На северном краю Таймс-сквер, там, где Бродвей сходится с Седьмой авеню, стоит бронзовый человек ростом почти в два с половиной метра. На гранитном постаменте выбиты слова «Give My Regards to Broadway». Мимо идут туристы с телефонами, мигают огромные экраны, гудят такси, а он смотрит на всё это так, словно театральный квартал до сих пор его собственный.
Отчасти так и есть. Звали его Джордж Майкл Кохан. В начале прошлого века американские газеты называли его «человеком, которому принадлежит Бродвей». Он писал пьесы и песни, сам их ставил, сам выходил в главной роли и сам же продюсировал. Песни «Give My Regards to Broadway» и «The Yankee Doodle Boy» в Америке напевают до сих пор, часто даже не зная, кто их сочинил.
А начиналось всё с маленького мальчика, который пиликал на скрипке в оркестровой яме, мечтал выйти на сцену и всю жизнь упрямо называл неправильный день своего рождения.
Метрика против семейной легенды
Провиденс, штат Род-Айленд, лето 1878 года. В семье ирландских водевильных артистов Джеремайи и Хелен Кохан рождается сын. Отца все зовут просто Джерри, а мать Нелли. Двумя годами раньше у них появилась дочка Жозефина, домашние звали её Джози.
Фамилия, к слову, у отцовской родни когда-то звучала по-ирландски, Кехейн (Keohane). В Америке её пообтесали до короткого и звонкого «Кохан», которое удобно печатать на афише крупными буквами. Для артистов это было важнее любой родословной.
Вот тут и начинается первая загадка. Сами Коханы всю жизнь твердили, что Джордж родился Четвёртого июля, в главный американский праздник, День независимости. Звучит красиво: мальчик-янки, родившийся под салют. Позже он даже вставит строчку об этом в собственную песню.
Только единственная бумага, которая сохранилась с тех дней, говорит другое. В записи о крещении стоит 3 июля 1878 года. Биографы до сих пор спорят, кто ошибся, священник или семья. Защитникам легенды есть за что зацепиться: в той же самой записи неправильно указано имя матери. Значит, писарь мог напутать и с датой.
Но большинство историков склоняются к скучной версии. Скорее всего, мальчик действительно появился на свет третьего числа, а один день разницы семья «подвинула» ради праздника. Для артистов, которые жили от аплодисментов до аплодисментов, такой подарок судьбы был слишком хорош, чтобы от него отказаться.
Детство за кулисами
Дома в привычном смысле у Коханов не было. Был водевиль: бесконечная дорога по городам, вагоны, дешёвые пансионы, гримёрки с облупленными зеркалами. Дети засыпали за кулисами под чужие номера и просыпались в новом городе.
В водевильной программе тех лет было всё сразу: акробаты, дрессированные собачки, фокусники, певицы с чувствительными балладами, комики с накладными носами, семейные танцевальные пары. Номер шёл десять-пятнадцать минут, потом следующий. Публика ела орешки, свистела, хлопала или молча уходила в буфет. Ребёнок, выросший в этом, с малых лет знал главное правило: зал надо взять в первые же секунды, второго шанса не будет.
В школу Джордж ходил урывками, когда семья задерживалась где-нибудь подольше. Читать, писать и считать он всё-таки выучился, но настоящая учёба шла на сцене и возле неё.
Лет в восемь мальчика посадили в оркестровую яму со скрипкой. Он играл в театральных оркестрах, пока наверху выступали другие. Инструмент его, по воспоминаниям, скорее раздражал. Смотреть снизу вверх на чужие номера ему не нравилось: хотелось туда, на свет, к публике.
Скоро так и вышло. Лет в девять он уже выходил вместе с родителями. Читал со сцены чувствительные стихи, от которых дамы в зале доставали платочки, и танцевал «бак-энд-винг», лихой степ того времени, с прыжками и быстрыми ударами каблуков.
К одиннадцати он начал придумывать для семьи смешные сценки. К тринадцати сочинял уже и песни, и слова к ним. Родители смотрели на это с гордостью и некоторой опаской: характер у мальчишки был под стать таланту.
Роль, которую он играл и за кулисами
Около 1890 года, когда Джорджу было лет двенадцать, ему досталась первая большая роль. Пьеса называлась «Peck’s Bad Boy», то есть «Плохой мальчишка Пека». Героя придумал газетчик Джордж Пек: хулиган и проказник, который может отлупить любого парня в городе и вечно что-нибудь вытворяет.
