Вальс они репетировали два месяца, по вторникам и четвергам, в малом зале Дома культуры, где пахло мастикой для паркета и старыми бархатными шторами.
Кристина хотела именно вальс Доги, из «Моего ласкового и нежного зверя». Рома сначала упирался. Он электрик на подстанции, двадцать восемь лет, руки как лопаты, и танцевал до этого один раз в жизни, на выпускном, и то медляк. Хореограф Ирина Львовна посмотрела на него в первый вечер, вздохнула и сказала:
— Ничего, Роман. Медведей тоже учат.
Через восемь недель медведь крутил Кристину по всему залу, а на второй минуте сорок секунд поднимал её на руки и делал с ней полный оборот. Ирина Львовна брала по семьсот рублей за занятие. Шестнадцать занятий, одиннадцать тысяч двести. Кристина записывала все расходы на свадьбу в тетрадку в клетку, и эта строчка была подчёркнута двумя линиями. Самая дорогая её мечта.
Кристине было двадцать шесть. Она делала маникюр в салоне на Первомайской, арендовала там кресло у окна. За год через её стол проходило десятка три невест. Невесты сушили лак под лампой и от нечего делать показывали ей на телефоне свадебные фильмы. Так Кристина и запомнила фамилию Ершов.
Фильмы Ершова невесты показывали иначе, чем остальные. Не листали, а держали телефон двумя руками и смотрели на Кристину, ждали, когда она заплачет. Она и правда пару раз чуть не испортила чужой френч.
Антону Ершову было тридцать семь. Одиннадцать лет он работал оператором на районном телевидении, снимал посевную, открытие катков, юбилеи ветеранов труда и аварии на теплотрассе. Когда канал закрыли, купил на выходное пособие подержанную камеру и стал снимать свадьбы. Высокий, сутулый, в сером худи, с бородой, которую он, кажется, подстригал сам перед зеркалом в прихожей. В городе его звали «Ершов с телевидения», хотя телевидения не было уже шестой год.
Встретились они в кафе у рынка в мае. Ершов пришёл с папкой и положил на стол договор.
— Без договора не снимаю, — сказал он вместо «здравствуйте».
— А у других без договора, — удивилась Лера, подруга Кристины, которую та взяла с собой для храбрости.
— Вот у других и снимайте, — спокойно ответил Ершов.
Лера закатила глаза. Кристина подписала.
Полный день, от сборов невесты до одиннадцати вечера, стоил двадцать пять тысяч. Ещё три Кристина доплатила за вторую камеру на первый танец: одна у Ершова в руках, вторая на штативе, общим планом, чтобы потом можно было монтировать с двух сторон. Предоплата десять тысяч, остаток восемнадцать в конце вечера. Кристина вписала в тетрадку и это.
Свадьбу играли в середине сентября, в субботу, в банкетном зале «Сирень» на берегу реки. Пятьдесят два гостя. Зал на втором этаже, с балконом и с колоннами, которые хозяйка, Жанна Викторовна, перед каждым сезоном лично перекрашивала под мрамор. Жанна Викторовна была женщина крупная, громкая и строгая. Договор с ней Кристина тоже подписала, в двух экземплярах, плюс залог десять тысяч «за посуду и зал», вернут после проверки.
На дегустации меню Кристину с Ромой кормила повар, Галина Петровна, полная, в белой косынке, с румяными от плиты щеками. Она принесла им пирожки с капустой, которых в меню не было, и сказала:
— Это вам так. Чтобы свадьба была сытая.
Весь день Ершов был везде. На сборах он снимал, как Кристина застёгивает серёжки, и как у неё дрожат пальцы. В ЗАГСе встал так, что потом на кадрах было видно и кольца, и Ромины уши, которые покраснели насквозь. На набережной полчаса гонял их вокруг старой водонапорной башни, пока солнце не легло как надо. В кафе за весь вечер не присел ни разу. Лера шепнула Кристине за столом:
— Слушай, он хоть ел что-нибудь? Двенадцать часов на ногах.
