Отец повредил колено за полгода до его рождения, и денег в доме не стало ⚽ Сын чистил ботинки на вокзале, мяч шил из носка и газет, а в школе дрался из-за прозвища, которое ненавидел: Пеле

В бразильском городке Бауру был квартал, где мяч заменяли носком.

Носок искали самый большой, какой удавалось выпросить у взрослых мужчин. Набивали газетами, старыми тряпками, всем, что держит форму. Скатывали в ком и перевязывали бечёвкой крест-накрест, чтобы не разлетелся на первом же ударе. Он всё равно разлетался. Тогда его перевязывали снова.

Такой мяч ведёт себя не так, как настоящий. Он не отскакивает. Он мёртво падает там, куда его послали, и катится не туда, куда ты рассчитывал. Чтобы он вообще полетел, бить надо было точнее, чем по кожаному. Мальчишки, выросшие на таком снаряде, потом всю жизнь удивляли тренеров первым касанием.

Играли босиком, на утоптанной земле, вдоль улицы Сете-де-Сетембру. По улице команду и назвали.

Иногда вместо носка в ход шёл грейпфрут. Круглее, летит честнее, живёт ровно до третьего пинка.

Один из мальчишек этого квартала через несколько лет уехал подписывать контракт с «Сантосом». Человек, который его туда привёз, сказал руководству клуба фразу, проверить которую летом 1956 года было нечем.

А до этого была пятнадцать лет длиной совсем другая история, и сказкой там не пахло.

Колено, из-за которого всё началось

Седьмого апреля 1940 года в Бразилии играли «Атлетико Минейро» и «Сан-Кристован».

У «Атлетико» на острие выходил двадцатидвухлетний нападающий по прозвищу Дондиньо. По документам его звали Жоау Рамус ду Насименту, он родился 2 октября 1917 года в городке Кампус-Жерайс. В футболе его знали за одно редкое умение: он феноменально играл головой. За гибкость шеи и спины ему прилепили второе прозвище, Малеавел, то есть «податливый», «гнущийся».

Про его лучший матч в бразильских справочниках спорят до сих пор. Одни пишут, что это был 1938 год и клуб «Юракан» против «Смарт Футебол Клубе». Другие относят тот же эпизод к 1939 году и к финалу чемпионата Итажубы. Сходятся источники в одном: в одном матче Дондиньо забил пять мячей головой. Пять.

Для нападающего из провинции это был пропуск наверх. «Атлетико Минейро» из Белу-Оризонти по бразильским меркам того времени большой клуб, и вызов туда означал, что парень попал в обойму.

Матч 7 апреля 1940 года начинался для него прекрасно. Он забил.

А потом в него въехал защитник по имени Аугусто да Кошта, будущий игрок «Васко да Гама» и сборной Бразилии. Колено Дондиньо этого не выдержало.

Его заменили ещё в первом тайме.

Артроскопии в 1940 году не существовало. Не существовало ни нормальной диагностики связок, ни восстановительной хирургии, ни реабилитационных программ. Колено футболиста лечили покоем, компрессами и надеждой, а дальше игрок либо возвращался сам, либо не возвращался.

Тот матч так и остался единственным, который Дондиньо провёл за «Атлетико Минейро». Двадцать два года, вызов в большой клуб, гол в дебютной игре и чужая нога, после которой всё закончилось за один тайм.

Он вернулся в Трес-Корасойнс. Играть не бросил, потому что ничего другого не умел и потому что деньги были нужны. Но колено с тех пор решало за него, где он играет, сколько и до какого месяца.

Через полгода с небольшим, 23 октября 1940 года, у него родился сын.

Мальчик по имени Эдсон

В городке как раз провели электричество. Свет пришёл почти одновременно с ребёнком, и родители назвали сына Эдсоном, в честь Томаса Эдисона.

Писарь в загсе перепутал букву. В свидетельстве о рождении стоит «Эдисон», и всю жизнь его документы гуляли между двумя написаниями. Сам он всегда настаивал на варианте без «и».

