Чикаго, 1926 год. Поздний вечер у отеля «Шерман». Из дверей выходит грузный молодой человек в хорошем костюме, шляпа чуть набок. Ему двадцать два. Последние недели он каждый вечер играет здесь на рояле, один, без оркестра, и зал его уже знает в лицо.
Знают его и другие. Несколько вечеров подряд за одним столиком сидят мужчины в тёмных костюмах. Музыку они слушают вполуха, зато внимательно смотрят по сторонам, будто кого-то ищут.
В тот вечер пианист выходит перекусить. Шаг, другой. И тут ему в живот упирается ствол револьвера.
Незнакомец коротко велит ему садиться в машину. Спорить с револьвером никто не учил. Пианиста усаживают на заднее сиденье, рядом устраиваются ещё трое. Машина трогается и уходит из центра на запад, к пригороду Цицерон. Каждый в Чикаго знал, кто там хозяин.
Пианист сидит, зажатый с двух сторон, и думает о самом простом. Что сейчас его довезут до пустыря, и на этом всё кончится.
Так эту историю потом рассказывал его сын Морис. Документов о ней нет, протокол никто не составлял. Но в семье её помнят, музыканты пересказывают уже сто лет.
Пианиста звали Томас Райт Уоллер. Весь мир знает его как Фэтса Уоллера, автора «Ain’t Misbehavin’» и «Honeysuckle Rose». А в ту ночь он ехал в машине с чужими людьми и не знал, доживёт ли до утра.
Чтобы понять, как сын уличного проповедника оказался в такой машине, надо вернуться в Гарлем, к уличной проповеди и маленькой фисгармонии на тротуаре.
Фисгармония на тротуаре
Томас Райт Уоллер родился 21 мая 1904 года в Нью-Йорке. Он был седьмым ребёнком в большой семье: всего у Эдварда и Аделины Уоллер родилось одиннадцать детей, и выросли из них не все.
Родители приехали в Нью-Йорк из сельской Виргинии. Поженились совсем юными, им было по шестнадцать. В большой город их тянуло то же, что и тысячи других чернокожих семей с юга: работа, жильё получше, школа для детей.
Отец, Эдвард Мартин Уоллер, держал извоз и возил грузы. А в свободное время проповедовал. Он был баптистским проповедником-мирянином, без сана, но с паствой, которая его слушала. Биографы связывают семью с Абиссинской баптистской церковью, одной из самых известных церквей Гарлема.
Мать, Аделина, была музыкантом. Она играла в церкви на органе по воскресеньям и первые уроки дала сыну сама. Музыка в доме Уоллеров звучала каждый день, только музыка эта была церковная: гимны, псалмы, хоралы.
Пианино мальчик начал осваивать лет в шесть. Вскоре отец нашёл ему работу поважнее. Эдвард проводил проповеди под открытым небом, прямо на улицах Гарлема, и ему нужен был аккомпаниатор. Так Томас оказался за портативной фисгармонией, маленьким органом с ножными педалями, который можно было поставить на тротуар.
Картинка получалась такая. Отец в тёмном костюме говорит о грехе и спасении. Вокруг собираются прохожие: кто-то крестится, кто-то просто остановился поглазеть. А сбоку сидит пухлый мальчишка и качает педали, чтобы фисгармония не захлебнулась на середине гимна.
Отец смотрел на это с надеждой. Ему хотелось, чтобы сын пошёл по его стопам и стал проповедником. Голос у мальчика был, слух был, усидчивость за инструментом тоже. Чего ещё желать?
Только сын слышал не одни гимны.
Карнеги-холл и продуктовая лавка
В государственной школе №89 в Гарлеме Томас записался в школьный оркестр. Сначала ему дали контрабас и скрипку, потом посадили за фортепиано. Подбирать на слух он умел всё, что хоть раз услышал, и это было видно сразу.
Уроки стоили денег, а лишних денег в семье с кучей детей не было. Томас нашёл выход сам: устроился в продуктовую лавку и расплачивался за занятия из своего заработка. Мешки, ящики, сдача покупателям, а вечером гаммы.