Джордж Кохан сыграл его так убедительно, что после первого же дневного спектакля у служебного входа его поджидала толпа местных мальчишек. Им очень хотелось проверить, такой ли он крутой на самом деле. Администратор труппы, как рассказывают биографы, предупредил, что так теперь будет после каждого спектакля, в каждом городе.
С этой ролью он ездил почти год. И, похоже, она к нему прилипла. За кулисами юный Кохан славился тем, что говорил в лицо всё, что думает, рабочим сцены, артистам и даже директорам театров. Вежливость в его репертуар пока не входила.
Четыре Кохана
Когда «Плохой мальчишка» отыграл своё, Джордж и Джози окончательно влились в родительский номер. Так появились «Четыре Кохана»: отец, мать, сестра и он. Пели, танцевали, разыгрывали сценки. Джози была прекрасной танцовщицей, Джордж отвечал за бойкость и смешные куплеты.
Работали они на гастрольной сети Бенджамина Кейта, одного из главных хозяев водевиля. Четыре, пять, иногда шесть выступлений в день. Утром поезд, днём репетиция, вечером грим. Провинция Коханов любила. А вот нью-йоркские критики долго смотрели на них свысока, отец и сам считал, что у семьи номер «дорожный», для гастролей, а не для столицы.
В 1893 году им всё-таки выпал Нью-Йорк, театр Кейта на Юнион-сквер. Но хозяин решил, что Коханы будут выступать не вместе, а по отдельности. Джорджу, которому было лет пятнадцать, досталось самое неблагодарное место в программе, первый номер, когда зрители ещё рассаживаются, шуршат пальто и разговаривают.
Он, как говорят артисты, «умирал» на каждом выступлении. Ни смеха, ни хлопков. А Джози со своим сольным танцем имела такой успех, что её гонорар кормил всю семью до конца года.
Биографы считают, что именно тогда Джордж научился не показывать людям, что творится у него внутри. Самоуверенный, колючий, быстрый на язык, он стал прятать свои самые глубокие чувства за шутками. Эту привычку он пронёс через всю жизнь.
Зато у «Четырёх Коханов» была фирменная концовка, которую публика ждала. Когда зал не отпускал их после очередного поклона, Джордж выходил вперёд и говорил: «Дамы и господа, моя мать благодарит вас, мой отец благодарит вас, моя сестра благодарит вас, и, уверяю вас, я тоже благодарю вас!» Эту фразу потом повторяли и пародировали десятилетиями.
Песня за двадцать пять долларов
Песни он писал постоянно. Для семьи, для себя, для всех, кто готов был спеть. За годы гастролей «Четырёх Коханов» он сочинил больше полутора сотен сценок и песен.
Первую песню удалось продать настоящему музыкальному издательству в 1893 или 1894 году, источники тут расходятся. Называлась она «Why Did Nellie Leave Her Home?», «Почему Нелли ушла из дома?». Нью-йоркская фирма братьев Витмарк заплатила юному автору 25 долларов. Ему было пятнадцать или шестнадцать.
Хитом песня не стала. Но дверь приоткрылась. Следом пошли номера, которые подхватывали уже чужие артисты: известная комедийная певица Мэй Ирвин сделала своим любимым номером его «Hot Tamale Alley».
Ближе к двадцати годам Джордж фактически возглавил семейный номер. Отец передал ему и постановку, и сценарий. Джози бросила сольную карьеру и вернулась в общую программу. Под руководством сына «Четыре Кохана» стали звёздами водевиля: в лучшие недели семья зарабатывала до тысячи долларов, деньги для тех лет огромные.
Характер, впрочем, никуда не делся. Однажды Коханам дали плохое место в афише на важных гастролях. Джордж вспылил и поклялся, что ни один Кохан больше не будет работать на Кейта. Контора Кейта держала в руках почти все водевильные площадки страны, так что клятва означала одно: придётся уходить в драматический театр. На Бродвей.
Первый блин
В 1899 году двадцатиоднолетний Джордж женился на Этель Леви, бойкой водевильной певице и комедиантке. Ухаживал он в основном письмами, потому что оба вечно были на гастролях. Этель стала «пятым Коханом» в номере. Через год у них родилась дочь Джорджетт.
В 1901 году Джордж решился на собственный бродвейский мюзикл. Он растянул одну из семейных сценок до целого спектакля и назвал его «Сын губернатора». Сам написал, сам поставил, сам сыграл главную роль. Тип героя он нашёл тогда раз и навсегда: дерзкий острослов с золотым сердцем.
