Белый учебный «Логан» встал у бордюра напротив автошколы ровно в шесть. Двигатель Тамара Ивановна заглушила сама, без команды. Руки с руля сняла не сразу.
Анатолий Степанович Грачёв положил на колени синий журнал в клеёнчатой обложке, открыл на закладке и отодвинул от себя на длину руки. Так он читал всегда, будто журнал был горячий.
— Так, — сказал он. — Морозова. Садовая, у школы. Поворотник опять не включили.
— Включила, — ответила Тамара Ивановна.
— Записано: не включили.
— Анатолий Степанович, я его включила ещё у аптеки. Он щёлкал. Я слышала, как он щёлкал.
— Щёлкал он у вас, может, в прошлый вторник, — сказал инструктор, не поднимая глаз. — Дальше. Рынок, светофор, проезд на жёлтый. Остановка на подъёме у элеватора, откат назад на полметра. Допустить к экзамену не могу. Три часа дополнительно, через кассу.
Это был пятый раз. Тамара Ивановна посчитала потом, в автобусе: пятый. И все пять раз в журнале стояла Садовая.
Ей было пятьдесят два года. Тридцать один из них она проработала на птицефабрике в посёлке Заречном, последние четырнадцать бригадиром в цехе родительского стада. Под ней было двенадцать женщин, четыре корпуса и сорок тысяч кур, и всё это она держала в голове и в тетрадях. Сколько собрали яйца утром, сколько вечером, какой падёж, сколько корма засыпали, когда пришёл ветеринар и что сказал. Тетради у неё были в клетку, толстые, по девяносто шесть листов, и каждая заполнялась её почерком, круглым и крупным, без единой помарки. Директор фабрики как-то сказал на планёрке, что по тетрадям Морозовой можно сверять часы. Тамара Ивановна сделала вид, что не услышала, а дома рассказала мужу два раза.
Водить она не умела никогда. Как-то не пришлось. В молодости была фабрика, дети, огород, потом снова фабрика. Возил муж, Валерий Петрович, сначала на мотоцикле с коляской, потом на «шестёрке», последние девять лет на зелёной «Ниве». Валера был человек хороший и непьющий, только каждую поездку приходилось у него выпрашивать, как отгул у начальства.
— Валер, отвезёшь в субботу к Ире?
— В субботу лещ пойдёт.
— Лещ каждую субботу идёт.
— Вот именно, Тома. Каждую. Нельзя пропускать.
Дочь Ира жила в Каменке, за шестьдесят четыре километра. Автобус туда шёл два раза в день, с пересадкой в райцентре, и дорога занимала почти три часа. Внукам было шесть и три. Даша уже читала по слогам и по телефону требовала бабушку на утренник. Мишка бабушку по телефону не признавал вовсе и, когда ему давали трубку, долго и серьёзно в неё дышал.
В январе Ира позвонила вечером, и голос у неё был усталый.
— Мам, Мишка сегодня спросил, почему баба Тома приезжает только на праздники. Я сказала, что баба Тома работает. А он говорит: «А деда Валера не работает?» Я не знала, что ответить.
Тамара Ивановна положила трубку и долго сидела на кухне. Валера смотрел хоккей и болел так, что дребезжала крышка на чайнике. Она смотрела на него, на чайник, на календарь с курами от поставщика кормов.
Утром в обед она пошла в отдел кадров и взяла справку для медкомиссии.
Автошкола была в райцентре, на Кооперативной, в двух комнатах над хозяйственным магазином. Курс стоил сорок четыре тысячи пятьсот. Тамара Ивановна заплатила сразу, целиком, из денег, которые копила на новую газовую плиту. Плита подождёт, решила она. Конфорки пока горят.
Группа набралась из шестнадцати человек. Четырнадцать из них были студенты аграрного колледжа, восемнадцать-девятнадцать лет, с телефонами в руках и наушниками в ушах. Пятнадцатым был мужчина лет сорока, который ходил на теорию раз в месяц. Шестнадцатой была она.
