Дверца сарая у Студёновых выходила прямо на улицу. Зелёная, крашенная ещё при прежних хозяевах, с ржавой щеколдой и дыркой от сучка на уровне глаз. Тридцать лет на неё никто не смотрел. А в конце октября возле неё начали останавливаться люди.
Почтальонша останавливалась с сумкой, ветеринар с соседней улицы останавливался с велосипедом, школьники останавливались просто так. Стояли, шевелили губами, считали. Потом качали головой и шли дальше.
На дверце мелом были расчерчены две колонки. Над левой стояла буква «М», над правой «И». Под буквами столбиком шли числа. Под «М»: 5 212, 6 040, 5 870, 17 650. Под «И»: 31 406, 36 018, 38 900, 41 225.
Внизу, отдельно и крупно, был написан общий счёт по дням. Счёт был такой, что почтальонша, проходя, каждый раз вздыхала: «Ох, Меланья».
Началось всё с дочери.
Дочь у Студёновых жила в областном центре, работала в банке и приезжала раз в месяц на выходные. В тот раз она приехала с пакетом из магазина электроники, поставила его на стол между пирогом и вазочкой с вареньем и сказала:
— Это вам. Обоим. Одинаковые, чтоб не ругались.
В пакете оказались две коробочки, а в коробочках два чёрных браслета на силиконовых ремешках, с маленьким тёмным окошком вместо циферблата.
— Это что, часы? — спросил Игнатий Кондратьевич и посмотрел на браслет так, как смотрел на всякую новую технику: сначала с подозрением, потом с уважением.
— Это шагомеры, пап. Фитнес-браслеты. Считают шаги, пульс, сон. Вам двигаться надо, вы оба сидячие.
— Это я-то сидячая? — возмутилась Мелания. — Я двенадцать часов на ногах стою!
— Стоишь, мам, — согласилась дочь. — Стоишь. А надо ходить.
Мелании Студёновой было пятьдесят три года. Она работала оператором на птицефабрике, на линии сортировки яиц. Двенадцать часов смены она стояла у ленты, по которой ехали яйца, выхватывала треснутые, грязные, двухжелтковые и отправляла их кого куда. Работа требовала рук и глаз. Ноги в ней только держали остальное.
Игнатию Студёнову было пятьдесят шесть. Он был оператором зерносушилки в агрофирме, на току за селом. Осенью, пока шла кукуруза, сушилка работала круглые сутки, и он сидел в операторской, маленькой железной будке, прикрученной прямо к сушилке, смотрел на датчики, слушал гул и по звуку понимал, всё ли в порядке. Сидел он хорошо, основательно. За тридцать лет брака Мелания не видела, чтобы Игнатий куда-нибудь торопился, кроме как к телевизору на хоккей.
Дочь застегнула браслеты им на запястья, скачала на оба телефона приложение и долго что-то там нажимала.
— Всё, — сказала она. — Я вас добавила друг другу в друзья. Теперь каждый видит, сколько прошёл другой.
— Зачем? — насторожился Игнатий.
— Для мотивации, пап.
Слово «мотивация» в доме Студёновых до этого вечера не звучало ни разу. Позже Мелания думала, что зря дочь его привезла.
В воскресенье вечером дочь уехала, а в понедельник родители ушли на смены. Мелания на служебном автобусе, Игнатий на своём старом мотоцикле без коляски.
Вечером Мелания открыла приложение. У неё было 5 212 шагов. Она посмотрела на число с некоторым разочарованием, но, в общем, без удивления: от автобуса до цеха, от ленты до раздевалки, от раздевалки до столовой. Потом она нажала на значок с надписью «Друзья».
У Игнатия было 31 406.
Мелания перезагрузила телефон. Потом протёрла экран краем фартука. Число не изменилось.
— Игнат! — крикнула она в комнату, где бубнил телевизор. — Ты сегодня где был?
— На работе, — отозвался Игнатий. — Где ж ещё.
— А ходил куда?
— Никуда не ходил. На работе был.
Мелания пришла в комнату с телефоном и показала ему экран. Игнатий надел очки, долго смотрел, потом снял очки и посмотрел на свой браслет. На браслете светилось то же самое.
— Ну, — сказал он наконец, и в голосе его появилось что-то новое, какая-то незнакомая гордость. — Значит, ходил.
