Зимой 1915 года в одной чикагской гостинице сняли номер, который больше напоминал декорацию. Окна закрыты плотными шторами, хотя на улице день. В воздухе висит дым благовоний. На столиках статуэтки, в вазах лилии и розы.
Репортёров приглашают войти. В полутьме, на кушетке, сидит молодая женщина, закутанная в меха и вуали. Она почти не говорит, только смотрит из-под тяжёлых век.
Говорят за неё другие. Задача у людей Фокса понятная: зритель должен идти в кинотеатр не на очередную актрису, а на тайну. А тайне нужна биография, которую невозможно проверить. Люди киностудии объясняют прессе, что гостья родилась в пустыне Сахара, «в тени Сфинкса». Что мать её была французской актрисой, а отец итальянским скульптором. В других версиях, которые потом гуляли по журналам, отец становился художником, а мать арабкой. Что имя у неё восточное и загадочное: Теда Бара. И что через несколько дней публика увидит её в фильме «Жил-был дурак».
Среди журналистов, как потом рассказывали, была и никому ещё не известная девушка-репортёр Луэлла Парсонс. Через несколько лет она станет самой влиятельной светской обозревательницей Голливуда. А пока она одна из многих, кто записывает в блокнот этот спектакль ради одного абзаца в газете.
А когда дверь за последним гостем закрылась, «женщина из Сахары» сорвала с себя вуаль, бросилась к окну, распахнула шторы и, по рассказам биографов, выдохнула совсем не по-восточному:
— Дайте воздуха!
В оригинале это было ещё проще, с простонародным американским выговором: «Gimme air». Так могла бы сказать любая девушка из Огайо, которая слишком долго просидела в мехах в задымлённой комнате. Потому что она и была девушкой из Огайо.
Дом в Эйвондейле
Её настоящее имя Теодосия Бёрр Гудман. Она родилась летом 1885 года в Цинциннати, большом городе на реке Огайо. Назвали её в честь Теодосии Бёрр, знаменитой американки начала XIX века, дочери Аарона Бёрра.
Отец, Бернард Гудман, был портным. Он приехал в Америку из Польши, из еврейской семьи, и в Цинциннати дела у него шли неплохо: биографы называют его преуспевающим мастером. Мать, Полина Луиза де Коппе, родилась в Швейцарии. До замужества она работала с волосами: держала дело, связанное с париками и средствами для ухода.
Теодосия была старшей из трёх детей. После неё родились брат Марк и сестра Эстер. Позже кино коснётся всех троих: Марк недолго поработает режиссёром, а Эстер станет сценаристкой. С сестрой она останется близка всю жизнь, и это ещё сыграет свою роль в этой истории.
Когда старшей дочери было около пяти лет, семья перебралась в Эйвондейл, тихий пригород Цинциннати. Ровные улицы, крепкие дома с верандами, соседи, которые знают друг друга по именам. В Эйвондейле жило много еврейских семей, похожих на Гудманов: ремесленники, торговцы, небогатые, но крепко стоящие на ногах люди, которые хотели, чтобы дети выучились и вышли в люди. Ни пирамид, ни песков, ни верблюдов.
Девочка росла книжной. Знавшие её люди потом рассказывали, что в жизни она была застенчивой, спокойной, начитанной и с острым, суховатым чувством юмора. Никакого рокового взгляда. Скорее внимательный.
В школе Уолнат-Хиллс она занималась в драматическом кружке. Окончила её в 1903 году, в семнадцать лет, и поступила в Университет Цинциннати. Проучилась там два года.
А потом бросила. Её тянуло на сцену.
Нью-Йорк без аплодисментов
Около 1905 года Гудманы переехали в Нью-Йорк. Двадцатилетняя Теодосия начала ходить по театральным конторам. Фамилию Гудман она для сцены сменила на девичью фамилию матери и выступала как Теодосия де Коппе: звучало благороднее и немного по-французски.
Успеха не было. Совсем.
Нью-Йорк тех лет был полон таких девушек. Они приезжали из Огайо, Индианы, Пенсильвании с одним чемоданом и твёрдой уверенностью, что их непременно заметят. Агентства, конторы антрепренёров, бесконечные коридоры с очередями на прослушивание. Большинство через год-другой возвращались домой. Теодосия не вернулась, хотя повод был каждый сезон.
В 1908 году, в двадцать три, она наконец попала на Бродвей. Пьеса называлась «Дьявол», роль у неё была маленькая, и громкой премьеры из этого не вышло. Потом гастроли с музыкальным спектаклем. Потом, как пишут биографы, эпизоды в театре на идише, где платили немного, а зрителей было ещё меньше.