На первом занятии преподаватель теории, молодая женщина в очках, назвала её по списку:
— Морозова.
Подняли руки двое: Тамара Ивановна и худенькая девочка с розовыми прядями у окна.
— Ой, — сказала преподаватель и посмотрела в журнал. — У меня две Морозовы. Обе на «Т». Ну ничего, разберёмся.
Девочку звали Таня. Тамара Ивановна потом узнала, что она с ветеринарного отделения колледжа и что у них на фабрике в прошлом году была практика, в соседнем корпусе. Таня её не помнила, а Тамара Ивановна помнила: девочка тогда плакала над цыплёнком с подвёрнутой лапкой, и бригадир соседнего корпуса гоняла её за слёзы. Тамара Ивановна в тот раз сказала бригадиру пару слов, и девочку больше не трогали.
Теорию она сдала в апреле с первого раза, без единой ошибки. Билеты учила по вечерам на кухне, вслух. Валера сначала смеялся, потом стал подсказывать, потом обиделся, что она знает больше него.
— Ты, Тома, знак «Уступи дорогу» с «Главной» не перепутай, — говорил он из комнаты.
— Валера, «Уступи дорогу» треугольник, а «Главная» ромб, — отвечала она, не отрываясь от билетов. — Это ты их путаешь. Тебя на Каменской развилке в прошлом году остановили.
— Это была засада, — обиженно говорил Валера.
На вождение её записали к Грачёву. Других свободных инструкторов на вечер не было, а днём она работала.
— Строгий, — сказала администратор Лена, оформляя карточку учёта вождения. — Но у него не бьются. Он двадцать четыре года в армии водителем отслужил. Командира полка возил, потом в автобате на «Урале». Прапорщик.
— Ну, прапорщик так прапорщик, — сказала Тамара Ивановна. — Я с курами тридцать лет. Меня не напугаешь.
Анатолий Степанович оказался невысоким сухим мужчиной за шестьдесят, в выглаженной клетчатой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, даже на верхнюю. Седой ёжик, усы щёточкой, руки тёмные, как у всех, кто полжизни пролежал под машинами. Говорил он мало и так, будто отдавал команду по рации.
Каждое занятие начиналось одинаково.
— Кресло. Зеркала. Ремень, — говорил он, садясь справа. — Доложите готовность.
— Готова, — отвечала Тамара Ивановна.
— Не «готова». «К движению готова».
— К движению готова, Анатолий Степанович.
— Начинайте движение.
Он не кричал. Ни разу за всё лето. Не хватался за руль, не стучал кулаком по торпеде, как, по рассказам девчонок из колледжа, делал инструктор Сафронов. Если она ошибалась, Грачёв просто нажимал свою педаль, и машина вставала. Потом он молчал секунд пять, и это молчание было хуже любого крика.
— Ещё раз, — говорил он. — Сначала.
После каждого занятия он что-то коротко писал карандашом в маленький блокнот на пружинке, который держал в нагрудном кармане. Вечером, как говорила Лена, всё переписывал ручкой в журнал группы и в карточки. Карточки лежали у него в жестяной коробке из-под печенья, синей, с ветряной мельницей на крышке. Коробку он носил под мышкой и никому не давал.
К июню Тамара Ивановна ездила, как ей казалось, вполне прилично. Трогалась без рывка. Парковалась задом между стойками с третьей попытки, а потом и со второй. На кольце у рынка больше не замирала. Руки перестали неметь на руле. Она даже начала замечать, что вдоль Кооперативной цветёт сирень.
Первый внутренний экзамен назначили на двадцать седьмое июня. После него школа выдавала допуск в ГАИ, а без допуска экзамена не было.
Ехала она хорошо. Это она знала точно, как знала, сколько яиц собрали утром в третьем корпусе. Она проехала весь маршрут, ни разу не заглохла, пропустила старушку с козой на нерегулируемом переходе и встала у бордюра так ровно, что сама удивилась.
Грачёв открыл журнал и отодвинул его на длину руки.