Полное имя звучало так: Эдсон Арантис ду Насименту.

Дома его звали иначе. Дико. В детстве это было единственное имя, на которое он отзывался с удовольствием, и близкие пользовались им до самого конца.

Позже он рассказывал, что именем Эдсон гордился: «Я очень гордился этим именем, я всем про него рассказывал».

Про второе имя, под которым его потом узнала вся планета, он говорил совсем не так.

Три города и одна пустая касса

Семья снялась с места в 1943 году. Из Трес-Корасойнс перебрались в Сан-Лоуренсу, где Дондиньо играл за местный клуб «Васко». В 1945-м двинулись дальше, в Бауру, город в штате Сан-Паулу, выросший вокруг железнодорожного узла.

Бауру того времени держался на железной дороге Норуэсте. Через него шли составы вглубь страны, при вокзале жил свой маленький мир носильщиков, торговцев, приезжих с чемоданами. Город был пыльный, жаркий и деловитый, и работа в нём находилась даже для ребёнка.

Мальчику было четыре, когда его привезли в Бауру, и пять, когда он впервые вышел играть на улицу.

Дондиньо устроился в «Бауру Атлетико Клубе». Играл там семь лет, провёл сто девяносто девять матчей и забил сто тридцать семь мячей. В 1946 году клуб выиграл любительский чемпионат штата, и он был в той команде.

Цифры красивые. Денег они в дом приносили мало.

Механика была простая и жестокая: платят, пока играешь. Колено вылетало регулярно. Пока Дондиньо лечился, семье не платили ничего, и никакой страховки, бюллетеня или выходного пособия у любительского футболиста не было.

Жили вшестером и больше: сам Дондиньо, его жена дона Селесте Арантис, трое детей, дядя Жорже, бабушка. Крыша текла. Ужин иногда состоял из куска хлеба и ломтика банана.

Про этот дом сохранилось немного бытовых подробностей, и все они об одном: в нём считали каждую монету, а на стол ставили то, что было.

Дона Селесте футбол ненавидела. Она видела своими глазами, чем он заканчивается: муж пришёл домой на одной ноге и без профессии. Она хотела для сына чего угодно другого, лишь бы это не был мяч.

Ящик, щётки и вокзал

Работать он пошёл в семь лет.

Ящик чистильщика обуви, банка гуталина, две щётки, суконка. Место выбирали там, где ходят люди с деньгами и в обуви: на железнодорожном вокзале Бауру. Иногда он с ящиком приходил к «Бауру Атлетико Клубе», к тому самому клубу, где играл отец, и работал там в дни матчей.

Работа эта устроена унизительно по своей природе. Клиент не садится к тебе разговаривать. Он ставит ботинок на подставку, смотрит поверх головы и ждёт, пока ты закончишь. Ты видишь только обувь и штанину, и от того, насколько хорошо ты видишь только обувь и штанину, зависит, дадут ли тебе сверху мелочь.

У самого мальчишки ботинок не было.

Почти всё, что он зарабатывал, уходило в семейную кассу. Часть он утаивал. Не на конфеты: копил на кино.

Была и вторая схема заработка, о которой он потом рассказывал без всякого смущения. Мальчишки собирали футбольные карточки, чтобы обменять их и выручить денег на форму, а когда карточек не хватало, рядом с вокзалом стоял склад с мешками арахиса. Арахис уходил на ура возле цирка и кинотеатра.

Единственный учитель

Тренера у мальчика не было. Был отец.

Играть его научил Дондиньо, и это стоит проговорить отдельно, потому что учителем оказался человек с очень специфическим опытом. Нападающий, который умел то, чего почти никто не умел, и которому это умение не помогло. Который знал изнутри, как устроен профессиональный футбол, и знал, чем он заканчивается, если не повезёт.

Дона Селесте была против. Она видела в мяче прямую дорогу туда же, где оказался муж: к пустому холодильнику и негнущейся ноге. Отец учил сына играть в доме, где мать этого не одобряла, и другой площадки для занятий у них не было.