— Куда?
— По работе. Там, знаешь, сколько ходить надо? На норию лазаю, к бункерам спускаюсь. Лестница сорок ступенек. Туда-сюда за смену, вот и набегает.
Мелания знала, что на току есть лестница. Она даже видела её однажды, лет десять назад, когда возила Игнатию забытый обед. Лестница была железная, крутая, и она не могла себе представить, чтобы Игнатий бегал по ней туда-сюда с утра до вечера.
Но число было. Число светилось на браслете, и браслет купила дочь, и дочь работала в банке и в цифрах понимала.
Во вторник у Мелании было 6 040. У Игнатия 36 018.
В среду вечером Игнатий вышел к сараю с куском мела, который остался у них от внучатых племянников, приезжавших летом, и расчертил дверцу на две колонки.
— Чтоб всё по-честному, — сказал он. — Каждый вечер пишем, кто сколько. И счёт.
— Какой ещё счёт? — спросила Мелания.
— По дням. Кто больше прошёл, тому очко.
Он написал внизу: «И 3 : М 0». Потом отошёл, полюбовался, стряхнул мел с пальцев о штанину и пошёл ужинать, насвистывая.
Мелания осталась стоять у сарая. Она смотрела на этот ноль долго, так же, как смотрела на треснутое яйцо, прежде чем снять его с ленты.
В среду у неё вышло 5 870. Это была смена, в которой она даже в столовую не ходила: подруга по линии принесла ей пирожок прямо к ленте. Игнатий в тот день сделал 38 900 и вечером дописал на дверце «И 4 : М 0».
Тогда Мелания сказала себе: всё.
В четверг она встала не в половине шестого, как всегда, а в половине пятого. Надела старые резиновые сапоги, тёплую куртку, повязала платок и пошла на птицефабрику пешком. Служебный автобус догнал её на половине дороги, водитель притормозил и открыл дверь.
— Студёнова, ты чего? Сломалось что?
— Иду, — ответила Мелания, не останавливаясь. — Ногами.
— Так садись, довезу!
— Не надо мне, — сказала она. — Мне шаги нужны.
Водитель посмотрел на неё, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на иностранном языке, закрыл дверь и уехал. В окне автобуса Мелания видела лица своих сменщиц. Все до единого были повёрнуты к ней.
До птицефабрики от их дома было четыре с половиной километра по старой дороге через поле. Туда и обратно выходило около двенадцати тысяч шагов. В четверг вечером она записала на дверце: 17 650.
Игнатий в тот день сделал 41 225.
К пятнице про соревнование знала вся линия сортировки. Утром, когда Мелания вошла в раздевалку, раскрасневшаяся с мороза, к ней повернулись сразу пять голов.
— Ну? Сколько твой вчера?
— Сорок одну, — сказала Мелания мрачно и повесила куртку.
— Сорок одну тысячу?! Он у тебя что, на работу бегом бегает?
— Он на работе сидит, — сказала Мелания. — В будке.
— Тогда как?
— Говорит, по лестнице лазает.
Бригадир линии, крупная женщина с громким голосом, хлопнула её по плечу так, что Мелания качнулась.
— Мелаша, не сдавайся. Мы за тебя.
Ставок на линии никто не записывал, но спорили всерьёз. Сортировщица со второй ленты, у которой муж возил зерно на ток на грузовике, поставила банку своего мёда на Игнатия.
— Мой говорит, он там вообще из будки не выходит, — сказала она. — Сидит как приклеенный. Только откуда тогда сорок тысяч, никто не знает. Значит, ходит, когда никто не видит.
— Когда это? Ночью, что ли? — хмыкнула бригадир.
— А может, и ночью.
Другие поставили на Меланию коробку конфет. Мелания и сама не знала, на кого бы поставила.
В субботу у неё был выходной. Игнатий тоже отдыхал. Утром он лежал на диване с журналом про рыбалку и поглядывал в окно, как жена ходит кругами по двору. Двор у Студёновых был небольшой, от крыльца до сарая шестнадцать шагов, от сарая до бани двадцать два. Мелания ходила по периметру, заложив руки за спину, как заключённый на прогулке. Куры смотрели на неё с насеста с явным беспокойством.
К обеду она нашла способ получше.
