Весной 1823 года в парижском кабинете генерала Фуа стоял высокий двадцатилетний провинциал с копной курчавых волос и рекомендательным письмом в кармане. Письмо было от старого знакомого, и Фуа добросовестно выяснял, куда можно пристроить сына покойного генерала Дюма.
— Вы знаете математику? — спросил Фуа.
— Нет, генерал.
— Хоть немного алгебры, геометрии, физики?
— Нет, генерал.
— Может быть, изучали право? Латынь, греческий?
— Немного латыни. Греческого нет.
— Бухгалтерию?
— Ни малейшего понятия, — ответил юноша.
Много лет спустя он вспоминал, что с каждым «нет» краснел всё сильнее, а по лбу катился пот. Впервые в жизни его носом ткнули в собственное невежество. Генерал смотрел на него с явной жалостью и в конце концов попросил хотя бы записать адрес: он подумает, что можно сделать. Молодой человек сел за стол, вывел своё имя, и тут Фуа хлопнул в ладоши.
— Мы спасены! — воскликнул генерал. — У вас прекрасный почерк.
Юноше в ту минуту хотелось провалиться сквозь пол. Единственное, что он умел, это красиво писать. Выходит, лучшее, на что он годится, быть переписчиком чужих бумаг. Он потом признавался, что скорее дал бы отрубить себе правую руку.
Звали молодого человека Александр Дюма. Через шесть лет весь Париж будет выкрикивать это имя в зале «Комеди Франсез». А пока у него не было ничего, кроме почерка, пятидесяти франков и твёрдого обещания, данного матери.
Александр Дюма родился 24 июля 1802 года в Виллер-Котре, маленьком городке на дороге из Парижа в Лан, окружённом огромным лесом. Отец, Тома-Александр Дюма, появился на свет на острове Сан-Доминго, в семье французского маркиза и темнокожей невольницы Мари-Сессет. Маркиз привёз сына во Францию четырнадцатилетним, но своей фамилии ему так и не дал, и молодой человек стал зваться Дюма. Он стал военным и дослужился до генерала. Мать будущего писателя, Мари-Луиза Лабуре, была дочерью хозяина местной гостиницы.
Отец, человек огромной силы, к тому времени был уже тяжело болен. 26 февраля 1806 года он умер. Сыну было три года и семь месяцев.
Эту сцену Дюма описал в мемуарах так подробно, будто помнил каждую секунду. В ту ночь ребёнка увели к родственникам. Утром ему сказали, что папы больше нет и что его забрал к себе Бог. Мальчик спросил, где живёт Бог. Ему ответили: на небе. Тогда он улучил минуту, сбежал домой, пробрался в комнату, где хранилось оружие, взял отцовское одноствольное ружьё и полез с ним по лестнице. На площадке его перехватила заплаканная мать.
— Куда ты? — спросила она.
— На небо, — ответил сын. — Убить Бога, который убил папу.
Мать прижала его к себе и попросила никогда так не говорить.
Денег семья не получила. Отставной генерал получал четыре тысячи франков в год, со смертью это кончилось. Недоплаченное ему жалованье так и не выдали. Остался небольшой участок земли в деревне Суси, принадлежавший деду по матери, да дом. Вдова с двумя детьми, дочерью Эме и маленьким Александром, вернулась к своим родителям. Следующие семнадцать лет, по словам самого Дюма, были одной долгой борьбой за то, чтобы не скатиться в нищету.
От отца мальчику достался девиз, который он повторял всю жизнь: «Deus dedit, Deus dabit», «Бог дал, Бог даст».
Мать годами писала прошения, чтобы вдове генерала назначили хоть какое-то содержание. Ничего не добилась. Единственным, что удалось выхлопотать через знакомых, была лицензия на табачную лавку. Семья сняла у медника на площади первый этаж, и в большой комнате, выходившей на улицу, поставили два прилавка. За одним торговали табаком, за другим солью. Сам Дюма потом с горькой усмешкой писал об этой перемене: вдова генерала торгует табаком.
Учили его на гроши. Лет с девяти он ходил в маленькую школу аббата Грегуара, местного викария, а когда аббату запретили держать учеников у себя дома, мать стала платить ему шесть франков в месяц за уроки на дому. Аббат учил латыни, сколько мог. Арифметику преподавал городской учитель Обле, и дальше умножения ученик так и не продвинулся. Фехтованию учил старик Мунье, а ездить верхом мальчик научился сам, вскакивая без седла на любую лошадь, до которой мог добраться.