Чему именно он учил, в подробностях не записано. Известно только, что сын прошёл через его руки полностью, с самого начала, и что игру головой в семье ставили отдельно.

Мальчишка тем временем ходил в школу, работал с ящиком и гонял тряпичный мяч, и из этих трёх занятий школа шла последней.

«Босоногие»

Команда с улицы Сете-де-Сетембру играла на земле и без обуви. Соседние кварталы звали их просто: «Босоногие».

Босиком на утоптанной земле играть можно. Больно, но можно, и к этому привыкают. Проблема начинается, когда кто-то сверху вводит правила.

Когда Эдсону было двенадцать, мэр Бауру объявил юношеский турнир между командами районов. Условие было одно, и оно било точно по «Босоногим»: играть только в бутсах.

Бутс не было ни у кого.

Выход нашёлся человеческий. В команде играли трое сыновей одного мужчины, и этот мужчина предложил сделку: он достаёт всем поношенные бутсы, а взамен тренирует команду и даёт ей новое имя. Так «Босоногие» стали называться «Америкинья».

Условия сделки, если вдуматься, наглые. Взрослый выторговал себе тренерскую должность и право переименовать чужую команду в обмен на ношеную обувь. Мальчишки согласились не раздумывая, потому что альтернативой было не играть вовсе.

Турнир «Америкинья» выиграла.

По бразильским рассказам о том финале, зрители кидали на поле монеты. Монеты собрали и отдали лучшему бомбардиру турнира. Лучшим бомбардиром был двенадцатилетний чистильщик обуви с вокзала.

В тот день он впервые получил деньги за футбол. Мелочью, с газона, на глазах у всего квартала.

Дальше он прошёл через целый список юношеских команд Бауру: «Вай Кен Кер», «Канто до Сете де Сетембру», «Америкинья», «Радиум», «Норуэсте», «Бакиньо».

В «Радиуме» он играл в футзал. Зал требует другого: площадка маленькая, мяч тяжелее и ниже отскакивает, думать надо на полсекунды быстрее, а обыгрывать приходится в тесноте. Именно там из уличного мальчишки получился игрок, которому потом всю жизнь не мешала толпа защитников вокруг.

Про его первый матч в «Радиуме» до сих пор пересказывают историю, что он забил восемь мячей, а местная любительская лига после этого запретила ему переходить центральную линию поля, чтобы не убивать турнир. Историю повторяют бразильские спортивные издания, документа под ней нет, и относиться к ней стоит как к городской легенде, в которую верят все участники.

Прозвище, из-за которого он дрался

Теперь про имя.

Единой версии, откуда взялось слово «Пеле», не существует. Их как минимум три, и две из них рассказывал сам футболист, в разные годы и по-разному.

Версия первая, самая распространённая. В Сан-Лоуренсу, в клубе «Васко», где играл Дондиньо, стоял в воротах вратарь по имени Жозе Лину да Консейсау Фаустину. Все звали его Биле. Трёхлетний Эдсон бегал на тренировки отца и сам обожал вставать в рамку. Поймав мяч, он кричал что-то вроде «держи, Биле!». Выговорить «Биле» он не мог: получалось «Пиле». С акцентом штата Минас-Жерайс это дальше съехало в «Пеле». А когда семья переехала в Бауру, кличку подхватили одноклассники.

Версия вторая, которую он тоже рассказывал сам. По-португальски «pé» значит «нога», «ступня». По этой версии партнёры по команде дразнили его за неуклюжие касания мяча. Его собственные слова звучат так: «По-португальски, когда бьёшь по мячу ногой, мы говорим „pé“, и, может быть, я делал какие-то ошибки, не знаю, но мои партнёры по команде начали говорить „пе-ле“, всё чаще и чаще».

Версия третья, появившаяся сильно позже. Уже в годы мировой славы стали писать, что «пеле» на иврите означает «чудо». Смысл нашли задним числом, к мальчишке из Бауру он отношения не имел, но версия живёт и по сей день и кочует из статьи в статью.