Через два дома от Студёновых жила учительница на пенсии с лайкой по кличке Пурга. Лайка была старая, толстая и ленивая, и хозяйка с больными коленями гуляла с ней только до калитки и обратно. Мелания постучала к ней и предложила выгуливать Пургу. Учительница так обрадовалась, что напоила её чаем с вареньем и дала с собой поводок, пакет сухого корма и брошюру о породе.
Пурга идти не хотела. Через полкилометра она легла посреди дороги и посмотрела на Меланию с упрёком. Пришлось нести её до ближайшей лавочки на руках. Обратно Пурга шла сама, с достоинством, и всю дорогу оглядывалась.
Тогда Мелания договорилась с соседом-агрономом, у которого был молодой русский спаниель по кличке Шустрик. Агроном с утра до вечера пропадал в полях, и Шустрик от безделья грыз крыльцо. Шустрик оказался полной противоположностью Пурги. Он тащил Меланию так, что за час она проходила столько, сколько раньше за смену. Вечером она возвращала его хозяину вымотанного, счастливого, с репьями в ушах. Агроном предлагал ей деньги. Она отказывалась.
— Мне шаги нужны, — объясняла она.
Агроном кивал с таким видом, будто давно подозревал, что у Студёновых что-то не так, а теперь убедился.
К воскресенью она дошла до двадцати трёх тысяч. Но и этого было мало: по будням у Игнатия выходило под сорок.
Тогда начались ночные круги.
В одиннадцатом часу, когда Игнатий уже храпел перед выключенным телевизором, Мелания надевала куртку, брала фонарик и выходила на улицу. Она ходила вокруг дома. Дом вместе с огородом обходился за четыреста с чем-то шагов. За час выходило восемь-девять тысяч.
В первую же ночь у соседей через дорогу залаяла собака, потом вторая, потом вся улица. Ветеринар, тот самый, что останавливался у сарая с велосипедом, вышел на крыльцо в тулупе поверх майки и с вилами.
— Кто там бродит?! — крикнул он в темноту.
— Это я, — ответила Мелания из-за угла бани. — Студёнова.
Ветеринар долго молчал. Потом спросил:
— Меланья, у тебя всё хорошо?
— Всё хорошо, — сказала она. — Шаги делаю.
— А, — сказал ветеринар. — Ну делай.
И ушёл в дом, но вилы, она слышала, поставил у двери, а не убрал в сарай.
В понедельник об этом знало полсела. Почтальонша, принося газеты, спрашивала у Игнатия: «Ну что, твоя опять ночью круги мотала?» Игнатий отвечал с достоинством: «Мотала». И добавлял: «Пусть мотает. Всё равно не догонит».
Это «всё равно не догонит» Мелания слышала через открытую форточку.
Соседка-продавщица из киоска у остановки, женщина практичная, однажды отозвала её в сторону и шёпотом дала совет.
— Ты браслет-то на стиральную машину примотай, — сказала она. — На отжиме. Мне племянница говорила, он трясётся и думает, что ты ходишь. Тысяч десять за стирку накрутит.
— Это как же? — не поняла Мелания.
— Так. Браслет-то тупой. Ему что трясётся, то и шаги.
— Нет, — сказала Мелания твёрдо. — Это нечестно.
— Да кто узнает-то?
— Я узнаю, — сказала Мелания.
Продавщица пожала плечами. А Мелания, возвращаясь домой с полной сумкой хлеба, вдруг остановилась посреди дороги. Что-то в этом разговоре зацепило её, как цепляет ноготь о заусенец. Она постояла, подумала и пошла дальше, так ничего и не поняв.
Понимание пришло через неделю, и не от продавщицы, а от самого Игнатия.
У него выпало два выходных подряд. В первый он с утра чинил в сарае мотоцикл, потом ходил к соседу за ключом на семнадцать, потом лежал на диване. Вечером Мелания открыла приложение и долго смотрела в экран.
У Игнатия было 2 940 шагов.
Во второй выходной он съездил в райцентр за запчастью, пообедал и уснул. 3 115.
А в понедельник, на смене, 39 870.
Мелания взяла с подоконника мел, пошла к сараю и выписала его колонку отдельно на газетном листе, с днями недели. Получалось странно. В будни, на работе, у Игнатия было от тридцати одной до сорока одной тысячи. Дома, где у него были двор, сарай, огород и сосед с ключом на семнадцать, не набиралось и трёх с половиной.