Зато у того же Обле обнаружился его единственный настоящий талант. Учитель писал великолепным почерком и умел одним росчерком пера вывести целую букву с завитками. После уроков арифметики учитель и ученик доставали чистые листы, заранее очиняли три-четыре пера, толстое, тонкое и среднее, и часами писали круглым почерком. Через три месяца мальчик сравнялся с учителем, а кое в чём, как он потом осторожно заметил, и превзошёл его.
Мать мечтала дать сыну хоть какое-то образование, и однажды случай, казалось, подвернулся. Умер богатый и скупой родственник и оставил по завещанию стипендию в духовной семинарии в Суассоне. Бедной вдове это казалось спасением: сына выучат бесплатно. Сам мальчик священников недолюбливал, а кузина Сесиль давно дразнила его будущим семинаристом. Два или три месяца мать уговаривала, и наконец он сдался и сказал «да».
На сборы дали неделю. Накануне отъезда выяснилось, что у будущего семинариста нет чернильницы. Мать дала ему двенадцать су и отправила в лавку. Нужной чернильницы, роговой, с местом для перьев, у бакалейщика не оказалось, он обещал достать её к вечеру. Вечером мальчик вернулся и наткнулся в лавке на ту самую кузину Сесиль. Та весело пожелала ему успехов на избранном поприще и пообещала, что, как только его рукоположат, возьмёт его своим духовником.
Этого он не вынес. Швырнул чернильницу, сунул двенадцать су в карман и выскочил на улицу с криком, что ни в какую семинарию не поедет. На эти двенадцать су он купил каравай хлеба и колбасу и ушёл в лес к знакомому птицелову по прозвищу Буду, человеку с таким аппетитом, что про него рассказывали легенды. Три дня и три ночи беглец прожил в шалаше у лесных прудов, спал, завернувшись в одеяло, а днём обходил с Буду силки. Птиц они наловили столько, что, по его словам, оба пруда были «разорены» до следующего сезона.
Вернуться прямо домой он не решился и послал вперёд добрую соседку, госпожу Даркур, чтобы подготовила мать. Мать обняла его, назвала негодником и пообещала, что о семинарии больше не будет ни слова. Весь свой гнев она приберегла для Буду. И при первой встрече, бедные как они были, дала ему пять франков.
Дюма потом любил рассуждать, от какой мелочи зависела его судьба. Окажись нужная чернильница у бакалейщика утром, он не вернулся бы в лавку вечером, не встретил бы кузину и на следующий день уехал бы в Суассон.
Лес вообще стал его вторым домом. Зимой 1814–1815 года, несмотря на запреты матери, знакомый оружейник Монтаньон подарил ему лёгкое одноствольное ружьё, и мальчик пропадал в лесу целыми днями. Однажды в конце февраля 1815 года, когда снег лежал на фут, он так увлёкся охотой на дрозда, что не заметил, как сзади подошёл старший лесничий Кретон.
— Ага, попался, негодник! — раздалось в трёх шагах.
До воротника оставалось полфута. Двенадцатилетний браконьер отскочил в сторону и бросился к полю, отделённому от леса канавой в шесть футов шириной. Он перемахнул её с запасом. Лесничий попытался прыгнуть следом, но не долетел, свалился в канаву и подвернул ногу. Мальчик прибежал к Монтаньону и первым делом спросил, не посадят ли его в тюрьму. Тот успокоил: не посадят, но могут отобрать ружьё и выписать штраф франков в пятьдесят. Для вдовы с табачной лавкой это были огромные деньги. Всё в итоге обошлось, а охоту он так и не бросил.
В августе 1816 года, в четырнадцать лет, его пристроили к местному нотариусу, мэтру Меннесону. Дюма потом вспоминал: «Вежливые люди говорили, что в качестве третьего клерка, остальные же в качестве мальчика на побегушках». Он разносил бумаги по городу и переписывал их своим прекрасным почерком. Будущее казалось ясным и скучным: всю жизнь провести клерком в провинциальной конторе.
Всё изменилось в 1819 году. В Виллер-Котре поселилась семья шведского графа, сына которой звали Адольф де Лёвен. Ровесник Александра, он бывал в парижских театрах, знал поэтов и актёров и умел рассказывать о них так, что у провинциала кружилась голова. Примерно тогда же в соседнем Суассоне молодые актёры, гастролировавшие по провинции, давали «Гамлета» в переделке Дюси. Александр купил билет, не имея ни малейшего понятия, кто такой Гамлет. Имени Шекспира он тоже не слышал.