Юмор был ещё водевильный, на скорую руку. Одна из сохранившихся реплик: вдовушка говорит герою, что надеется «увидеть его побольше», а тот невозмутимо отвечает, что завтра как раз идёт купаться.
Бродвейские критики шутку не оценили. Спектакль закрылся после 32 представлений. Для Нью-Йорка это был провал. Но Коханы и тут не растерялись: повезли «Сына губернатора» по стране, и провинция, которой нравился простой и добрый юмор, смотрела его с удовольствием целых два года.
Жокей, которого оклеветали
Настоящий успех пришёл через три года. 7 ноября 1904 года в бродвейском театре «Либерти» вышел «Маленький Джонни Джонс». Кохану было двадцать шесть. Он снова сделал всё сам: пьесу, музыку, слова, постановку, продюсирование и главную роль. Семье он написал роли по мерке, Этель играла возлюбленную героя.
Сюжет простой и бодрый. Американского жокея Джонни Джонса привозят в Англию на большие скачки, Дерби. Там его ложно обвиняют в том, что он нарочно проиграл заезд. Друзья уплывают домой, в Америку, а он остаётся на причале один, с испорченной репутацией.
Вот тут, на причале, и звучит песня, которую потом будут петь сто с лишним лет: «Give My Regards to Broadway», «Передай привет Бродвею». Джонни просит уплывающих друзей поклониться от него родным улицам Нью-Йорка.
А дальше Кохан устроил зрителям трюк, по тем временам почти фокус. Пароход уходил за кулисы и вдруг снова появлялся на горизонте, крошечный, с горящими огоньками, медленно ползущий по заднику. С борта взлетала сигнальная ракета. Это значило: доказательства невиновности Джонни найдены. И Кохан пускался в победный танец.
Танцевал он совсем не так, как было принято. Лёгкий, почти невесомый степ, при этом на прямых, чуть деревянных ногах, мужской и задиристый. Он носился по всей сцене, а иногда, рассказывают биографы, делал сальто, отталкиваясь от боковой стенки портала. Публика такого ещё не видела.
Героя Кохан придумал не на пустом месте. Прототипом Джонни Джонса считают Тода Слоана, знаменитого американского жокея, который на рубеже веков с успехом скакал и на английских ипподромах. Но для зрителя важнее было другое: маленький, дерзкий, честный американец против чопорных чужаков. Публике это нравилось, а Кохан умел подать такие вещи с улыбкой, без нажима.
Вторую песню из этого спектакля знает вся Америка. Это «The Yankee Doodle Boy», та самая, где герой поёт, что он «янки дудл денди», настоящий парень-янки, который родился Четвёртого июля. Вот и пригодилась семейная легенда.
Критики снова не знали, что с ним делать. Одних смущала смесь цепких мелодий и простодушного напора. Зато зрители валили на «Джонни Джонса» толпами: спектакль дважды возвращался в Нью-Йорк за год гастролей.
«Славная старая тряпка»
Дальше хиты пошли один за другим. Для звезды Фэй Темплтон Кохан написал комедию «Сорок пять минут от Бродвея», про горничную из пригорода, которая отказывается от наследства, лишь бы не потерять любимого. Оттуда песня «Mary’s a Grand Old Name», «Мэри — славное старое имя».
В том же 1906 году вышел спектакль «Джордж Вашингтон-младший». В нём Кохан маршировал через всю сцену с огромным звёздно-полосатым флагом и пел «You’re a Grand Old Flag». С этой сценой его связывали потом до конца жизни.
Историю песни он рассказывал сам. Как-то он услышал, как пожилой человек ласково назвал старое, истрёпанное знамя своего отряда «славной старой тряпкой». Кохан пришёл в восторг от этих слов и вставил их в припев почти дословно: «You’re a grand old rag».
Но тут вмешался один из критиков. Он возмутился, что национальный флаг называют тряпкой, пусть даже с любовью. Кохан спорить не стал и заменил одно слово. «Rag» превратилось во «flag», и в таком виде песня ушла в народ. Мало кто из тех, кто поёт её сегодня, знает, что в первой версии было совсем другое слово.
Человек, которому принадлежал Бродвей
В 1904 году Кохан нашёл себе партнёра. Сэм Харрис был человеком из совсем другого мира: азартный игрок, устроитель боксёрских поединков, с крепкой деловой хваткой и большой любовью к театру. Вдвоём они до 1920 года выпустили на Бродвее больше пятидесяти мюзиклов, пьес и ревю. Позже они даже породнились: Харрис женился на сестре второй жены Кохана, Агнес Нолан.