Однажды он попал в Карнеги-холл на концерт Игнация Падеревского, великого польского пианиста. Для подростка из Гарлема это было как увидеть живого волшебника. Огромный зал, рояль, человек, который заставляет инструмент то шептать, то греметь. Биографы пишут, что этот вечер его сильно вдохновил.
Примерно тогда же к нему прилипло прозвище Фэтс, «Толстяк». Мальчик был полным и не стеснялся этого. Позже он сделал прозвище сценическим именем и носил его с удовольствием, как другие носят фрак.
Со школой не сложилось. Томас поступил в старшую школу Девитта Клинтона, одну из сильных школ Нью-Йорка, но проучился там недолго. По одним сведениям, семестр, по другим, около года. Его тянуло туда, где играли по-настоящему.
А по-настоящему тогда в Гарлеме играли совсем не гимны.
«Музыка из дьявольской мастерской»
На улицах, в барах, на квартирных вечеринках звучал рэгтайм, звучал блюз, звучало то, что скоро назовут джазом. Томас слушал его жадно и пытался повторить.
Для отца это было хуже любой беды. Строгий проповедник считал такую музыку греховной. По словам биографов, Эдвард Уоллер называл её «музыкой из дьявольской мастерской». Он мечтал увидеть сына на кафедре, а видел за пианино с синкопами, под которые в подвальных клубах танцевали до утра.
Между отцом и сыном началась долгая тихая война. Без драк, без проклятий, но с тем холодком, который поселяется в доме, когда двое любят друг друга и не могут договориться.
Мать понимала сына лучше. Она сама была музыкантом и слышала, что у мальчика настоящий дар. Но в 1920 году Аделины не стало. Томасу было шестнадцать. Жить с отцом стало совсем трудно, и он перебрался к другу семьи, Расселу Бруксу. У Бруксов стояло пианино, и Томас мог играть на нём сколько угодно.
К тому времени у него уже была своя работа. И какая.
Пятнадцатилетний органист «Линкольна»
На 135-й улице в Гарлеме стоял театр «Линкольн». Днём и вечером там крутили немое кино, между сеансами выходили артисты водевиля. Звука у фильмов не было, и всё, что зритель слышал, рождалось в зале: под экраном сидел органист и на ходу подбирал музыку к тому, что происходило на полотне.
Место органиста в «Линкольне» занимала Мейзи Маллинс. Томас приходил в зал, садился поближе и смотрел не столько на экран, сколько на её руки. Именно она, как пишут биографы, разбудила в нём любовь к органу. А когда Мейзи ушла, её место досталось ему.
Ему было около пятнадцати лет. Платили, по разным данным, от двадцати трёх до тридцати двух долларов в неделю. Для гарлемского подростка это были большие деньги, а главное, это была первая настоящая работа музыкантом.
Работа оказалась школой, какой не даст ни одна консерватория. Фильм идёт без перерыва, и органист обязан успевать за ним. Погоня, значит, нужен быстрый темп. Поцелуй, значит, нежная мелодия. Злодей крадётся по коридору, и зал должен затаить дыхание вместе с органом. Ошибся, сбился, замешкался, и зрители это сразу почувствуют.
Томас научился импровизировать без нот и репетиций, по одной только картинке на экране. И очень быстро в его музыке к немым фильмам начал проступать тот самый запрещённый отцом ритм.
В зале это замечали. Через несколько лет, уже в середине двадцатых, в «Линкольн» стал ходить молодой пианист Уильям Бейси, будущий Каунт Бейси. Он садился так, чтобы видеть ноги органиста на педалях, и в конце концов Уоллер начал давать ему уроки игры на органе.
За год работы в «Линкольне» Томас написал свой первый рэгтайм. Сын проповедника сочинял ту самую музыку, которую отец считал дьявольской. И, судя по всему, получал от этого огромное удовольствие.
Ученик Джеймса П. Джонсона
В Гарлеме того времени был свой король фортепиано. Его звали Джеймс П. Джонсон, и его называли отцом гарлемского страйда.