— Он работает, — гордо сказала Кристина.
В восемь сорок ведущий объявил первый танец.
Диджей Стас пустил по полу тяжёлый дым, белый, густой, как молоко. Свет погасили, оставили только гирлянды над танцполом. Гости встали полукругом. Галина Петровна выглянула из служебной двери в конце зала, вытирая руки о фартук. Официантки поманили её: иди посмотри, какой вальс. Она постояла в дверях минуты две, прижав ладонь к груди, и ушла обратно.
Ершов стоял рядом с этой дверью. Оттуда был лучший ракурс: пары в дыму, а за ними окна и река. Штатив со второй камерой он поставил в противоположном углу, за колонной.
Вальс начинается тихо. Рояль, потом струнные. Кристина положила руку Роме на плечо и почувствовала, как у него под пиджаком колотится сердце.
На сороковой секунде Ершов опустил камеру.
Кристина видела это краем глаза, через Ромино плечо. Оператор вдруг резко повернул голову к служебной двери, постоял секунду, а потом рванул её на себя и исчез. Камера болталась у него на ремне.
Кристина сбилась с шага. Рома шепнул «раз-два-три» и повёл её дальше. На второй минуте сорок он поднял её на руки, сделал оборот, и гости захлопали так, что задрожали люстры. Кристина улыбалась и смотрела на служебную дверь.
Дверь была закрыта.
Ершов вернулся через сорок минут.
К тому времени отыграли и вальс, и холодные фонтаны, и бросание букета, который поймала Лера. Ведущий уже объявил конкурс с воздушными шарами. Кристина стояла у стола с подарками, когда из служебной двери вышел оператор.
Левую руку он держал на весу, обмотанную мокрым кухонным полотенцем. Рукав худи от локтя был тёмный, будто подпаленный. На джинсах белые разводы, словно он обтёрся о мешок с мукой. И пахло от него так, что две гостьи у стола одновременно сморщились.
— Ого, — громко сказала Лера. — Это он полчаса курил, что ли? Несёт, как от костра.
Кристина подошла к нему. Она потом сама не могла вспомнить, в какой момент начала кричать.
— Вы где были? — сказала она. — Вы где были, я вас спрашиваю?
— Простите, — тихо сказал Ершов. — Так вышло.
— Так вышло?! — Голос у Кристины сорвался. — Я два месяца этот вальс учила! Я вам три тысячи за вторую камеру доплатила! А вы курить пошли на моём первом танце!
— Я не курю, — ответил Ершов.
— А пахнет от вас чем? Духами? — крикнула Кристина.
Кто-то из гостей засмеялся. За ним ещё несколько человек. Конкурс с шарами остановился, ведущий так и замер с микрофоном. Рома подошёл сзади и взял Кристину за локоть.
— Кристь, — сказал Рома. — Может, человек правда…
— Не надо мне «правда», — отрезала Кристина и выдернула локоть. Потом повернулась к оператору. — Остаток вы не получите. Ни рубля. Собирайтесь и уходите.
Ершов посмотрел на неё долго, как будто хотел что-то сказать и прикидывал, стоит ли. Потом сказал другое:
— Я ещё два часа должен снимать. По договору.
— Засуньте себе ваш договор, — сказала Кристина.
Свидетель, Ромин друг Вовчик, вежливо подхватил оператора под локоть и проводил к лестнице. Ершов собрал штатив одной рукой. Вторую так и держал в полотенце. На выходе он обернулся, кивнул Кристине и ушёл.
Остаток вечера снимали на телефоны. Вовчик забрался на стул и снял торт сверху, вертикально, с пальцем в углу кадра.
Ночью Кристина лежала и не могла уснуть. Рома сопел рядом. Она открыла на телефоне городскую группу, ту, где продают коляски, ищут пропавших котов и ругают управляющую компанию, и написала пост. Писала минут двадцать. Стёрла два раза.