Годы шли. Двадцать пять. Двадцать семь. Двадцать восемь. Многие её школьные подруги в Цинциннати к этому возрасту наверняка уже растили детей. А она всё ещё жила у родителей и ходила на пробы, после которых никто не перезванивал.
Позже журнал Photoplay напишет, что отказаться от предложенного ей контракта значило бы вернуться к жизни «на щедроты родителей». Сказано мягко, но за этими словами стоят почти десять лет без настоящей работы.
Человек, который заметил её на заднем плане
В 1914 году Теодосии было двадцать восемь. Кино тогда снимали в основном на Восточном побережье, и многие павильоны стояли не в Калифорнии, а в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, через реку от Манхэттена.
Там её и увидел режиссёр Фрэнк Пауэлл. Он дал ей крошечную роль в фильме «Пятно» и держал её на заднем плане. В титрах она значилась ещё под своим настоящим именем, Теодосия Гудман.
Но Пауэлл запомнил её лицо. Большие, глубоко посаженные глаза, тёмные волосы, тяжёлый, немного печальный взгляд. Такое лицо на экране не нужно было объяснять.
В это время Уильям Фокс, начинавший когда-то в швейном деле, а теперь владелец кинотеатров и быстро растущей кинокомпании, готовил экранизацию нашумевшей пьесы Портера Эмерсона Брауна «Жил-был дурак». Пьеса выросла из стихотворения Редьярда Киплинга «Вампир». История простая и мрачная: богатый, уважаемый семьянин встречает таинственную женщину, теряет из-за неё деньги, репутацию, семью и в конце концов самого себя.
Само стихотворение Киплинг написал в 1897 году к картине своего двоюродного брата, художника Филипа Бёрн-Джонса. Картина тоже называлась «Вампир». Первая строка стихотворения начинается словами «A fool there was», «Жил-был дурак». Отсюда и название пьесы, а потом и фильма.
У героини даже нет имени. В титрах она так и записана: Вампир.
Стоит помнить, как тогда смотрели на кино. Серьёзные театральные актёры считали съёмки делом второго сорта, почти халтурой: платят, но гордиться нечем. Система кинозвёзд только складывалась, и фамилии многих актёров зрители узнавали далеко не сразу. Роль в фильме для театральной неудачницы под тридцать выглядела скорее утешительным призом, чем шансом.
Фокс объявил, что ищет на эту роль никому не известную актрису. Пауэлл предложил Теодосию. Ей дали контракт на пять лет и, по разным данным, от ста до ста пятидесяти долларов в неделю. Для женщины, которая десять лет слышала только «спасибо, мы вам позвоним», это было больше, чем деньги.
«Поцелуй меня, мой дурачок»
Фильм «Жил-был дурак» вышел в январе 1915 года. Теодосии было двадцать девять.
Сейчас это кино смотрится как старая гравюра: медленные сцены, широкие жесты, длинные надписи между кадрами. Но тогдашнего зрителя это ошеломило. Женщина на экране не плакала, не страдала и не ждала спасения. Она спокойно и холодно разрушала жизнь человека, который в неё поверил, и, кажется, даже не задумывалась об этом.
В финале разорённый, сломленный герой ползёт к ней и умоляет оставить его в покое. Она смеётся и отвечает ему одной фразой. На экране появляется титр: «Kiss me, my fool!», то есть «Поцелуй меня, мой дурачок!».
Эта надпись стала одной из самых знаменитых в истории немого кино. Её цитировали, пересказывали, переиначивали. Чаще всего неправильно, как «Поцелуй меня, дурак», и в таком виде фраза гуляет до сих пор.
Зрители валили в кинотеатры. С этого фильма в английский язык прочно вошло короткое словечко «вамп», сокращение от «вампира». Так стали называть роковую женщину, которая губит мужчин холодным расчётом. Женщину, о которой говорили шёпотом. Первой «вамп» Америки стала дочь портного из Эйвондейла.
Анаграмма, которой не было
Новое имя придумали вместе с ролью. Откуда именно оно взялось, биографы спорят до сих пор, но обе главные версии на удивление домашние.
«Теда» было детским прозвищем Теодосии, ласковым сокращением длинного имени. Так её звали дома. А «Бара», по одной версии, взяли из фамилии родственника, Баранже. По другой, это второе имя кого-то из предков по линии матери. Справочник рекордов Гиннесса о кино приписывает находку тому самому режиссёру Фрэнку Пауэллу: тот будто бы узнал о родственнике с похожей фамилией и укоротил её.