Страйд (от английского «шагать») это манера игры, в которой левая рука без остановки прыгает вверх-вниз по клавиатуре: басовая нота внизу, аккорд повыше, снова бас, снова аккорд. Получается мощный качающийся ритм, будто у пианиста за спиной целый оркестр. А правая рука тем временем ведёт мелодию и рассыпает украшения. Играть так трудно, слушать невероятно весело.
Самой знаменитой пьесой Джонсона была «Carolina Shout». Её пытались выучить все молодые пианисты Гарлема, и мало у кого получалось. В 1918 году четырнадцатилетний Томас вышел с ней на конкурс талантов и победил.
Года через два он оказался у Джонсона в учениках. Встретились они, когда Томасу было лет шестнадцать. Мастер сразу понял, кто перед ним. Он не просто учил мальчика, он взял его под крыло: водил по клубам, знакомил с лучшими пианистами Гарлема. Через Джонсона юный Уоллер узнал Дюка Эллингтона, Юби Блейка, Уилли «Льва» Смита.
Особая школа тех лет называлась «рент-пати», квартирные вечеринки. Гарлемские квартиры стоили дорого, и жильцы устраивали у себя вечер с музыкой: гости платили за вход, а собранные деньги шли на квартплату. В тесной комнате стояло пианино, вокруг толпились люди, и пианисты по очереди садились за инструмент, стараясь переиграть друг друга.
Джонсон брал туда своего ученика. Там Фэтс учился главному: держать зал. Мало сыграть быстро и чисто. Надо, чтобы люди смеялись, танцевали, кричали «ещё!» и не расходились до рассвета.
Джонсон помог ему и с работой: устроил пианистом в кабаре «Лерой» на 135-й улице. Ученик и учитель остались друзьями на всю жизнь, и Уоллер не раз называл Джонсона своим героем.
Первые пластинки
В начале двадцатых Фэтс поехал на гастроли с водевильной труппой под названием «Лиза и её шаркающая шестёрка». Маленькая сцена, переезды из города в город, чужие гостиницы. Зато он увидел, как устроено шоу, как публику разогревают, смешат и удерживают.
Дорогу в студию ему открыл Кларенс Уильямс, пианист, издатель и человек с большими связями в звукозаписи. Через него Уоллер попал на фирму «Окей».
Первая попытка вышла неловкой. Фэтс должен был аккомпанировать певице Саре Мартин на записи «Sugar Blues», но на сессию не пришёл, и за рояль сел сам Уильямс. Шанс, казалось бы, упущен.
Но в конце 1922 года, когда ему было восемнадцать, Уоллер всё-таки записал свои первые сольные стороны: «Muscle Shoals Blues» и «Birmingham Blues». В декабре того же года он аккомпанировал той самой Саре Мартин. В 1923-м через Джонсона вышел его первый фортепианный ролл, перфорированный рулон для механического пианино. Тогда же появилась первая собственная пьеса, «Wildcat Blues».
Имя Фэтса Уоллера постепенно начинали узнавать. Он играл на органе в театрах, записывался, сочинял, ездил по клубам. И, разумеется, гастролировал.
Так в 1926 году он и оказался в Чикаго, за роялем отеля «Шерман».
Подарок на день рождения
Вернёмся в ту машину, что уходит из центра Чикаго в сторону Цицерона.
В версии, которую много лет спустя рассказывал сын музыканта, Морис Уоллер, дорога заняла немало времени. Четверо провожатых молчали. Фэтс сидел между ними и прикидывал, за что его могли везти. Долгов перед такими людьми у него не было. Дорогу никому не переходил. Но кто знает, что у них на уме.
Машина остановилась у заведения в Цицероне. В пересказах это гостиница «Хоторн», которая принадлежала Аль Капоне и служила ему чем-то вроде штаб-квартиры. Фэтса вывели из машины, провели внутрь и подвели к роялю.
В зале было людно и шумно. Накрытые столы, мужчины в дорогих костюмах, дым под потолком. Кто-то подтолкнул пианиста к инструменту, и ему ясно дали понять, что пора играть.
Он сел. Положил руки на клавиши. И начал.
Тут до него и дошло, что происходит.