— Игнат, — сказала она за ужином. — А почему ты дома совсем не ходишь?
— Так я ж на работе выхаживаюсь, — ответил Игнатий, накладывая себе картошки. — Дома отдыхаю. Организм тоже не железный.
— А на работе ты сколько раз за смену по лестнице лазаешь?
— Ну… раз пять. Может, шесть.
— И выходит сорок тысяч?
Игнатий жевал и смотрел на неё. Потом сказал:
— Мелань, ты к чему клонишь?
— Ни к чему, — сказала Мелания. — Ешь.
Он поел, но как-то задумчиво. А она в ту ночь не пошла на круги. Лежала в темноте и считала: пять раз по лестнице в сорок ступенек вверх и вниз. Четыреста ступенек. Пусть восемьсот шагов. Пусть даже тысяча вместе с беготнёй к бункерам. Откуда остальные тридцать девять?
Она не думала, что он её обманывает. Тридцать лет она знала этого человека, и врать он не умел совсем: когда пытался, у него краснели уши и он начинал громко рассказывать про хоккей. Тут уши не краснели. Он и сам, кажется, гордился своими тысячами вполне искренне, по-детски, как гордятся грамотой.
Значит, было что-то, чего не понимал ни он, ни она.
В ночь на среду выпал первый снег.
Мелания вышла из дома в половине пятого и остановилась на крыльце. Двор был белый и тихий, под фонарём у сарая поблёскивали снежинки, и на зелёной дверце мелом белели колонки, теперь почти сливавшиеся со снегом. Она надела зимние ботинки на шнурках, старые, ещё с той зимы, когда дочь заканчивала школу, и пошла по дороге через поле.
Снег поскрипывал. Небо над полем было тёмно-синим, потом стало синим, потом голубым, и, пока она дошла до лесополосы, всё вокруг стало светлым и прозрачным, как вода в колодце. За ней по белой тропинке тянулась цепочка следов, единственная на всей дороге. Мелания оглянулась на неё и подумала, что Игнатий за тридцать лет ни разу не ходил с ней этой дорогой. Ни разу. Он вообще не ходил пешком, если можно было доехать.
А браслет говорил, что ходит больше всех в селе.
В тот день на птицефабрике она взяла отгул на среду следующей недели. Бригадир спросила, зачем.
— По делу, — сказала Мелания.
— По какому?
— Посмотреть хочу, как мой ходит, — сказала она.
Бригадир посмотрела на неё внимательно и отгул подписала молча.
Игнатию она ничего не сказала.
В следующую среду он, как обычно, уехал на мотоцикле в половине седьмого. Мелания подождала, пока стихнет за поворотом треск мотора, оделась, взяла у агронома Шустрика и пошла на ток. Шустрик очень обрадовался: дорога была новая, полная незнакомых запахов.
Ток был с другой стороны села, километрах в четырёх, за старыми совхозными мастерскими. Сушилку было видно издалека: высокая серая башня в клубах пара, рядом бункеры, нория, грузовики с кукурузой. Чем ближе Мелания подходила, тем громче становился гул. Гул был такой, что его чувствовали подошвы, и Шустрик прижал уши и пошёл тише.
Операторская была прикручена к боку сушилки на высоте человеческого роста: железная будка с окном во всю стену и с железной лестницей в четыре ступеньки. Мелания обошла её сбоку, чтобы её не было видно из окна, привязала Шустрика к столбу, нашла пустой деревянный ящик из-под чего-то, подставила его к стене будки и осторожно поднялась.
Игнатий сидел.
Он сидел на стуле перед пультом, в своей старой ватной куртке, в шапке, сдвинутой на затылок. Левую руку он положил на край пульта, правой держал стакан с чаем. Смотрел он в окно на другой стороне будки, на струю кукурузы, сыпавшуюся из бункера в кузов грузовика. Лицо у него было спокойное и довольное, как у человека, который сидит на своём месте.
Мелания простояла на ящике двадцать минут. Игнатий за это время поставил стакан, пощёлкал каким-то тумблером, снова взял стакан. Вставать он не собирался.
Она простояла ещё двадцать. Он один раз потянулся, один раз почесал затылок под шапкой, один раз, кажется, задремал секунд на тридцать.
За сорок минут он не встал ни разу.