— Садовая, у школы. Поворотник не включили. Рынок, проезд на жёлтый. Подъём у элеватора, откат. Не допускаю. Четыре часа дополнительно.
— Как не включила? — спросила Тамара Ивановна. — Мы сегодня по Садовой не ехали. Мы по Речной ехали.
— Сегодня не ехали. На занятиях ехали. Записано за весь период.
Она открыла рот и закрыла. Спорить с журналом она не умела. Всю жизнь журнал был для неё правдой. Если в журнале написано, что в четвёртом корпусе падёж сорок голов, значит сорок, хоть плачь.
Четыре часа стоили шесть тысяч. Тамара Ивановна заплатила в кассу и поехала домой на последнем автобусе.
— Ну что, Шумахер? — спросил Валера с крыльца.
— Не допустили.
— За что?
— За Садовую, — сказала она и прошла в дом.
Второй раз был в середине июля. Третий в начале августа. Все три раза Грачёв читал из журнала одно и то же, только иногда менялся порядок. Садовая и поворотник стояли всегда. Иногда к ним добавлялось новое: «На Кооперативной не пропустили пешехода». Тамара Ивановна тогда не выдержала.
— Анатолий Степанович, на Кооперативной от школы до моста нет ни одного перехода. Я там каждый день хожу.
Грачёв помолчал свои пять секунд.
— Значит, пешеход шёл не по переходу. Пешеходу, который уже вышел на дорогу, вы обязаны дать закончить переход. Пункт четырнадцатый.
Возразить было нечего. Пункт она знала.
На фабрике про автошколу знали все. В посёлке Заречном вообще все знали всё, а на фабрике тем более. Женщины в бригаде сначала подшучивали, потом жалели, потом перестали спрашивать, и это было хуже всего.
— Тамар, а может, он к тебе неровно дышит? — предположила птичница Нина Гусева в бытовке, разливая чай. — Держит при себе подольше. Вдовец небось.
— Женатый, — ответила Тамара Ивановна. — У него в машине иконка висит и фотография внучки на козырьке.
— Ну, значит, вредный.
— Не вредный он, — сказала Тамара Ивановна и сама удивилась, что защищает. — Он просто так пишет.
Хуже всего было то, что она начала сомневаться в себе. Ночью она лежала рядом с храпящим Валерой и вспоминала Садовую. Вот аптека, вот школа с жёлтым забором, вот поворот направо, на Заводскую. Рука на рычаге. Включила? Не включила? Она уже и сама не могла сказать наверняка. Может, правда не включила, а ей только кажется. Пятьдесят два года, не девочка. Может, и голова уже не та. Сорок тысяч кур помнит, а свой поворотник нет.
Дома она стала проверять газ по два раза. Потом стала проверять, заперла ли дверь. Валера заметил и ничего не сказал, только однажды молча поставил ей на тумбочку стакан тёплого молока с мёдом.
Четвёртый раз пришёлся на конец августа. Пятый на семнадцатое сентября. Тот самый, у бордюра напротив автошколы, когда она услышала про поворотник и про Садовую в пятый раз и всё посчитала в автобусе.
Всего за лето она доплатила за дополнительные часы двадцать одну тысячу. Плиту уже было не видать до следующей весны. Дочь Ира по телефону говорила осторожно, как с больной:
— Мам, может, хватит? Ну не всем дано. Папа будет возить.
— Папа будет возить леща, — ответила Тамара Ивановна.
Решение пришло в том же автобусе, после пятого раза. Автобус трясло на Каменской развилке, в окне тянулись убранные поля, и Тамара Ивановна вдруг поняла, что больше не плачет и не сомневается, а злится. Хорошо злится, по-рабочему, как злилась на поставщика, когда тот привёз сырой корм.
«Сдам, — подумала она. — Назло сдам. Ему назло. Пусть потом сам себе в журнал запишет».
Утром она пришла на фабрику на полчаса раньше, открыла шкаф в бытовке и взяла из пачки новую тетрадь. Девяносто шесть листов, в клетку, в зелёной обложке, такие ей выдавали под учёт яйцесбора. Расписалась за неё в ведомости, как положено. На первой странице провела по линейке три графы: дата, маршрут, замечания.