О них на Бродвее ходила редкая для этого места слава. Говорили, что Кохан и Харрис всегда честно платят актёрам и авторам. Для тогдашнего театрального мира, где обмануть артиста считалось делом обычным, это было почти чудо.
Именно в эти годы газеты и стали звать Кохана «человеком, которому принадлежит Бродвей». Всего он написал больше трёхсот песен и больше полусотни спектаклей. В 1914 году он стал одним из основателей ASCAP, американского общества, которое до сих пор защищает права композиторов и поэтов-песенников.
Он не боялся и экспериментов. Пьеса «Семь ключей к Балдпейту» (1913) превратила детективный роман в хитро закрученную сценическую игру, её потом несколько раз экранизировали. А в 1933 году пятидесятипятилетний Кохан удивил всех, кто считал его просто весёлым песенником: сыграл серьёзную роль в пьесе Юджина О’Нила «О, пустыня!» и получил восторженные отзывы как драматический актёр.
Кино про его жизнь
В 1942 году студия Warner Bros. выпустила фильм о Кохане. Назвали его по строчке из той самой песни: «Янки Дудл Денди».
Сам Кохан, говорят, мечтал, чтобы его сыграл Фред Астер. Тот несколько раз отказывался. Причина была профессиональная: угловатый, «деревянный» степ Кохана слишком не походил на плавную манеру самого Астера.
Роль досталась Джеймсу Кэгни. Он был невысокий, жилистый, тоже бывший водевильный танцор. Чтобы освоить кохановскую манеру на прямых ногах, Кэгни работал так упорно, что дважды подвернул лодыжку.
Кохан числился консультантом картины. Для него устроили закрытый показ. После него Кохан, как гласит известная история, сказал: «Боже мой, ну и номер, после которого надо выходить!» Шутка вполне в духе водевиля: так артист говорит о коллеге, который так раскачал зал, что следующему выступающему остаётся только завидовать. Человек, который в пятнадцать лет «умирал» первым номером на Юнион-сквер, знал цену этим словам.
Фильм вышел в Нью-Йорке 29 мая 1942 года. Кохану было шестьдесят три. А Кэгни за роль Джорджа М. Кохана получил «Оскар» как лучший актёр.
Бронза на Таймс-сквер
Мысль поставить Кохану памятник в самом сердце театрального квартала появилась в середине 1950-х. Комитет возглавил Оскар Хаммерстайн II, автор слов к «Оклахоме!» и «Звукам музыки», один из главных людей бродвейского мюзикла. Деньги собирали по подписке. Ирвинг Берлин, сам великий песенник, пообещал десять тысяч долларов и предложил надпись для постамента, ту самую строчку про привет Бродвею. Смета сначала была 75 тысяч, а к началу работ выросла до ста.
Статую восьми футов ростом вылепил скульптор Георг Лобер, гранитный постамент сделал архитектор Отто Лангман. Открывали её осенью 1959 года, на Даффи-сквер, северной части Таймс-сквер, и открывали по-театральному: поздно вечером, после того как во всех бродвейских театрах опустился последний занавес.
На площадь пришло около десяти тысяч человек. Сразу после полуночи вся эта толпа запела «Give My Regards to Broadway». Актёры, только что снявшие грим, билетёры, музыканты, случайные прохожие. Кажется, лучшего поклона для человека, который всю жизнь благодарил публику со сцены за мать, отца и сестру, не придумать.
Туристы и сегодня фотографируются рядом с бронзовым Коханом, часто понятия не имея, кто это. А потом напевают «Give My Regards to Broadway», даже не подозревая, что это его песня.
Если собрать его жизнь в одну строку, выйдет почти водевиль. Спорная дата рождения, которую семья «подвинула» к празднику. Скрипка в оркестровой яме, которую он терпеть не мог. Толпа мальчишек у служебного входа после «Плохого мальчишки». Провал в Нью-Йорке и сестра, которая весь год кормила семью. Песня за двадцать пять долларов. Пароход с огоньками на заднике. И одно слово в припеве, которое пришлось поменять.
А вы знали, что «Give My Regards to Broadway» и «Yankee Doodle Boy» написал один и тот же человек, тот самый мальчишка со скрипкой из семейной труппы?
Фото: Карл Ван Вехтен, 1935, Библиотека Конгресса США (общественное достояние)