Есть и четвёртая линия рассуждений, вокруг португальского слова «pelada», которым в Бразилии называют дворовый футбол без правил и формы. Прямых свидетельств за ней нет, и сам футболист её никогда не подтверждал.

В автобиографии он ответил на этот вопрос честнее всех: он понятия не имел, что означает это слово, и его старые друзья тоже не имели.

А главное, он его ненавидел.

Его слова: «Мне казалось, что „Пеле“ звучит ужасно. Дурацкое имя. „Эдсон“ звучало гораздо серьёзнее и важнее».

И ещё одни: «Однажды я ударил одноклассника из-за этого прозвища и получил два дня отстранения от школы. Сейчас я люблю это имя, но тогда оно меня бесило дальше некуда».

Логика ребёнка здесь понятна до последней запятой. Эдсон было имя, которое ему дали родители и объяснили, в честь кого. Оно связывало мальчика из бедного дома с изобретателем, с электричеством, с большим миром. А «Пеле» не значило ничего и звучало как дразнилка, потому что дразнилкой и было.

Двухдневное отстранение дало ровно обратный эффект. Дети сообразили, что кличка его задевает, и стали звать его так в три раза чаще. Так работает любой школьный двор в любой стране.

Дома про прозвище долго не знали. Дона Селесте узнала о нём случайно, от соседки, которая заглянула во двор и спросила: «А Пеле не сбегает мне по делу?»

Отец, который заплакал

16 июля 1950 года сборная Бразилии проиграла решающий матч домашнего чемпионата мира.

Эдсону было девять лет. Он сидел дома у приёмника вместе с отцом.

Дондиньо заплакал.

Понять его нетрудно. Человек, у которого футбол отобрал колено и профессию, слушал, как страна проигрывает главный матч своей жизни, и сделать не мог ничего.

Мальчик подошёл и сказал ему, что вырастет и выиграет для него чемпионат мира. Взрослые в комнате восприняли это как детскую болтовню, и правильно сделали: девятилетние дети обещают и не такое.

С момента этого обещания до финала чемпионата мира 1958 года прошло восемь лет.

Человек, который сказал ту самую фразу

В юношескую команду «Бакиньо», питавшую «Бауру Атлетико Клубе», подростка взяли лет в тринадцать.

Тренировал «Бакиньо» Валдемар де Брито.

Это была не рядовая фигура. Де Брито родился 17 мая 1913 года в Сан-Паулу, играл нападающим и считался одним из лучших дриблёров Бразилии тридцатых годов. За сборную страны он провёл всего два матча, оба в 1934 году: дебютировал 27 мая, а последний раз вышел 3 июня. Вся его карьера в национальной команде уместилась в восемь дней и в чемпионат мира 1934 года.

Человек, который сам поднялся на самый верх ровно на одну неделю, хорошо понимал цену словам, которые говорят про молодых игроков.

На тренировках он смотрел на худого мальчишку из квартала «Босоногих» и видел не просто способного подростка.

Летом 1956 года де Брито посадил пятнадцатилетнего Эдсона на поезд и повёз его в город Сантос, к морю, за двести с лишним километров от Бауру, на просмотр в профессиональный клуб «Сантос».

Мальчику было пятнадцать. Он весил меньше шестидесяти килограммов.

Просмотр на стадионе «Вила Белмиро» вёл тренер по прозвищу Лула. Подросток ему понравился.

А руководству клуба де Брито сказал фразу, которую с тех пор цитируют в каждой книге о бразильском футболе: этот пятнадцатилетний мальчик станет величайшим футболистом в мире.

Никаких оснований верить в эту фразу летом 1956 года не было. Перед директорами «Сантоса» стоял тощий подросток из провинции, без имени, без веса, без единого профессионального матча за спиной. Проверить утверждение было нечем, и опровергнуть тоже.

Контракт с ним подписали в июне 1956 года. Отдельные бразильские хроники называют днём его приезда в клуб 22 июля, и эти две даты в источниках не сходятся до сих пор.

Комната на восьмерых под трибуной

Дальше начинается часть, которую обычно опускают.