С этого дня она записывала всё. Каждое занятие, сразу после, ещё на лавочке у автошколы, пока не забыла. Во сколько начали, во сколько закончили. По каким улицам. Где поворачивала и включала ли поворотник. Что сказал Грачёв, слово в слово. Какая была погода. Почерк был тот же, круглый, крупный, без помарок.
А за рулём она начала считать вслух. Так её когда-то учили на сортировке яиц: проговариваешь руками и ртом одновременно, и ничего не пропустишь.
— Поворотник, раз, — говорила она, подъезжая к повороту. — Зеркало, два. Плечо, три. Поворачиваю.
Грачёв в первый раз покосился на неё.
— Разговаривать за рулём не надо.
— Я не разговариваю, Анатолий Степанович. Я считаю.
— Что считаете?
— Действия. Чтоб вам потом было что записать.
Он помолчал свои пять секунд, но ничего не сказал. А на светофоре у рынка, когда она произнесла «жёлтый, стою», ей показалось, что усы у него дрогнули.
По воскресеньям она стала ездить на фабрике. Директор разрешил, только на внутренней дороге между корпусами и только с водителем Михалычем, на старом УАЗе-«буханке», который возил корма. Территория фабрики была закрытая, своя, и там можно было хоть до ночи трогаться в горку у склада и парковаться задом к рампе.
— Только мимо четвёртого корпуса не гони, — сказал директор. — Куры нервные, яйценоскость упадёт.
— Мимо четвёртого я сорок раз в день хожу, — ответила Тамара Ивановна. — Они меня знают.
Михалыч оказался учителем терпеливым и разговорчивым. За три воскресенья он рассказал ей про всех своих бывших жён, а она научилась трогаться на подъёме у склада, не откатываясь ни на сантиметр. Михалыч проверял по старинке: клал за задним колесом спичечный коробок. Если коробок хрустел, значит, откатилась. За третье воскресенье коробок не хрустнул ни разу.
Однажды в воскресенье на фабрику приехал Валера. Сказал, что за ней, хотя до конца смены было ещё два часа. Постоял у склада, посмотрел, как «буханка» поднимается в горку, встаёт, трогается, и пошёл к проходной. На обратном пути в «Ниве» он долго молчал, а потом спросил:
— Тома, а поворотник ты где включаешь? Перед самым поворотом?
— Метров за пятьдесят. Как по правилам.
— Ну вот, — сказал Валера. — А я за пять. Меня бы этот твой прапорщик вообще не допустил.
Это был первый раз за лето, когда она засмеялась.
Дополнительные три часа после пятого раза она откатала двадцать второго, двадцать четвёртого и двадцать девятого сентября. Все три записала в зелёную тетрадь. По Садовой они проезжали только двадцать девятого. Поворотник она включила у аптеки, за пятьдесят метров, и сказала вслух «раз». Грачёв ничего не сказал и что-то записал карандашом в блокнот.
Шестой внутренний экзамен назначили на первое октября, на четверг, на пять вечера.
Валера в тот день отпросился со смены пораньше и сам отвёз её в райцентр на «Ниве». У хозяйственного магазина он заглушил мотор и сказал, что подождёт.
— Езжай домой, — сказала Тамара Ивановна. — Я на автобусе.
— Подожду, — повторил Валера и опустил спинку кресла. — Мне торопиться некуда. Лещ сегодня всё равно не клюёт.
Зелёная тетрадь лежала у неё в сумке, между кошельком и пакетом с карамелью от кашля.
Грачёв, как всегда, вышел из автошколы ровно без двух минут пять. Клетчатая рубашка, застёгнутая на верхнюю пуговицу, под мышкой синяя коробка с мельницей. Он сел справа, положил на колени журнал.
— Кресло. Зеркала. Ремень. Доложите готовность.
— К движению готова, Анатолий Степанович.
— Начинайте движение.