— Это была вечеринка-сюрприз в честь дня рождения, — рассказывал потом Морис Уоллер.
День рождения самого Капоне. А он, Фэтс Уоллер, был здесь не жертвой, а подарком. Подручные гангстера решили порадовать босса лучшим пианистом, какого нашли в городе, и пригласили его по-своему, без лишних церемоний.
Убивать его никто не собирался. Вот что он почувствовал первым делом: огромное облегчение. А следом, видимо, и азарт. Если уж ты подарок, будь лучшим подарком в жизни именинника.
И Фэтс играл. Капоне, как рассказывал Морис, остался в восторге. Он заказывал песню за песней, а после каждой заявки засовывал пианисту в карман стодолларовые купюры. Праздник растянулся не на вечер, а на три дня. Всё это время Уоллер почти не вставал из-за рояля.
Через три дня его отвезли обратно в Чикаго. Живым, невредимым и, по словам сына, богаче на несколько тысяч долларов. Для пианиста, который начинал с двадцати с небольшим долларов в неделю, это было целое состояние.
Правда ли всё это до последней детали? Проверить невозможно. Гангстеры не вели протоколов, а газеты о таком не писали. Исследователи, которые разбирали эту историю, честно признают: доказательств нет. Но нет и опровержений, а семья Уоллера держится этой версии много десятилетий. Подробности в пересказах расходятся: в одних названа гостиница «Хоторн», в других просто заведение в Цицероне, разнятся и суммы. Неизменным остаётся главное: револьвер, машина, рояль и день рождения Капоне.
Историю, после которой иной музыкант год не вышел бы из дома, джаз пересказывает до сих пор как одну из самых невероятных своих баек.
Две песни, которые знает весь мир
Настоящая слава пришла к нему не в Чикаго, а дома, в Гарлеме. И пришла в соавторстве.
Ещё в начале двадцатых Фэтс познакомился с поэтом-песенником Энди Разафом. Разаф был человеком с необычной биографией и острым языком, умел писать тексты лёгкие, смешные и точные. Он же уговорил Уоллера не только играть, но и петь. Вдвоём они стали одной из самых плодовитых пар в истории американской песни.
В 1928 году они гостили в Эсбери-Парке, курортном городке в Нью-Джерси. Там, в доме 119 на Аткинс-авеню, по сведениям краеведов, и родилась песня «Honeysuckle Rose», «Жимолость». Дом, кстати, стоит до сих пор. В 1929 году песню впервые показали в ревю «Load of Coal» в гарлемском клубе «Конниз Инн», там под неё танцевали чечётку на мягкой подошве.
В том же 1929 году в «Конниз Инн» вышло другое ревю, «Connie’s Hot Chocolates». Музыку написали Уоллер и Гарри Брукс, слова Разаф. Первым номером там шла песня «Ain’t Misbehavin’», «Я не балуюсь». Герой поёт, что хранит верность, сидит дома один и никуда не ходит, потому что бережёт свою любовь для той, единственной.
Летом ревю перебралось на Бродвей, в театр «Хадсон». В оркестровой яме там играл трубач Луи Армстронг. Уоллер сам показал ему мелодию, и Армстронг разучивал её, пока не начал, по его выражению, «играть вокруг неё» как хотел. По сценарию ему полагалось лишь повторить мелодию из ямы. Но соло вышло таким, что Армстронга попросили подняться из ямы на сцену. С того вечера «Ain’t Misbehavin’» пошла по всей стране.
Была у этой удачи и обратная сторона. Примерно двадцать своих песен, включая «Ain’t Misbehavin’», он продал издателю Ирвингу Миллсу за пятьсот долларов. Сумма смешная рядом с тем, сколько эти песни потом принесли. А он садился и писал новые.
Обе песни давно в Зале славы «Грэмми». Их записывали Луи Армстронг, Бенни Гудмен, Джанго Рейнхардт, их играют в барах от Токио до Буэнос-Айреса, и почти никто из слушателей не догадывается, что написал их сын уличного проповедника, который в детстве аккомпанировал отцовским проповедям на фисгармонии.
