с живой моделью, а учителей там не было вовсе. Зато никто никого не поправлял, и платить надо было совсем немного.

После обеда Поль шёл в Лувр или в Люксембургский музей копировать старых мастеров. Обедал в дешёвых заведениях, где порция стоила пятнадцать су.

Именно у Сюиса он впервые встретил Камиля Писсарро, художника на девять лет старше, который через десять лет станет для него почти отцом. Встретил там и земляка из Экса, маленького горбатого художника Ашиля Амперера.

Но Париж ему не понравился сразу. Огромный шумный город давил на провинциала, который больше всего на свете любил холмы вокруг Экса. К тому же в Школу изящных искусств, главную художественную школу Франции, его не приняли. Экзаменаторам не понравилась его резкая, слишком яркая манера.

Золя смотрел на друга с растущим беспокойством. В июне 1861 года он писал Байлю: «Поль всё тот же превосходный и странный малый, каким я знал его в коллеже. Чтобы доказать, что он не утратил ни капли своей оригинальности, скажу лишь, что едва приехав, он заговорил о возвращении».

В другом письме того же лета Золя выразился ещё выразительнее: «Доказать что-нибудь Сезанну всё равно что уговорить башни Собора Парижской Богоматери сплясать кадриль. Он, может, и скажет «да», но не сдвинется ни на волос».

Чтобы удержать друга в Париже, Золя попросил его написать свой портрет. Поль взялся. Работа не ладилась, он переписывал и злился, а однажды, недовольный результатом, уничтожил холст.

Снова за конторкой

В сентябре 1861 года, проведя в Париже меньше полугода, Поль Сезанн сдался. Он собрал вещи и уехал домой, в Экс.

Отец, надо думать, был доволен. Блудный сын вернулся и сам сел за конторку в банке «Сезанн и Кабассоль». Со стороны это выглядело как конец истории: юношеская блажь прошла, наследник взялся за ум.

Только это была не совсем правда. Днём Поль сидел над счетами, а по вечерам снова ходил в рисовальную школу к Жиберу, как в студенческие годы. В банке ему было ещё тоскливее, чем на юридическом факультете. Скорее всего, как раз тогда, в самые скучные месяцы за конторкой, в конторской книге и появилось то самое двустишие про банкира Сезанна, который не без трепета видит, как за его конторкой рождается будущий художник.

Луи-Огюст прочёл и понял всё, что нужно было понять. Сын не станет ни юристом, ни банкиром. Можно держать его в Эксе силой ещё год или два, но толку от этого не будет никакого.

И отец отступил во второй раз, теперь уже окончательно. Он согласился, чтобы сын занимался живописью, с одним условием: учиться всерьёз и по правилам. Ежемесячное содержание он пообещал присылать и дальше.

Вторая попытка

Поздней осенью 1862 года двадцатитрёхлетний Сезанн снова приехал в Париж. На этот раз он не собирался возвращаться через полгода.

Он опять ходил к Сюису, опять копировал в Лувре. В 1863 году его официально записали в Лувре копиистом. Он брался за «Ладью Данте» Делакруа, а в 1864-м копировал «Аркадских пастухов» Пуссена.

У Сюиса и в кафе, где собиралась молодёжь, появлялись новые знакомые. После Писсарро это были Клод Моне, Огюст Ренуар, Альфред Сислей. Все они были примерно одного возраста, все были недовольны официальным искусством и почти никто из них ещё ничего не продал.

Выглядел Сезанн среди них чудаком. Роста он был немалого, метр семьдесят пять, широкоплечий, сильный. Говорил с таким густым провансальским акцентом, раскатывая «р», что, по словам знакомых, у собеседников дрожала посуда. Золя называл его застенчивость «мучительной». При этом Сезанн мог быть насмешливым и язвительным, легко вспыхивал, а случайного прикосновения к себе не выносил.

Ренуар потом говорил сыну, что Сезанн был похож на ежа. Двигался так, будто его сковывал невидимый панцирь, слова выговаривал осторожно, с невозможным экским выговором, а держался подчёркнуто вежливо. Только иногда эта вежливость трескалась.