Она проехала весь маршрут. Речная, мост, кольцо у рынка, подъём у элеватора, Заводская. И Садовая, мимо аптеки и школы с жёлтым забором. Считала вслух каждое действие. На подъёме у элеватора машина встала как вкопанная и тронулась, не дрогнув. Пешехода на Кооперативной не было, но она всё равно сбросила скорость у моста, где обычно перебегали дети из школы. У бордюра напротив автошколы она встала ровно и заглушила двигатель. Без команды.
Тамара Ивановна сняла руки с руля и положила их на колени. Руки не дрожали.
Грачёв открыл журнал на закладке и, как всегда, отодвинул его от себя на длину руки.
— Так, — сказал он. — Морозова. Двадцать третье сентября. Садовая, у школы. Поворотник…
Тамара Ивановна молча расстегнула сумку и достала зелёную тетрадь.
— Двадцать третьего сентября, Анатолий Степанович, — сказала она, — я с вами не ездила.
Грачёв поднял глаза от журнала. Впервые за всё лето он посмотрел на неё прямо, а не в зеркало.
— Как не ездили?
— Двадцать третьего была среда. По средам я с вами не езжу, я езжу по вторникам и четвергам после смены. В среду у нас на фабрике приёмка суточного молодняка, я с обеда до девяти вечера в цехе. Двадцать второго ездила. Речная, мост, элеватор, Заводская, обратно по Кооперативной. Двадцать четвёртого ездила, кольцо у рынка три раза и парковка. По Садовой мы двадцать второго и двадцать четвёртого не ехали. Ехали двадцать девятого, и поворотник я включила у аптеки. Вот, у меня записано.
Она протянула ему тетрадь, открытую на нужной странице. Грачёв взял, отодвинул на длину руки и долго смотрел на круглые крупные буквы.
Потом он молча вынул из нагрудного кармана блокнот на пружинке и стал листать назад. Листал медленно, шевеля губами. Остановился.
— Двадцать третье, — прочитал он. — Пятнадцать ноль-ноль. Мороз. Садовая, пов.
— В пятнадцать ноль-ноль я на работе, Анатолий Степанович, — сказала Тамара Ивановна. — Я в пятнадцать ноль-ноль цыплят считаю.
Грачёв помолчал. Не пять секунд, гораздо дольше. За окном прошла женщина с коляской, проехал рейсовый автобус на Каменку. Валера в «Ниве» у хозяйственного опустил стекло и высунул голову, пытаясь понять, почему они стоят.
Потом инструктор открыл синюю коробку с мельницей. Внутри, в два ряда, стояли карточки учёта вождения, жёлтые, на плотной бумаге. Он перебрал их тёмными пальцами и вынул две. Положил рядом, себе на колени, и протянул журнал Тамаре Ивановне.
— Прочитайте, — сказал он глухо. — Вот тут. Отчества. Лена мелко пишет.
Тамара Ивановна наклонилась. В журнале группы были две строчки подряд. На верхней значилось: «Морозова Т. И.». На нижней: «Морозова Т. А.». Отчества были выведены крошечными буквами, на самом краю клетки, аккуратным почерком администратора Лены. В верхней строке, напротив её инициалов, тянулись записи за всё лето: Садовая, поворотник, рынок, жёлтый, элеватор, откат, Кооперативная, пешеход. А в нижней почти по каждой дате стояло: «замечаний нет». И в самом конце нижней строки, синим штампом: «Допущена. 14.07».
— Т. И., это я, — сказала Тамара Ивановна. — Тамара Ивановна. А Т. А. это Таня, Татьяна Алексеевна. С ветеринарного. С розовыми волосами.
Грачёв взял обе карточки и, держа на вытянутых руках, сравнил. Всё было то же самое, что в журнале. Шёл октябрь, и только сейчас он понял, что с апреля переписывал по вечерам свой блокнот не в ту строку. «Мороз.» в блокноте было и про неё, и про Таню. Таню он начал возить на две недели раньше, вот и решил, что верхняя строка её. А Лена вписала первой Тамару Ивановну, потому что та первой заплатила за курс. А отчества при его глазах были просто две серые точки.