Мелания слезла с ящика, отошла за угол и достала телефон. Открыла приложение. Нажала «Друзья».
С тех пор как она пришла на ток, у Игнатия прибавилось две тысячи шестьсот шагов.
И тут телефон у неё в руке зажужжал. На экране всплыло уведомление: «Игнатий опережает вас на 19 412 шагов. Не сдавайтесь!»
Мелания поднялась по четырём железным ступенькам и открыла дверь будки.
Игнатий подпрыгнул на стуле так, что расплескал чай.
— Мелань! Ты чего тут? Случилось что?
— Ничего не случилось, — сказала Мелания и закрыла за собой дверь. Внутри было тепло, пахло сухой кукурузой, машинным маслом и чаем. Гул здесь был другой, глухой, он шёл не по воздуху, а снизу, из пола, из стен. — Пришла посмотреть, как ты ходишь.
Уши у Игнатия покраснели. Но не так, как от вранья, а по-другому.
— Я сейчас… — начал он. — Я как раз собирался на норию…
— Сиди, — сказала Мелания. — Сиди и не шевелись.
Она сняла со своей руки браслет, посмотрела на число в окошке, 8 106, и положила браслет на край пульта, туда, где только что лежала рука мужа. Игнатий смотрел на неё, ничего не понимая.
Пульт мелко дрожал. Мелания только сейчас это заметила: дрожал весь, ровно и непрерывно, как дрожит бок у большого животного. Чай в стакане шёл мелкой рябью. Ложечка позвякивала о стекло.
Они просидели молча пять минут. Потом Мелания взяла браслет.
В окошке светилось 8 531.
— Четыреста двадцать пять шагов, — сказала она. — Я сидела. Ты сидел. А он ходил.
Игнатий взял у неё браслет, посмотрел на число. Потом посмотрел на свой. Потом на пульт. Потом медленно, как будто боялся обжечься, положил ладонь на край пульта и подержал. Ладонь чуть заметно подрагивала.
— Это что ж, — сказал он наконец. — Это сушилка, выходит, ходит?
— Выходит, сушилка, — сказала Мелания.
В этот момент дверь распахнулась и в будку заглянул напарник Игнатия, парень лет двадцати пяти, в оранжевой жилетке поверх куртки. Он увидел Меланию, увидел два браслета на пульте и лица Студёновых и сразу всё понял, потому что был молодой и в браслетах разбирался.
— Кондратьич! — сказал он с восторгом. — Так это она у тебя марафоны бегает? Сушилка? Я ж говорил, что ты сорок тысяч ногами не сделаешь!
— Иди работай, — сказал Игнатий, не поворачиваясь.
Напарник ушёл, но через приоткрытую дверь Мелания слышала, как он кричит водителю грузовика: «Слышь, у Кондратьича сушилка шаги считает! Сорок тысяч в день!» И водитель отвечает: «Да ну!» И оба хохочут так, что перекрывают гул.
Игнатий сидел и смотрел на свой браслет.
Мелания ждала, что он будет спорить. Скажет, что браслет бракованный. Что это она подстроила. Что лестница всё равно считается. Но он молчал, и лицо у него было такое, что ей вдруг стало его жалко. Не так, как жалеют проигравшего, а так, как жалеют ребёнка, у которого лопнул шарик.
— Я ж правда думал, что хожу, — сказал он тихо. — Мужикам рассказывал. Водителям. Почтальонше. Что я, значит, в форме.
— Я знаю, — сказала Мелания.
— Ты не смейся только.
— Я не смеюсь.
Она и правда не смеялась. Она смотрела на мужа в шапке на затылке, с чайным пятном на ватнике, и думала, что за тридцать лет ни разу не видела, где он работает. Видела лестницу десять лет назад. А будку эту, этот стакан, этот пульт, вид из окна на струю кукурузы не видела никогда.
— Тепло у тебя тут, — сказала она.
— Тепло, — согласился Игнатий. — Зимой хорошо. Чаю хочешь?
Она выпила с ним чаю, сидя на перевёрнутом ведре, и пошла домой. Шустрик всю обратную дорогу оглядывался на сушилку и ворчал.
Вечером она ждала, что Игнатий сотрёт дверцу сарая. Он пришёл со смены позже обычного, поставил мотоцикл, долго возился у сарая. Мелания выглянула в окно.