Отказ за отказом

Главной мечтой любого молодого художника Франции был тогда Салон, огромная ежегодная выставка в Париже. Картины на неё отбирало жюри из маститых академиков. Попасть в Салон значило получить имя, заказы и покупателей. Не попасть значило остаться никем.

Сезанн посылал свои работы в Салон год за годом. И год за годом их возвращали.

В 1863 году жюри отклонило столько картин, что поднялся скандал, и для отвергнутых устроили отдельную выставку, «Салон отверженных». Там публика хохотала над «Завтраком на траве» Эдуара Мане. По данным ряда биографов, среди отвергнутых работ там висели и картины Сезанна.

Дальше было только хуже. С 1864 по 1869 год Салон отвергал Сезанна каждый год, без исключения. В 1866 году он послал туда портрет своего друга из Экса, поэта Антуана Валабрега. За него заступился один из членов жюри, пейзажист Шарль Добиньи. Не помогло. Сезанн написал руководству Академии резкое письмо, заявив, что не может принять «незаконного суда собратьев», и потребовал выставить отвергнутых. Ему не ответили так, как он хотел.

В 1867 году одна франкфуртская газета напечатала издевательскую заметку о его очередной отвергнутой картине. Заступился за друга Золя: 12 апреля в парижской «Фигаро» вышел его ответ.

Друг, который верил

Золя к тому времени уже был заметным журналистом. В 1865 году вышел его первый роман, «Исповедь Клода», и посвятил он его двум друзьям детства: Сезанну и Байлю.

А в 1866 году Золя под псевдонимом писал для газеты «Л’Эвенман» обзоры Салона. Он яростно нападал на жюри и хвалил тех самых молодых художников, которых это жюри не пускало на порог. Статьи он потом собрал в брошюру «Мой Салон» и снабдил её длинным посвящением: «Моему другу Полю Сезанну». В нём он вспоминал их юность в Эксе, долгие споры и прогулки.

Забавно, что как раз в том году Сезанн написал большой портрет отца. Луи-Огюст сидит в большом кресле и читает газету. На листе легко прочесть название: ту самую «Л’Эвенман», где печатался Золя. Старый банкир, твердивший, что с гением умирают, а едят на деньги, на холсте сына погружён в газету, где лучший друг сына воюет за новое искусство.

Летом Сезанн возвращался в Экс, зимой ехал в Париж. В Эксе его вид и манера одеваться, по воспоминаниям земляков, производили на главном бульваре сенсацию, а местная газета даже напечатала посвящённое ему стихотворение. В Париже он оставался провинциальным чудаком, которого не брали ни на одну официальную выставку.

Тайна от отца

В 1869 году у Сюиса Сезанн познакомился с Мари-Ортанс Фике, молодой работницей и натурщицей, которая была на одиннадцать лет моложе его. Они стали жить вместе. 4 января 1872 года у них родился сын, которого тоже назвали Полем.

Матери Сезанн обо всём рассказал. Отцу нет. Больше всего на свете он боялся гнева Луи-Огюста и того, что отец перестанет присылать деньги. А жить ему, тридцатилетнему, было по-прежнему не на что: картины не продавались, в Салон его не пускали.

Так и тянулось годами. Семью он прятал, наезжая в Экс один, как примерный холостой сын.

«Для меня он был как отец»

Спасением стал Камиль Писсарро. В 1872 году он позвал Сезанна работать к себе в Понтуаз, городок в долине Уазы под Парижем. Потом Сезанн с семьёй поселился рядом, в Овере-сюр-Уаз, где жил доктор Гаше, врач и страстный любитель живописи.

Писсарро оказался терпеливым наставником для вспыльчивого, застенчивого ученика. Он уговорил его бросить тёмные, тяжёлые краски и выходить писать на природу. Советовал работать тремя основными цветами и их ближайшими оттенками, а форму лепить цветом, а не чёрным контуром. И Сезанн, который не слушал почти никого, его слушал.

Годы спустя он скажет: «Что до старика Писсарро, он был для меня отцом. Человеком, к которому идёшь за советом, кем-то вроде самого Господа Бога». А уже на склоне лет, будучи знаменитым, в каталоге одной выставки подпишется: «Поль Сезанн, ученик Писсарро».

