Мальчишка из арканзасского городка увидел в витрине саксофон и бегал по поручениям, пока не разболелись ноги 😯 А много лет спустя Чак Берри признался, где впервые услышал вступление к «Johnny B. Goode»: Луи Джордан

Осень 1946 года, придорожная закусочная где-нибудь в Огайо или Техасе. В углу стоит музыкальный автомат: пузатый, с хромом и подсветкой, внутри за стеклом ровной стопкой лежат пластинки. Шофёр грузовика бросает в щель монету, механическая рука достаёт диск, игла опускается. И из динамика вылетает весёлая скороговорка про поезд, про то, как здорово катить под стук колёс и не думать о работе.

Песня называется «Choo Choo Ch’Boogie». В августе того года она поднялась на первое место в чарте ритм-энд-блюза и продержалась там восемнадцать недель подряд. Её пел невысокий улыбчивый человек с саксофоном, которого газеты уже называли королём музыкальных автоматов.

Звали его Луи Джордан. Ему было тридцать восемь лет.

Через десяток лет на сцену выйдут Чак Берри, Литл Ричард, Билл Хейли, и появится слово «рок-н-ролл». Многие из них потом честно назовут, у кого учились. А начиналась вся эта история с маленького городка в Арканзасе и с саксофона, выставленного в витрине музыкального магазина.

Сын капельмейстера

Луи Томас Джордан родился 8 июля 1908 года в Бринкли, штат Арканзас. Это небольшой город в округе Монро, на равнине между реками Уайт и Сент-Фрэнсис: хлопковые поля, железнодорожные пути, деревянные дома с верандами. Летом здесь стоит такая жара, что воздух над рельсами дрожит.

Отец мальчика, Джеймс Аарон Джордан, был человеком музыкальным до мозга костей. Он учил детей играть на инструментах и руководил духовым оркестром городка, который так и назывался: Brinkley Brass Band. Кроме того, он работал музыкантом и руководителем оркестра в бродячем шоу Rabbit Foot Minstrels, одном из самых известных гастролирующих театров чернокожих артистов на американском Юге.

Мать Луи, Аделл, умерла, когда он был совсем маленьким. Растили его бабушка Мэгги Джордан и тётя Лиззи Рид. А музыкой занимался отец.

Можно представить, как это выглядело. В доме постоянно кто-то дует в трубу, стучит по барабану, разучивает марш к воскресному параду. По вечерам приходят ученики. Медные инструменты висят на гвоздях, ноты лежат стопками на подоконнике. Мальчишка, который растёт в таком доме, музыку слышит раньше, чем начинает разговаривать.

Кларнет в семь лет

Примерно в семь лет отец дал Луи в руки кларнет. Уроки были строгими: капельмейстер духового оркестра знал цену дисциплине. Инструмент капризный, трость пищит, пальцы не попадают на клапаны. Но сын упорно занимался, и довольно скоро стал выходить с отцовским оркестром на улицу.

Духовой оркестр в маленьком южном городке начала двадцатого века был чем-то вроде местного радио, которого тогда ещё не существовало. Он играл в церквях и на свадьбах, на собраниях братских лож, на пикниках и уличных парадах. Музыкант такого оркестра должен был уметь всё: и торжественный гимн, и бодрый марш, и танцевальную пьеску для молодёжи. Заказать могли что угодно, и отказываться было не принято.

Этот навык Луи пронёс через всю жизнь. Позже, когда он соберёт свой состав, его музыканты будут готовы сыграть любой номер по первой просьбе публики.

Саксофон в витрине

Однажды мальчик остановился перед витриной музыкального магазина. За стеклом лежал саксофон: блестящий, изогнутый, с целым частоколом клапанов. В те годы саксофон в Америке только входил в моду. Его ещё считали чем-то новым, почти легкомысленным, инструментом для танцевальных залов, а не для серьёзных оркестров.

Луи захотел его так, как хотят только в детстве.