Игнатий стоял перед дверцей с мелом. Колонок на ней теперь было три. Над третьей, справа, было крупно написано: «СУШИЛКА». Под ней он аккуратно переписал все свои числа: 31 406, 36 018, 38 900, 41 225 и дальше по списку. А в его собственной колонке, под буквой «И», числа были стёрты, и вместо них стояли знаки вопроса. Внизу, где раньше было «И 13 : М 4», он написал: «М 17 : И 0». И чуть ниже, мелко: «Сушилка вне зачёта».
Утром Мелания проснулась в половине пятого от того, что Игнатий стоит у кровати уже одетый.
— Ты чего? — спросила она.
— С тобой пойду, — сказал Игнатий. — До твоей фабрики. А оттуда на ток.
— Это ж девять километров получится!
— Ну, — сказал Игнатий. — Мне догонять надо.
Так они и пошли. Темно, снег, впереди фонарик Мелании, сзади сопение Игнатия. Первые два километра он молчал и дышал так, что Мелания дважды останавливалась и спрашивала, не повернуть ли. Он мотал головой. На третьем километре задышал ровнее. На четвёртом вдруг сказал:
— А я эту дорогу и не помню. Последний раз, наверно, в восемьдесят девятом тут ходил. На танцы в клуб.
— В девяносто третьем, — поправила Мелания. — Ты меня с танцев провожал. Вот по этой самой дороге.
Игнатий остановился.
— По этой?
— По этой. Ты ещё в канаву упал, вон там, у столба.
Игнатий долго смотрел на столб. Столб был тот же самый, только покосился.
— Не помню, — признался он.
— А я помню, — сказала Мелания.
У ворот птицефабрики он сказал ей «ну, давай» и пошёл дальше, через всё село, на ток. Мелания смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и только потом заметила, что сменщицы смотрят на неё из окна раздевалки, все пять, и улыбаются.
С браслетом на работе Игнатий теперь поступал так: приходил в будку, снимал его, клал в карман куртки, а куртку вешал на гвоздь у двери, подальше от пульта. Вечером надевал обратно. Без сушилки у него выходило тринадцать-пятнадцать тысяч в день, почти все на дороге с женой.
Дверца сарая заполнялась быстро. Через неделю в колонке «И» стояли настоящие числа, и Игнатий записывал их сам, медленно, с удовольствием, выводя каждую цифру. Мелания всё равно была впереди. Но разрыв сокращался.
Ветеринар, проезжая мимо на велосипеде в половине пятого утра, теперь кричал: «Студёновы, патруль!» Почтальонша перестала вздыхать. Сортировщица со второй ленты отдала коробке конфет свою банку мёда, и всю смену линия пила чай с мёдом и конфетами вместе, потому что, как сказала бригадир, «выиграли-то, по сути, все, кроме сушилки».
В конце ноября кукуруза кончилась. Сушилку остановили до следующей осени, и в будке стало тихо. Последнее число в колонке «СУШИЛКА» Игнатий дописал сам, а внизу подвёл черту и посчитал итог: миллион двести шесть тысяч триста восемьдесят шагов. Цифру эту он потом называл с уважением, как называют рекорд соперника.
В декабре, под самый снег, приехала дочь. Она вышла из машины, увидела дверцу сарая и долго стояла перед ней, держа сумку в руке. Колонок теперь было четыре. Последнюю, новую, Игнатий расчертил на прошлой неделе. Над ней было написано: «СТУДЁНОВЫ». Туда они писали шаги, сложенные вместе.
— Пап, — сказала дочь, когда Игнатий вышел встречать. — Это что?
— Это счёт, — объяснил Игнатий. — Мать, я, сушилка и мы вдвоём.
— А кто выигрывает?
Игнатий посмотрел на дверцу. Потом на Меланию, которая стояла на крыльце в платке и улыбалась. Потом снова на дочь. Ремень на брюках у него с прошлой недели застёгивался на новую дырку, проколотую шилом.
— Сушилка, — сказал он честно. — Но она до осени стоит. Догоним.
Утром они вышли из дома втроём, но дочь отстала уже на втором километре и повернула назад. А дальше, за вторым километром, через поле к лесополосе и до самой фабрики, по свежему снегу шли только две цепочки следов, рядом, одна побольше, другая поменьше.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