Дом повешенного

Молодые художники, которых не брал Салон, в конце концов решили устроить выставку сами. 15 апреля 1874 года в Париже, в бывшей мастерской фотографа Надара на бульваре Капуцинок, открылась первая выставка тех, кого вскоре насмешливо окрестят импрессионистами. Сезанну было тридцать пять лет.

Он показал три работы. Публика смеялась и над Моне, и над Ренуаром, но над Сезанном, пожалуй, больше всего. Одну его картину всё-таки купили: пейзаж «Дом повешенного» в Овере приобрёл граф Дориа, коллекционер и любитель живописи.

Через три года, на третьей выставке импрессионистов, Сезанн выставил уже шестнадцать работ. Критики были к нему беспощадны.

Письмо, которое прочёл не тот

В марте 1878 года случилось то, чего Сезанн боялся все эти годы. Письмо, которое ему прислал коллекционер Виктор Шоке, попало в руки отца. Из письма Луи-Огюст узнал и про Ортанс, и про ребёнка.

Отец пригрозил урезать содержание. Сезанну было почти сорок, а он снова оказался в положении школьника, который прячется от строгого папы. Выручил, как всегда, Золя, к тому времени уже известный и обеспеченный писатель: он помогал другу деньгами, пока гроза не утихла.

Ученик Гийеме

Салон продолжал отказывать. Сезанн посылал туда картины снова и снова, и снова получал их назад.

Помог ему случай. В 1882 году членом жюри Салона стал его приятель, художник Антуан Гийеме. По правилам каждый член жюри мог провести на выставку одну картину своего ученика. Гийеме записал своим учеником Сезанна, который был старше его и учиться у него не учился ни дня.

Так в сорок три года Поль Сезанн впервые попал в Салон. Выставил он портрет, скорее всего тот самый портрет отца с газетой в руках. Картину повесили в самом верхнем ряду, в полутёмном дальнем зале. Её никто не заметил.

Это был первый и последний раз, когда Салон его принял.

Наследство

28 апреля 1886 года Сезанн наконец обвенчался с Ортанс Фике в Эксе. Их сыну шёл пятнадцатый год. А 23 октября того же года умер Луи-Огюст Сезанн. Ему было восемьдесят восемь.

Бывший шапочник оставил сыну огромное по тем временам наследство, около четырёхсот тысяч франков. Впервые в жизни Полю Сезанну, которому было уже сорок семь, больше не нужно было ни у кого просить денег и ни от кого ничего прятать.

Он поселился в Эксе и писал. Гору Сент-Виктуар, знакомую с детских прогулок. Крестьян за картами. Яблоки на столе, по многу сеансов подряд.

Сто пятьдесят картин

В Париже тем временем про него почти забыли. Его картины можно было увидеть разве что в лавке торговца красками папаши Танги, который брал их у художника в обмен на холсты и тюбики. Молодые художники ходили туда смотреть на Сезанна, как в музей.

В 1894 году папаша Танги умер. А в ноябре 1895 года молодой торговец картинами Амбруаз Воллар открыл в своей маленькой галерее на улице Лаффит первую персональную выставку Сезанна. Около ста пятидесяти работ. Художнику было пятьдесят шесть лет.

Выставка имела успех. Воллар потом стал главным торговцем его картинами, а молодые художники заговорили о Сезанне как об учителе. А после его смерти и Пикассо, и Матисс называли его «отцом всех нас».

Банкир Сезанн когда-то не без трепета видел, как за его конторкой рождается художник. Он был прав: художник родился. Только ждать признания ему пришлось почти всю жизнь. С тринадцатилетнего мальчика, которого поколотили за то, что он заступился за новичка, и корзины яблок, которую принёс ему наутро будущий писатель. С юридического факультета, куда он пошёл по воле отца, и вечерних уроков в рисовальной школе. С провала в Париже и возвращения за конторку. С почти двадцати лет отказов в Салоне.

«Яблоки Сезанна, они издалека», — говорил он потом. Издалека, из школьного двора в Эксе.