Спектакль его потряс. Призрак, которого видит только герой, монолог о страхе смерти, спор с матерью. Вернувшись домой, он на последние франки выписал из Парижа текст трагедии и засыпал знакомого упрёками, когда посылка задержалась на несколько дней.
С де Лёвеном они принялись сочинять вместе: водевили, драмы, куплеты. Адольф увозил рукописи в Париж и предлагал театрам. Театры отказывали. Все первые пьесы вернулись назад.
Потом Александра перевели клерком к другому нотариусу, мэтру Лефевру, в соседний городок Крепи. А в Париже Адольф тем временем носил по театрам их общие сочинения, и молодому клерку до смерти хотелось узнать, что с ними стало.
Выручил старый приятель Пайе, бывший старший клерк мэтра Меннесона, человек состоятельный и с собственной лошадью. Денег у них на двоих было немного, по тридцать пять франков на брата, а до Парижа шестнадцать лье. Александр предложил план. Один едет верхом и сторожит, другой идёт полем и стреляет. Появился лесничий, стрелок вскакивает на лошадь и уносится с добычей, а пеший приятель с руками в карманах объясняет, что просто гуляет, и суёт лесничему двадцать су, чтобы выпил за их здоровье. А за еду и ночлег в дороге платить дичью.
— А за кого нас примут? — засомневался Пайе.
— За школяров на каникулах, — ответил Александр.
План сработал почти в точности. За первую четверть лье пути Александр шестью выстрелами добыл двух зайцев и трёх куропаток. На горизонте тут же вырос лесничий. Стрелок умчался верхом, а разговор Пайе с лесничим закончился той самой монетой. Дальше менялись: то один стрелял, то другой. В Даммартене за обед расплатились зайцем и тремя куропатками.
В Париж они вошли в половине одиннадцатого вечера. Пайе ехал верхом, Александр шагал рядом, а с собой они несли четырёх зайцев, дюжину куропаток и двух перепелов. В знакомой Пайе гостинице на улице Вьё-Огюстен хозяину рассказали, что заключили пари с англичанами: съездить в Париж и обратно, не потратив ни гроша. Хозяин рассмеялся, забрал всю дичь и за неё два дня кормил и держал на постое обоих, вместе с лошадью и собакой.
Ночью Александр почти не спал. Он был в Париже.
Наутро он пешком прошёл почти лье до улицы Пигаль, где жил Адольф, заблудился в пассажах и вышел к Пале-Роялю. На афише «Французского театра» значилось: завтра трагедия «Сулла», в главной роли Тальма. Попасть на спектакль помог Адольф, а после представления провёл друга за кулисы, в уборную Тальма, полную знаменитостей. Актёр спросил молодого человека, чем тот занимается в провинции.
— Не смею сказать, — вздохнул Александр. — Я клерк у нотариуса.
— Пустяки! — ответил Тальма. — Корнель тоже служил клерком у прокурора. Господа, позвольте представить вам будущего Корнеля.
Александр покраснел до ушей и попросил актёра положить ему руку на лоб на счастье. Тальма положил ладонь ему на голову.
— Александр Дюма, — сказал он, — крещу тебя поэтом во имя Шекспира, Корнеля и Шиллера!
С этим «крещением» клерк вернулся в Крепи. Мэтр Лефевр, у которого клерк без спросу пропал на два дня, усадил его у камина, понюхал табаку и объяснил, что машина работает как следует, только если ни одно её колесо не останавливается. Нотариус выразился прямо: «Я механик, а вы одно из колёс». Он добавил, что это лишь предупреждение, но Александр понял всё по-своему и в тот же вечер попросил расчёт.
Дома тем временем дела шли совсем плохо. Мать столько раз закладывала землю в Суси и дом, что долги съели почти всё. В 1823 году решили продать и то и другое. Земля ушла с торгов за тридцать три тысячи франков, дом за двенадцать. Когда расплатились со всеми долгами, у вдовы генерала осталось двести пятьдесят три франка. Не годового дохода, уточнял Дюма, а всего капитала.
— Отлично, — сказал сын. — Дайте мне пятьдесят три франка. Я еду в Париж и на этот раз вернусь только с хорошими новостями.
— Ты понимаешь, что просишь пятую часть всего, что у нас есть? — спросила мать.