Ничего египетского. Ничего зловещего. Просто семейный альбом, домашнее прозвище и фамилия дальней родни, какие есть в любой семье.
Но потом кто-то в рекламном отделе Фокса заметил, что если переставить буквы, из THEDA BARA получится ARAB DEATH, «арабская смерть». Подарок для пиарщика, о каком можно только мечтать. Совпадение тут же объявили тайным смыслом, а имя назвали «восточной анаграммой». Особенно охотно эту находку раскручивали к выходу «Клеопатры» в 1917 году.
Журнал Photoplay в сентябре 1915 года пошёл ещё дальше. Он советовал читателям не верить «глупцам», которые утверждают, будто Теда Бара родом из Цинциннати.
Самое смешное, что правы были именно эти «глупцы».
Вуаль по контракту
Легенду нужно было поддерживать каждый день, и студия относилась к этому серьёзно. Новая звезда давала только тщательно поставленные интервью, всегда в полумраке и всегда в образе. Её фотографировали с пристальным, тяжёлым взглядом. Её называли «самой коварной женщиной на свете» и «змеёй Нила».
По рассказам, которые потом повторяли многие авторы, контракт запрещал ей ездить в общественном транспорте, выходить на улицу без плотной вуали и выходить замуж, пока действует соглашение. Насколько буквально всё это соблюдалось, сказать трудно. Но сама картина говорит о многом: женщину, которая ещё недавно, как тысячи других актрис без ангажемента, добиралась до проб как придётся, теперь нельзя было увидеть в трамвае.
Фокс снимал её без остановки. За пять лет у студии вышло около сорока фильмов с её участием, то есть новая картина примерно каждые полтора месяца. Среди них «Кармен», «Ромео и Джульетта», «Клеопатра», «Саломея» и многие другие. Иногда она играла и вполне добрых, кротких героинь, но публика запомнила только «вамп».
Сама актриса относилась к своему амплуа без всякого придыхания. Она объясняла, что её героини воплощают «месть женщин мужчинам», расплату за всех обманутых и брошенных. Для зрительниц тех лет, которым полагалось терпеть и молчать, в таком персонаже было что-то неожиданно понятное. С 1915 по 1919 год Теда Бара была главной звездой компании. Её гонорар вырос с полутора сотен до четырёх тысяч долларов в неделю.
В ноябре 1917 года случилось то, что выглядит почти как анекдот. Вся семья Гудман официально сменила фамилию на Бара. Портной Бернард Гудман стал Бернардом Барой. Его жена и младшие дети тоже. Выдуманное имя дочери оказалось сильнее настоящего.
Младшая сестра Эстер позже сама попробует себя в кино и будет писать сценарии под именем Лори Бара.
Квартира на Вест-Энд-авеню
Где же жила «змея Нила», пока вся страна гадала, в каком шатре посреди пустыни она провела детство?
В обычной квартире на Вест-Энд-авеню, на Верхнем Вест-Сайде Нью-Йорка. Вместе с отцом, матерью и сестрой.
Вест-Энд-авеню тянется параллельно Бродвею, всего в квартале от него. Только здесь нет ни театральных вывесок, ни ночной толчеи: солидные жилые дома, швейцары у подъездов, няни с колясками, врачи и коммерсанты по соседству. Самая что ни на есть приличная улица для семьи портного, которая выбилась в люди.
В 1920 году к ней туда пришёл корреспондент Photoplay. Того самого журнала, который пятью годами раньше уговаривал читателей не верить в Цинциннати. И честно описал увиденное: почтенная семейная квартира, мебель в основном родительская. Из примет звёздной жизни там нашлись только статуэтка Будды и несколько больших портретов хозяйки на стенах. Никаких благовоний. В комнате играл фонограф.
Журналист рассказал и о том, как начинается её утро. Теда Бара садится завтракать, пьёт кофе, ест сосиски, которые очень любит, и читает газетные вырезки о себе. О женщине, рождённой в тени Сфинкса. О роковой красавице, которая губит мужчин одним взглядом.
И смеётся.
«Некоторые из этих историй были такими дикими, что мы и подумать не могли, что их напечатают», — призналась она корреспонденту. А о своих первых постановочных интервью сказала, что потом они с сестрой садились и смеялись над всем этим.