Денег у семьи на такую покупку не было. И тогда мальчишка взялся за дело сам. Он брался за любые поручения: отнести посылку, сбегать в лавку, передать записку, помочь донести мешок. Много лет спустя сам Джордан вспоминал об этом коротко: «Я бегал по поручениям по всему Бринкли, пока ноги не разболелись».

В конце концов нужная сумма набралась, и саксофон перекочевал из витрины к нему домой. Учил его играть на новом инструменте всё тот же отец. Так у Луи оказалось сразу два голоса, кларнет и саксофон. Потом к ним добавятся баритон-саксофон и собственный голос, который однажды узнает вся страна.

Лето с бродячим шоу

Когда в школе начинались каникулы, у Луи начиналась совсем другая жизнь. Вместе с отцом он отправлялся в дорогу с бродячим театром Rabbit Foot Minstrels.

Это было большое передвижное шоу, которое колесило по южным штатам с начала века. Артисты, музыканты, рабочие сцены, брезентовый шатёр, складные скамейки, фонари. Труппа приезжала в городок, ставила шатёр на пустыре у станции, и вечером туда собиралась вся округа. На сцене пели, танцевали, разыгрывали комические сценки, показывали фокусы. В разные годы в этом шоу выступала Ма Рейни, которую потом назовут матерью блюза.

Мальчишка из Бринкли играл там на кларнете и танцевал. Представьте себе подростка, который днём трясётся в вагоне или в кузове повозки, вечером выходит под свет керосиновых ламп перед сотнями незнакомых людей, а ночью засыпает под стук колёс. Арканзас, Теннесси, Миссури. Новые города каждые несколько дней, новая публика, которую надо развеселить с первой минуты.

Бродячая сцена учит одному простому правилу. Зритель в шатре не станет ждать, пока музыкант разыграется. Его нужно поймать сразу: шуткой, жестом, весёлой мелодией, неожиданным коленцем в танце. Через двадцать лет этим правилом Джордан будет владеть лучше всех на сценах Нью-Йорка и Чикаго.

Пятнадцать лет и курортный город

В пятнадцать лет, тоже на летних каникулах, Луи получил свою первую серьёзную работу без отца. Его взяли в оркестр Руби Уильямса по прозвищу Тунец, который назывался Belvedere Orchestra и играл в заведении Green Gables в Хот-Спрингсе.

Хот-Спрингс в те годы был особенным местом. Курортный город с горячими источниками, куда со всей Америки съезжались лечиться, отдыхать и развлекаться. Гостиницы, купальни, танцевальные залы, игорные клубы. Деньги здесь водились, и хорошая музыка была нужна каждый вечер. Для подростка из провинции это была настоящая школа: играть каждую ночь, подстраиваться под зал, держать темп до утра.

Колледж, бейсбол и нефтяные городки

В конце двадцатых Луи поступил в Арканзасский баптистский колледж в Литл-Роке и выбрал своей специальностью музыку. Учёба там продлилась недолго, но кое-что любопытное о студенте Джордане известно: он играл в бейсбольной команде колледжа.

Много лет спустя, уже став знаменитым, Луи Джордан не забыл свой колледж и помогал ему деньгами.

В Литл-Роке он начал играть с местным оркестром Джимми Прайора, Imperial Serenaders. Потом перебрался в коллектив Боба Александера Harmony Kings. Этот оркестр работал в Эль-Дорадо и Смаковере, двух южноарканзасских городках, где тогда бурлил нефтяной и лесной бум. Буровые вышки, лесопилки, приезжие рабочие с полными карманами, а значит, танцы каждый вечер.

Позже Harmony Kings получили ангажемент в кафе Wilson’s Tell-‘Em-‘Bout-Me в Хот-Спрингсе, и Джордан снова оказался на курорте. Играл в кафе, в гостиницах, в клубах и залах. Местные музыканты его уже знали. Но Арканзас для его амбиций становился тесноват.

Филадельфия и первые записи

Около 1930 года Луи Джордан уехал на северо-восток, в Филадельфию. Ему было чуть за двадцать, а за плечами уже были духовой оркестр, бродячий театр, курортные клубы и нефтяные городки.