«Видеооператор Антон Ершов. Посреди нашего первого танца ушёл курить. Вернулся через сорок минут, весь пропахший дымом, ещё и врал в глаза. Танец, который мы готовили два месяца, не снят. Остаток мы ему не заплатили и не заплатим. Не повторяйте нашу ошибку».
К обеду под постом было двести четырнадцать комментариев. Кто-то выложил фотографию Ершова со старого телевизионного сюжета. Кто-то написал, что знает его десять лет и он нормальный мужик. Ему ответили, что нормальные мужики со свадеб курить не убегают. Одна женщина написала, что Ершов снимал свадьбу её дочери и тоже пропал на полчаса. Потом уточнила, что не пропадал, а ходил за запасным аккумулятором в машину, но это уже никто не читал.
Сам Ершов ответил один раз, к вечеру воскресенья.
«Фильм будет готов в срок, как в договоре. Остаток не нужен. Ершов».
Под этим ответом написали ещё сто комментариев. В основном, что раз денег не берёт, значит, совесть нечиста.
Через неделю Кристине в салон пришла клиентка, невеста на октябрь. Сушила лак и рассказала, что отказалась от Ершова. Почитала группу и отказалась, лучше уж переплатить. Ещё одна пара, сказала она, тоже отменила, на ноябрь. Кристина кивнула и почему-то не обрадовалась.
Фильм пришёл через две недели. На почту, ссылкой, вместе с папкой «Исходники, две камеры». В письме было одно предложение: «Фильм и исходники, как в договоре». Ни подписи, ни «с уважением».
Кристина смотрела его ночью, в наушниках, чтобы не разбудить Рому. Сорок две минуты. Серёжки и дрожащие пальцы. Ромины красные уши в ЗАГСе. Водонапорная башня в вечернем свете, и как они вдвоём смеются, когда у неё ветром задирает фату. Галина Петровна в дверях кухни, с ладонью на груди. Всё было именно так, как у тех невест в салоне, которые ждали, когда она заплачет. Она и заплакала.
А потом начался вальс.
Его было видно только со штатива. Издалека, из угла, наполовину за колонной. Тяжёлый дым стоял на танцполе молочной стеной, и в нём двигались два размытых пятна, белое и тёмное. На второй минуте сорок тёмное пятно подняло белое и повернулось с ним. Лиц было не разобрать. Ершов наложил поверх музыку Доги, чистую, без шума зала, и от этого становилось только обиднее. Самая дорогая строчка из тетрадки в клетку выглядела как запись с камеры наблюдения на парковке.
Кристина закрыла ноутбук. Папку с исходниками она открывать не стала. Пост в группе так и остался висеть.
Жанна Викторовна позвонила через три недели после свадьбы, в среду, в половине девятого утра.
— Кристина, — сказала она без предисловий. — Подъезжайте в субботу к одиннадцати. С мужем. Есть разговор по ущербу.
— По какому ущербу? — не поняла Кристина.
— Приедете, покажу, — ответила Жанна Викторовна и отключилась.
В субботу Жанна Викторовна встретила их внизу и молча повела на кухню. Кристина ни разу там не была. Длинная комната с кафелем, три плиты, стальные столы, над средней плитой большой зонт вытяжки. Зонт был закопчён изнутри чёрным, и на решётке фильтра висели оплавленные лохмотья.
— Мастер по вентиляции приходил в понедельник после вашей свадьбы, — сказала Жанна Викторовна. — Вытяжка гудела, девочки жаловались, что воняет гарью. Он вскрыл, а там вот. Мотор под замену, фильтры, чистка короба. И огнетушитель. — Она постучала ногтем по красному баллону на стене. Стрелка на манометре лежала на нуле. — Пустой. А я его в августе перезаряжала. Значит, был пожар. Мотор две недели везли из области, на днях мастер наконец всё посчитал.
— А при чём тут мы? — спросил Рома.