Жил новичок не в отеле. Клуб селил молодых в комнаты под бетонными трибунами «Вила Белмиро», по восемь человек в каждой.

Над головой был бетон. Над бетоном по выходным сидели и топали несколько тысяч человек.

В «Сантосе» того года играли Зито, Пепе, Пагау. Взрослые, состоявшиеся футболисты. Пятнадцатилетнего к ним никто не подпускал, и он тренировался с молодёжкой.

Однажды в матче юношеского состава он не забил пенальти. Перебросил мяч через перекладину. Команда проиграла, трибуна освистала, и он заплакал.

Наутро он встал раньше всех, собрал сумку и попытался тихо уйти с базы. Насовсем.

У выхода его перехватил сторож. Несовершеннолетнему нельзя было покидать территорию без письменного разрешения, и сторож просто выполнял инструкцию.

Вся дальнейшая история мирового футбола в это утро зависела от человека, чья работа состояла в том, чтобы не выпускать за ворота детей без бумажки.

Позже, когда он приехал в Бауру и сообщил дома, что подписал профессиональный контракт, дона Селесте разрыдалась. Она поняла это так, что сына она теряет.

Расплакался и он сам. И тут же поклялся, что порвёт контракт и вернётся домой.

Разговаривать его пришлось де Брито. Он уговорил подростка дать «Сантосу» ещё один шанс.

Взрослые в этой сцене повели себя по-человечески понятно. Мать защищала ребёнка от жизни, которая уже один раз обошлась с её семьёй жестоко. Тренер защищал талант, который видел он один.

Седьмое сентября 1956 года

Свой первый матч за взрослую команду «Сантоса» он сыграл 7 сентября 1956 года, против «Коринтианса» из Санто-Андре.

«Сантос» выиграл 7:1.

Пятнадцатилетний забил.

До шестнадцатилетия ему оставалось полтора месяца.

Про свой первый полный сезон он потом говорил без всякой скромности и, если смотреть на цифры, заслуженно: «Я забил тридцать шесть голов в двадцати девяти матчах, включая предварительные; для парня шестнадцати, а потом семнадцати лет это было большое достижение».

Что стало с фразой

Через два года после разговора в кабинете «Сантоса» сборная Бразилии выиграла чемпионат мира в Швеции. В финале на поле вышел семнадцатилетний форвард, которого в Бауру знали как чистильщика обуви с вокзала.

Обещание, данное девятилетним мальчиком отцу у приёмника летом 1950 года, оказалось выполнено.

А фраза Валдемара де Брито, сказанная летом 1956 года людям, у которых не было ни одного повода в неё поверить, оказалась не преувеличением. Она оказалась недооценкой сроков.

Один рекорд отца сын так и не побил. Пять голов головой в одном матче остались за Дондиньо, и в семье об этом говорили с удовольствием.

Жоау Рамус ду Насименту умер 16 ноября 1996 года в городе Сантос, от сердечной недостаточности, в возрасте семидесяти девяти лет. Он успел увидеть всё до последнего кадра.

Эдсон Арантис ду Насименту умер 29 декабря 2022 года, в возрасте восьмидесяти двух лет.

В 2012 году в Трес-Корасойнс поставили памятник: отец и маленький сын с мячом. В парке города Бауру стоит ещё один, высотой около пяти метров.

Ни на одном из них мяч не сшит из носка и газет. А начиналось всё именно с него.

И ещё одна деталь, которая обычно теряется за тремя чемпионатами мира.

Прозвище, из-за которого двенадцатилетний мальчишка получил два дня отстранения от школы, в 2023 году внесли в один из главных словарей португальского языка. Михаэлис включил слово «пеле» в онлайн-издание как прилагательное со значением примерно таким: тот, кто выходит за рамки обычного, кого по качеству, ценности или превосходству нельзя сравнить ни с кем и ни с чем.

Слово, которое ничего не значило и звучало как дразнилка, получило значение. Через семьдесят с лишним лет после того, как из-за него дрались в школьном дворе Бауру.