В Филадельфии он устроился в оркестр Чарли Гейнса. Работа была, но звёздной её не назовёшь: обычный музыкант в секции саксофонов, один из многих. Зато именно здесь Джордан освоил баритон-саксофон, большой и низкий, который потом не раз выручал его в небольших составах.

В 1932 году вместе с оркестром Гейнса он попал в Нью-Йорк, и там случилось событие, которое любой молодой музыкант запомнил бы на всю жизнь. Группа, в которой играл Джордан, аккомпанировала на одной из записей самому Луи Армстронгу. Записывали попурри из его хитов, в двух частях.

В 1934-м были сессии с пианистом и издателем Кларенсом Уильямсом. На одной из пластинок, шуточной песне «I Can’t Dance (I’ve Got Ants in My Pants)», Джордан оказался среди трёх вокалистов. Это была одна из первых запись, где он не только играл, но и пел, да ещё и в комическом номере. Ровно тот жанр, в котором через десять лет ему не будет равных.

Он поработал и в других коллективах: недолго в оркестре скрипача Стаффа Смита в Буффало, в биг-бэнде Лероя Смита. Обычная жизнь джазового музыканта тридцатых: переезды, временные контракты, вечные поиски следующего места.

В оркестре маленького барабанщика

В 1936 году Луи Джордана взял к себе Чик Уэбб. Это было большое везение. Уэбб, крошечного роста барабанщик, руководил одним из самых сильных оркестров Гарлема и был хозяином сцены в знаменитом танцзале «Савой», где ночи напролёт танцевали линди-хоп. Главной звездой оркестра была юная певица Элла Фицджеральд.

Джордан пришёл туда в трёх ролях сразу: саксофонист в секции, певец и конферансье, который объявлял номера. Сольных партий на саксофоне ему почти не доставалось. Оркестр аккомпанировал Элле, инструментальных пьес было немного, и Луи сидел в общем ряду среди других музыкантов. Зато он иногда пел. Первой его вокальной записью с Уэббом стала песня «Gee, But You’re Swell» в 1937 году.

И ещё он умел делать то, чему не учат ни в каком колледже. Саксофонист и кларнетист Гарвин Бушелл, вспоминая те годы, говорил: «Луи выходил на сцену и просто срывал шоу». И добавлял: «Никто не мог выступить после него».

Летом 1938 года Джордан ушёл от Уэбба. Ему было почти тридцать, возраст, когда многие музыканты уже смиряются с местом в секции. Он решил собрать собственный оркестр.

Пятеро, которых было шестеро

Первый состав у него получился из девяти человек. Но очень скоро Джордан сократил его до шести. Новая группа надолго обосновалась в гарлемском клубе Elks Rendezvous, на Ленокс-авеню, дом 44. Поэтому поначалу и называлась просто: оркестр «Элкс Рандеву».

С этим клубом связана забавная история. На афишах имя руководителя написали не «Louis», а «Louie». Сделано это было нарочно: чтобы публика не прочитала его на английский манер, «Льюис».

20 декабря 1938 года группа впервые записалась на фирме Decca. А название, под которым её узнает весь мир, появилось из-за барабанщика. Уолтер Мартин освоил литавры, по-английски timpani. Играл он на них редко, со временем литавры и вовсе исчезли со сцены. А имя Tympany Five, «Литавровая пятёрка», осталось. И держалось потом десятилетиями, сколько бы музыкантов ни стояло на сцене: пять, шесть или семь.

Блюзовый певец Гейтмаут Мур потом очень точно объяснил, в чём был фокус: «Он играл так же хорошо и так же громко впятером, как другие в семнадцать человек. И это было дешевле».

Сам Джордан говорил примерно о том же, только с гордостью: «Со своим маленьким оркестром я делал всё то же, что они делали с большим. Я заставил блюз прыгать».