Биографы с тех пор повторяют, что Дюма уехал покорять Париж с пятьюдесятью тремя франками в кармане. В его собственных мемуарах история чуть хитрее. Кроме материнских денег у него был ещё один капитал: большие чёрные гравюры Пиранези, которые отец когда-то привёз из Италии. Их давно выпрашивал архитектор местного замка. Гравюры стоили франков пятьсот, Александр попросил пятьдесят, и хотя наличных у архитектора не было, сделку провернули через приятеля с векселем. Пятьдесят франков были в кармане.
Оставалась дорога. У дверей портного Александр столкнулся со стариком Картье, владельцем гостиницы, откуда уходили дилижансы в Париж. Картье давно учил его бильярду и до сих пор не признавал, что ученик играет лучше.
— Ну что, мальчик мой, не осталось ли у тебя пары су угостить старого друга стаканчиком? — спросил Картье.
— Осталось, если выиграете у меня на бильярде, — ответил Александр и позвенел монетами.
Они сели за стол в кафе Камберлена и играли пять часов подряд, каждый раз удваивая ставку. Считали в маленьких стаканчиках абсента по три су за штуку. К концу вечера Картье проиграл шестьсот стаканчиков, то есть девяносто франков. Денег с него Александр брать не стал, но дорога до Парижа в дилижансах Картье отныне была ему обеспечена раз на двенадцать вперёд.
Перед отъездом он обошёл знакомых. Мэтр Меннесон, у которого он когда-то бегал с бумагами, спросил, сколько денег он берёт с собой.
— Пятьдесят франков, — ответил Александр.
— Мой милый, бывали люди, которые начинали и с меньшего, — заметил нотариус и назвал знаменитого банкира Лаффита.
Старый друг отца, фермер Данре, выхлопотал ему рекомендательное письмо к генералу Фуа. Про деньги Данре расспросил подробно и признался, что хотел было предложить свой кошелёк.
— Это испортило бы вам всю историю, — сказал он. — С такими затеями не начинают, чтобы проиграть. Вы должны пробиться со своими пятьюдесятью франками, и я не хочу отнимать у вас чести быть всем обязанным самому себе.
Так он и оказался в кабинете генерала Фуа, краснея за каждое «нет». Генерал в тот же вечер обедал в Пале-Рояле у герцога Орлеанского и обещал замолвить слово. Он усадил юношу за свободный стол и велел написать прошение, самым лучшим почерком. Прочитав, приписал на полях несколько строк. Собственный почерк генерала, как с обидой заметил Дюма, был куда хуже, и это унизило его ещё сильнее.
На следующее утро Фуа встретил его улыбкой.
— Дело улажено, — сказал он. — Вы зачислены сверхштатным писцом в канцелярию герцога Орлеанского, тысяча двести франков в год. Немного, но теперь у вас есть возможность работать.
— Это целое состояние! — воскликнул Александр и бросился генералу на шею.
— В вас есть толк, — рассмеялся Фуа. — Но помните, что вы мне обещали: учиться.
— Да, генерал. Сейчас я буду жить своим почерком. Но обещаю вам, что однажды буду жить своим пером.
В тот же вечер он уехал дилижансом Картье в Виллер-Котре, чтобы сказать матери новость в лицо.
Работа в канцелярии оказалась совершенно механической. Писцы переписывали набело письма и бумаги, складывали, запечатывали. Скоро новичок прославился в конторе умением красиво запечатывать конверты. По вечерам кто-то должен был дежурить и отправлять герцогу почту с курьером, и Александр договорился с сослуживцем дежурить через неделю: так у каждого выходило по пятнадцать свободных вечеров в месяц для театра.
За соседним столом сидел помощник начальника, Лассань, человек мягкий и начитанный. Однажды Александр признался ему, что хочет стать литератором. Лассань спросил, знает ли он Эсхила, Шекспира, Мольера. Нет, нет и почти нет.
— Тогда прочтите всё, что написали эти трое, — сказал Лассань. — Прочтёте, перечитайте. Перечитаете, выучите наизусть.
Дальше он составил ему целую лестницу: от Эсхила к Софоклу и Еврипиду, от Шекспира к Шиллеру, от Мольера назад к Теренцию, Плавту и Аристофану. Из романов велел начать с Гёте, Вальтера Скотта и Купера. А когда Александр брякнул, что история Франции, говорят, скучная, Лассань посмотрел на него так, что юноша покраснел.