Брови, которые играли вместе с руками
Пианистов, которые играли страйд быстро и чисто, в Гарлеме хватало. Фэтса Уоллера от них отличало другое. На него хотелось смотреть.
Он сидел за роялем вполоборота к залу, большой, улыбчивый, в отлично скроенном костюме, со шляпой, сдвинутой набок. Руки работали сами по себе: левая шагала по басам, правая рассыпала мелодию. А лицо жило отдельной жизнью. Брови взлетали на середину лба, глаза закатывались к потолку или косились на публику, губы складывались трубочкой, будто он вот-вот скажет что-то неприличное и в последний момент передумает.
Между куплетами он вставлял реплики. Подшучивал над песней, над залом, над самим собой. Самая сентиментальная баллада у него вдруг оборачивалась пародией на сентиментальную балладу, и зал хохотал, не переставая притопывать в такт. В начале тридцатых, в нью-йоркском клубе «Хот Фит», он окончательно отточил эту манеру рассказчика, который играет, и пианиста, который рассказывает.
К нему прилипли фирменные словечки. Самое известное, «One never knows, do one?», нарочно неправильное «Никогда не знаешь, верно ведь?», он бросал в зал с таким видом, будто открывает величайшую тайну мироздания. А ещё ему приписывают ответ, ставший классикой. Однажды, как гласит известная история, к нему подошла дама с вопросом:
— Мистер Уоллер, а что такое свинг? — спросила она.
— Леди, если вам приходится спрашивать, у вас его нет, — ответил Фэтс.
Некоторые критики того времени ворчали, что за клоунадой теряется серьёзный музыкант. Но те, кто разбирался в фортепиано, знали правду. Чтобы так дурачиться и при этом не сбиться ни на долю такта, надо владеть инструментом лучше всех в зале.
В 1934 году Фэтс собрал небольшой ансамбль «Fats Waller and His Rhythm», и пластинки с его голосом, шуточками и стремительным роялем расходились по всей Америке. Его звали в кино, на радио, на гастроли за океан.
Во время европейских поездок случилось то, что, наверное, удивило бы и его отца. В Париже Уоллеру позволили сесть за орган собора Парижской Богоматери. Мальчишка, который когда-то качал педали фисгармонии на тротуаре Гарлема, играл на одном из самых знаменитых церковных органов мира.
Снимок 1938 года
Есть фотография, которую сделал Алан Фишер, фотограф нью-йоркской газеты «Уорлд-Телеграм». На ней Фэтсу Уоллеру около тридцати четырёх лет. Он сидит у пианино в тёмном костюме в тонкую полоску, при галстуке. Обе руки на клавишах. А лицо повёрнуто к фотографу: брови подняты, глаза скошены вбок, губы сложены так, будто он только что услышал отличную шутку и вот-вот расскажет её сам.
Это не постановочный портрет серьёзного композитора. Это Фэтс как он есть. Тот самый, которого видели зрители «Хот Фит», тот самый, что, если верить семейной истории, три дня развлекал самого опасного человека Чикаго.
Глядя на этот снимок, трудно поверить, что всё началось с проповеди на улице, с маленькой фисгармонии и отцовской уверенности, что джаз родом из дьявольской мастерской. Эдвард Уоллер хотел, чтобы сын нёс людям утешение. Сын и нёс, просто по-своему: через «Ain’t Misbehavin’», через «Honeysuckle Rose», через вскинутые брови и шутку, брошенную между двумя аккордами.
В 1978 году на Бродвее поставили мюзикл «Ain’t Misbehavin’», целиком составленный из его песен. Спектакль получил премию «Тони» как лучший мюзикл сезона. Песни, которые он когда-то отдал за бесценок, снова собирали полные залы.
Сын проповедника, ученик Джеймса П. Джонсона, органист немого кино, невольный гость Аль Капоне. Каждая из этих ролей могла бы стать целой биографией. А Фэтс Уоллер прожил их все и в каждой оставался собой: большим, смешливым человеком, который садился за инструмент, и людям становилось легче.
Как думаете, отец в конце концов простил ему эту «дьявольскую» музыку или так и не смирился?