Стиль, который он играл, потом назовут джамп-блюзом, «прыгающим блюзом». Короткие, бойкие номера. Простые риффы, которые запоминаются с первого раза. Смешные тексты на уличном жаргоне про еду, свидания, соседей, вечеринки. Солист не бубнит под нос, а разыгрывает целую сценку, гримасничает, подмигивает залу. В этом легко узнать школу бродячего шатра Rabbit Foot Minstrels, где публику надо было взять с первой минуты.

«Для миллионов, а не для горстки знатоков»

В Чикаго, в театре «Кэпитол», группу Джордана однажды поставили на разогрев перед знаменитым вокальным квартетом The Mills Brothers. По одной из версий, публика принимала Джордана так горячо, что его выступление растянули до получаса.

Чем больше он выступал, тем яснее понимал, для кого играет. В те годы многие джазмены стремились к сложности, к виртуозным импровизациям для ценителей. Джордан выбрал другой путь и сформулировал его прямо: «Я хотел играть для людей, для миллионов, а не для горстки знатоков».

Миллионы ответили ему взаимностью. В 1942 году группа переехала в Лос-Анджелес, и в том же году пришёл первый большой успех. Песни Джордана стали подниматься на первые места в чарте, который тогда называли «гарлемским хит-парадом». Через год, в 1944-м, «G.I. Jive» возглавила уже общенациональный поп-чарт, где соревновались все исполнители страны, белые и чёрные.

Гонорар группы за один вечер, по данным биографов, вырос примерно за год с 350 до 2000 долларов.

«Калдония» и поезд, который не останавливался

19 января 1945 года Джордан записал песню «Caldonia». Ему было тридцать шесть. Песня построена как перебранка с упрямой подружкой: рассказчик зовёт её по имени всё громче и громче, пока не срывается на пронзительный визг. Публика хохотала и пускалась в пляс.

В июне «Калдония» поднялась на первое место в чарте ритм-энд-блюза и простояла там семь недель, а в общем поп-чарте дошла до шестого места. Пластинка разошлась миллионным тиражом. В том же году вышел короткометражный фильм «Калдония», где Джордан с группой разыгрывали свои номера. Его возили по кинотеатрам, и это сделало Джордана ещё популярнее.

Кино вообще оказалось для него счастливым. Ещё в начале сороковых Джордан разглядел новинку, которую многие коллеги не принимали всерьёз: «саундис», трёхминутные музыкальные фильмы для специальных автоматов с экраном. Бросаешь монету, и на маленьком экране оживает оркестр. Группа Джордана снялась в четырнадцати таких роликах. После успеха «Калдонии» последовали три полнометражные картины с его оркестром: «Beware» в 1946 году, «Reet, Petite and Gone» и «Look-Out Sister» в 1947-м.

А в январе 1946-го была записана «Choo Choo Ch’Boogie». Любопытно, кто её сочинил. Двое авторов, Вон Хортон и Денвер Дарлинг, писали кантри, музыку белых фермеров и ковбоев. Третьим был Милт Гейблер, продюсер фирмы Decca, который вёл почти все записи Джордана. В песне смешались деревенская простота и чёрный городской свинг. А пелось в ней про то, что тогда понимал каждый: солдаты вернулись с войны домой, работы мало, и так хочется сесть в поезд и катить под стук колёс, забыв обо всех заботах.

С августа 1946 года «Choo Choo Ch’Boogie» восемнадцать недель держалась на вершине ритм-энд-блюзового чарта. Мало какой песне в те годы удавалось повторить такое.

Король музыкальных автоматов

С июля 1946 по май 1947 года пять песен Джордана одна за другой занимали первое место. Сорок четыре недели подряд на вершине чарта стоял один и тот же человек. Среди этих хитов была и шуточная «Ain’t Nobody Here but Us Chickens», где куры из темноты курятника уверяют ночного гостя, что тут никого нет, кроме них, и просят дать им поспать.

В том же 1946-м вышла «Let the Good Times Roll», «Пусть веселье катится». Она поднялась на второе место, и её до сих пор играют на танцах. В 1949-м пришёл черёд «Saturday Night Fish Fry», ещё одного первого места.