Вторым учителем стал молодой врач Тибо, у которого тогда не было ни практики, ни денег. По утрам Александр ходил с ним в больницу Шарите слушать про анатомию. Вечерами в крошечной комнате Тибо на улице Пеликан они занимались физикой и химией. Там, по словам Дюма, он впервые разобрался в ядах, которыми много лет спустя будет пользоваться госпожа де Вильфор в «Графе Монте-Кристо».
1 января 1824 года сверхштатного писца перевели в штат, на тысячу пятьсот франков в год. Сто двадцать пять франков в месяц. Этого хватило, чтобы выписать в Париж мать, которую он не видел девять месяцев.
Первый успех пришёл в сентябре 1825 года. Водевиль «Охота и любовь», написанный с де Лёвеном и Пьером-Жозефом Руссо, сыграли в театре Амбигю, и он имел шумный успех. Автору он принёс сто восемьдесят франков. Окрылённый, Дюма занял триста франков и напечатал за свой счёт тонкую книжку рассказов, «Современные новеллы», тиражом в тысячу экземпляров. Продалось четыре. Выручка составила десять франков.
Настоящий переворот случился в 1827 году, когда в Париж приехали английские актёры и сыграли «Гамлета» по-английски. Шекспира Дюма к тому времени знал почти наизусть и переводил про себя реплики на ходу. Позже он писал: «Впервые я видел на сцене настоящие страсти, которые вдохновляли живых мужчин и женщин из плоти и крови». С этого вечера он знал, какой театр хочет делать.
Первая большая драма, «Христина», о шведской королеве, была принята «Комеди Франсез», но застряла: постановку откладывали, против молодого автора плели интриги, и в конце концов он уступил свою очередь. Сюжет следующей пьесы ему подбросила случайность. В конторе у него был единственный шкаф на двоих с соседом, который держал там свои бутылки. Однажды сосед ушёл по делам и унёс ключ. У Дюма кончилась бумага, он пошёл искать её по чужим столам и увидел раскрытый том «Истории Франции» Анкетиля. На странице 95 рассказывалось, как герцог де Гиз, подозревая жену в любви к придворному Сен-Мегрену, поставил её перед выбором: кинжал или яд. Герцогиня выпила, час ждала смерти, а потом муж объявил, что это был отличный бульон.
Из этого анекдота за два месяца выросла драма «Генрих III и его двор». Её приняли вне очереди. Начальство в канцелярии сочло, что писец слишком увлёкся стихами, и перестало платить ему жалованье. Выручил банкир Лаффит, тот самый, что когда-то начинал без гроша: он одолжил молодому автору три тысячи франков.
За несколько дней до премьеры мать, выходя от родственников, где ей в очередной раз предрекли провал сына, упала на лестнице. Удар, левая сторона тела отнялась. Дюма с сестрой сняли для неё пустую комнату в том же доме и спали рядом на матрасах, брошенных на пол.
Накануне премьеры он сам явился в Пале-Рояль и попросил герцога Орлеанского прийти в театр. Герцог ответил, что это невозможно: у него обедают человек тридцать принцев и принцесс, обед в шесть, спектакль в семь.
— Пусть монсеньор начнёт обед на час раньше, а я задержу «Генриха III» на час, — предложил Дюма.
Герцог рассмеялся и выкупил для гостей весь первый ярус.
Премьера прошла 10 февраля 1829 года. Автор сидел в крошечной ложе прямо на сцене, а в антрактах бегал к матери, которая уже почти не понимала, что происходит. Первый акт слушали терпеливо. После третьего, со сценой, где герцог де Гиз заставляет жену назначить свидание, зал кричал от ужаса и аплодировал одновременно. С четвёртого акта, по словам Дюма, успех перешёл в «нарастающее исступление». Когда актёр вышел назвать имя автора, поднялся и захлопал сам герцог Орлеанский, аплодируя своему писцу.
Наутро комната матери была завалена букетами. Дюма укрыл ими её постель, и она трогала цветы здоровой рукой. К двум часам дня рукопись купили за шесть тысяч франков, шестью банковскими билетами. Он пошёл показать их родственнику Девиолену, больше всех твердившему, что из него ничего не выйдет.
— Что это? — спросил тот.
— Плата за мою рукопись, — ответил Дюма.
— Как? — изумился Девиолен. — И нашлись идиоты, которые её купили?
Ему было двадцать шесть лет. Шесть лет назад генерал Фуа сказал ему, что единственное его достоинство это почерк. Он пообещал тогда жить своим пером. Через пятнадцать лет это перо напишет «Трёх мушкетёров» и «Графа Монте-Кристо».