Можно представить эту картину. Утро, стол, запах кофе. Отец, бывший портной Бернард, а теперь Бернард Бара, разворачивает газету. Сестра Эстер зачитывает вслух очередную статью про египетское детство. И «самая коварная женщина на свете» смеётся так, что приходится отставить чашку.
В том же интервью она спокойно объяснила, что вампиров, конечно, не существует. Их придумала публика, а она лишь играет то, что публика хочет видеть. А своё амплуа, по её словам, она выбрала потому, что оно давало возможность играть то, что публика хочет в ней видеть.
В другой раз она сказала об этом с заметной горечью: люди отказываются верить, что в жизни она совсем не такая, как на экране.
Биограф Ева Голден, автор книги о ней, описывает настоящую Теодосию как тихую, книжную женщину с острым умом. Никаких скандалов, никаких безумных трат. На пике славы, когда её гонорары измерялись тысячами в неделю, она жила в сравнительно скромной квартире и первым делом позаботилась о том, чтобы её семья ни в чём не нуждалась. Голден считает, что именно поэтому её потом так быстро забыли: о звезде без скандалов нечего рассказывать.
Когда маска стала тесной
Пять лет одной и той же роли утомят кого угодно. Биографы пишут, что к концу контракта она откровенно устала от того, что ей раз за разом дают играть одно и то же.
В 1919 году контракт с Фоксом закончился, и Теда Бара не стала его продлевать. Последний её фильм на студии назывался «Приманка честолюбия». Она хотела играть других героинь. По её собственным словам, она мечтала стать «символом чистоты» и «нести людям радость».
Сделать это оказалось труднее, чем сочинить ей Сахару.
В 1920 году она вернулась туда, откуда когда-то начинала, на Бродвей. Пьеса называлась «Голубое пламя». На спектакли шли толпы: всем хотелось увидеть знаменитую «вамп» живьём, без экрана. Критики же разнесли постановку в пух и прах. Зато на гастролях по стране спектакль собирал залы, и публика принимала её тепло.
Через двенадцать лет после того, как на Бродвее почти не заметили Теодосию де Коппе, туда пришли смотреть на Теду Бару. Это была всё та же женщина.
Хозяйка большого стола
В 1921 году она вышла замуж за режиссёра Чарльза Брабина, англичанина, который давно работал в американском кино. Ей было уже за тридцать. Брак оказался на редкость прочным, одним из самых удачных в тогдашнем Голливуде: они прожили вместе до конца её жизни.
В фильмы к себе муж её не звал, и в кино она снималась всё реже. Последние появления на экране пришлись на середину двадцатых. Зато дом супругов в Беверли-Хиллз стал одним из самых гостеприимных в округе.
Вот здесь и раскрылась та сторона Теодосии, которую не показывала ни одна афиша. Она оказалась прекрасной хозяйкой и умелой кулинаркой. Её обеды славились среди киношной публики, и за её столом собирались режиссёры, актёры, сценаристы. Мать жила неподалёку, и семья, как и в нью-йоркские годы, держалась вместе.
Женщина, которую когда-то показывали прессе среди благовоний и восточных статуэток, теперь принимала гостей за большим столом и сама следила, чтобы все были сыты.
В тридцатые годы она написала воспоминания и назвала их «Чего никогда не рассказывают женщины». Книга так и не была издана.
Что осталось на плёнке
От большинства её фильмов не осталось почти ничего. Почти все негативы студии Фокса погибли при пожаре в хранилище, и из десятков картин с её участием уцелели считанные. «Клеопатру», «Саломею» и «Кармен» теперь знают в основном по фотографиям и пересказам.
Но «Жил-был дурак» уцелел. И титр «Kiss me, my fool!» до сих пор можно увидеть на экране таким, каким его увидели зрители января 1915 года.
В 1960 году на Голливудской аллее славы появилась звезда с именем Теды Бары.
А вот надписи «Теодосия Гудман» там нет. Хотя, если подумать, Голливуд полюбил именно её: застенчивую девочку из Эйвондейла, чей первый Бродвей прошёл незамеченным, почти десять лет ходила на пробы, а потом в двадцать девять лет согласилась сыграть женщину, которой никогда не была.
Сахару ей придумали в рекламном отделе. Анаграмму нашли случайно. Вуаль вписали в контракт. А всё настоящее в этой истории оказалось очень простым: отец-портной, мать, сестра, с которой можно посмеяться над газетами, утренний кофе и любимые сосиски.
Как вы думаете, легко ли жить, когда вся страна уверена, что знает тебя, и при этом не знает о тебе ровным счётом ничего?