Именно тогда его и прозвали королём музыкальных автоматов. По всей Америке, в барах, закусочных, аптеках с газировкой, в придорожных кафе стояли эти сверкающие ящики. Их владельцы закупали те пластинки, которые чаще всего заказывали, а заказывали Джордана постоянно, причём и чёрная, и белая публика.

Он стал одним из первых чернокожих артистов, кого массово слушала белая Америка. С ним записывались звёзды первой величины. С Бингом Кросби он спел «My Baby Said Yes». С Эллой Фицджеральд, той самой девушкой из оркестра Уэбба, записал игривый дуэт «Baby, It’s Cold Outside». В 1950-м сделал две записи вместе с Луи Армстронгом, тем самым, которому когда-то аккомпанировал безымянным музыкантом в чужом оркестре.

Итог его лучшего десятилетия выглядит почти неправдоподобно. Восемнадцать песен на первом месте ритм-энд-блюзового чарта. В сумме сто тринадцать недель на вершине. Минимум четыре пластинки, разошедшиеся миллионными тиражами.

Ученики, которые слушали из-за стенки

Самое интересное началось, когда выросли мальчишки, крутившие его пластинки в музыкальных автоматах сороковых.

Литл Ричард рассказывал, что «Калдония» была первой песней не из церковного репертуара, которую он выучил. Критики позже заметили, что пронзительный визг Джордана в этой песне удивительно похож на тот самый крик, с которым Литл Ричард ворвётся в рок-н-ролл.

Гитарист Карл Хоган несколько лет играл в группе Джордана. В 1946 году в песне «Ain’t That Just Like a Woman» он сыграл короткую гитарную фразу. Двенадцать лет спустя, в 1958-м, Чак Берри почти нота в ноту поставил её во вступление к «Johnny B. Goode», одной из самых узнаваемых песен рок-н-ролла. Берри и не думал этого скрывать. «Впервые я услышал этот рифф у Карла Хогана, в оркестре Луи Джордана», — говорил он.

А в 1987 году в передаче Джонни Карсона Чак Берри объяснил, каким музыкантом мечтал стать в молодости: «Я хотел петь как Нэт Коул, с текстами как у Луи Джордана, со свингом Бенни Гудмена, играя риффы Карла Хогана».

Продюсер Милт Гейблер, тот самый, что вёл записи Джордана на Decca, позже работал с Биллом Хейли. И, по воспоминаниям, ставил ему пластинки Джордана как образец. Так звучание «Литавровой пятёрки» отозвалось в «Rock Around the Clock».

Джеймс Браун и Рэй Чарльз говорили, что стиль Джордана повлиял на их музыку. Би Би Кинг называл его среди своих учителей, а в 1999 году выпустил целый альбом его песен, «Let the Good Times Roll: The Music of Louis Jordan». Диззи Гиллеспи, один из отцов бибопа, когда в моду вошёл Элвис Пресли, заметил, что Джордан «играл это задолго до него».

В 1987 году имя Луи Джордана внесли в Зал славы рок-н-ролла в разделе «ранние влияния». Так называется раздел для музыкантов, на чьих пластинках вырос рок-н-ролл.

Ноги, которые болели не зря

Если сложить всю эту дорогу в одну строку, получится почти сказка. Кларнет в семь лет из рук отца-капельмейстера. Саксофон в витрине и стёртые от беготни ноги. Шатёр бродячего театра и керосиновые лампы. Бейсбол в колледже, курортные клубы, нефтяные городки. Место в общем ряду у Чика Уэбба. Шестеро музыкантов, назвавшихся «пятёркой» из-за литавр, на которых почти не играли.

И всё время одна и та же мысль, которую он сам сказал вслух: играть для людей, для миллионов. Не для горстки знатоков, а для шофёра в придорожной закусочной, который бросает в автомат последнюю монету и хочет, чтобы ему стало весело.

А как вы думаете, что важнее для музыканта: виртуозная техника или умение рассмешить и поднять с места целый зал?