Получалось, что всё лето Тамара Ивановна получала Танины ошибки. А Таня получала её «замечаний нет». Таню допустили к экзамену в ГАИ ещё в июле, по чистой карточке. Таня в ГАИ дважды не сдала. Оба раза на Садовой. Оба раза за поворотник.
— А я думал, у девчонки нервы, — сказал Грачёв, глядя в лобовое стекло. — Карточка чистая, а режется на ровном месте. Думал, перед инспектором теряется.
Он закрыл журнал, положил сверху обе карточки и выпрямился на сиденье, как в строю.
— Виноват, Тамара Ивановна, — сказал он. — Моя ошибка. Пять раз.
— Шесть, — поправила она. — Сегодня шестой.
— Шестой не считается, — сказал Грачёв. — Сегодня я вас допускаю. По сегодняшней езде. Сегодня вы проехали чисто, я смотрел. А за дополнительные часы деньги вам вернут, я сейчас поднимусь и напишу заявление директору. На себя.
— Не надо на себя, — сказала Тамара Ивановна. — Деньги вернут, и хватит. А вы лучше Таню довезите. Ей, бедной, весь июль, наверное, казалось, что она тупая.
Грачёв впервые за всё лето улыбнулся. Усы у него поднялись щёточкой, и стало видно, что он гораздо моложе, чем казался.
— Довезу, — сказал он. — Завтра в пятнадцать ноль-ноль. Вы, говорите, вслух считаете? Поворотник, раз?
— Раз, зеркало два, плечо три.
— Научите её, — сказал он. — Меня она не слушает. Меня никто из них не слушает. Говорят, я как рация.
Через неделю в автошколе на Кооперативной Тамара Ивановна в коридоре полчаса учила Таню Морозову считать вслух. Таня сначала стеснялась, потом прыснула, потом начала считать. Сказала, что поворотник на Садовой забывала потому, что в этом месте у неё всегда приходило сообщение от парня, он заканчивал пары как раз в три. Тамара Ивановна посоветовала телефон в бардачок, а парня на потом.
Экзамен в ГАИ Тамара Ивановна сдала двадцатого октября, с первого раза. Площадка, город, всё чисто. Инспектор, молодой лейтенант, на прощание спросил, зачем ей права в пятьдесят два года. Она ответила, что внуков возить. Лейтенант кивнул так, будто это была самая понятная причина на свете.
Таня сдала через неделю. Третья попытка, Садовая, поворотник за пятьдесят метров. Она прислала Тамаре Ивановне сообщение из одного слова «РАЗ!!!» и десять сердечек.
В ноябре, в первую субботу, Тамара Ивановна выехала в Каменку на зелёной «Ниве». Одна. Валера провожал её у ворот и делал вид, что ему всё равно. В багажнике стоял лоток яиц с фабрики, двухжелтковых, Даша такие любила, и коробка пастилы для Мишки. Шестьдесят четыре километра она проехала за час десять. На Каменской развилке, где Валеру когда-то остановили, поворотник включила за пятьдесят метров и сказала вслух «раз».
Мишка встретил её у калитки, посмотрел на «Ниву», потом на бабушку за рулём и сказал первую в жизни фразу, которую сказал ей не в трубку, а в лицо:
— Баба Тома, это твоя?
— Наша, — ответила Тамара Ивановна. — Но рулю я.
Зелёная тетрадь так и лежит у неё в бардачке. Она до сих пор записывает каждую поездку: дата, маршрут, замечания. В графе «замечания» с ноября везде одно и то же: «нет». А в автошколе на Кооперативной Анатолий Степанович Грачёв теперь читает журнал в очках. Очки на шнурке, в коричневой оправе, плюс два с половиной. Лена говорит, что на прошлой неделе он сам подошёл к её стойке и попросил писать отчества покрупнее. И ещё попросил, чтобы двух учеников с одной фамилией к нему больше не записывали.
— Хотя бы на разные дни, — сказал он. — На разные дни ещё ладно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