Жанна Викторовна поднялась в свой кабинет на втором этаже, они за ней. На столе уже лежали распечатки. Счёт мастера: мотор четырнадцать тысяч девятьсот, фильтры и чистка короба восемь тысяч, перезарядка огнетушителя тысяча триста, уборка кухни две с половиной. Итого двадцать шесть тысяч семьсот. Рядом лежал их договор, раскрытый на пятой странице. Пункт пять-три был обведён жёлтым маркером.
— «Ущерб, причинённый имуществу исполнителя в период проведения мероприятия, возмещает заказчик», — прочитала Жанна Викторовна вслух. — Ваше мероприятие. Других в ту субботу не было. Залог ваш, десять тысяч, я оставляю у себя. И ещё шестнадцать семьсот с вас.
— Мы на кухню не заходили! — сказала Кристина. — Никто не заходил!
— Ваши гости весь вечер курили у чёрного хода, — сказала Жанна Викторовна. — Дверь чёрного хода прямо в кухню. Ваши фонтаны дымили. Я не знаю, кто из ваших, мне это неважно. Пункт пять-три.
— А повар? — спросил Рома. — Повар же там была. Спросите у неё.
— Галина Петровна четырнадцать лет у меня работает, — отрезала хозяйка. — Ни одной сковородки не спалила. Она с понедельника после вашей свадьбы в отпуске, на месяц, у сестры в деревне, картошку копает. Связи там нет, только на бугре у колонки. И я её из-за ваших гостей с бугра дёргать не буду.
Кристина почувствовала, что сейчас расплачется прямо в этом кабинете, между календарём с котятами и сейфом. Шестнадцать тысяч семьсот. Деньги из конвертов ушли до копейки в залог за съёмную однушку на Заречной, первый месяц, последний и комиссия риелтору. Шестнадцать семьсот в тетрадке в клетку взять было неоткуда.
— Я напишу в группу, — сказала она тихо. — Про ваш пункт пять-три.
— Пишите, — пожала плечами Жанна Викторовна. — Договор подписан. Вы, я смотрю, мастер писать.
Кристина и правда написала. Ещё во вторник, после звонка, коротко: «Кафе „Сирень“ требует с нас 26 700 за какой-то пожар на кухне на нашей свадьбе. Никакого пожара не было, никто ничего не видел. Кто-нибудь сталкивался?» Под этим постом комментариев было мало. Люди, видимо, устали от её свадьбы.
Внизу хлопнула входная дверь. По лестнице кто-то поднимался, тяжело, через ступеньку. В дверь кабинета постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Ершов.
Он был в той же серой толстовке, только чистой. Посмотрел на Кристину, кивнул ей, как тогда, на выходе. Потом повернулся к хозяйке.
— Жанна Викторовна, — сказал Ершов. — Этот счёт мой.
В кабинете стало тихо. Слышно было, как внизу официантки двигают стулья.
— В каком смысле твой, Антон? — медленно спросила Жанна Викторовна.
— В прямом, — сказал Ершов. — Я на кухню во время танца зашёл. Двенадцать часов на ногах, пить хотел. Стал наливать воды у плиты, задел рукавом ручку сковородки. Масло плеснуло на конфорку, вспыхнуло. Потом вытяжка занялась. Я и тушил. Огнетушителем. Гости тут ни при чём, на кухню никто из них не заходил.
Он полез во внутренний карман и выложил на стол конверт. Толстый, мятый, с надписью карандашом «объектив». Отсчитал двадцать шесть тысяч семьсот. В конверте после этого осталось совсем немного.
— Залог им верните, — сказал Ершов. — Всё моё.
Жанна Викторовна смотрела на деньги. Потом на Ершова. Лицо у неё покраснело пятнами, от шеи вверх.
— Три недели, — сказала она наконец. — Три недели ты молчал, Антон. Я на людей счёт выставляю, а ты молчишь. Я тебе пар сколько отправила? Половину твоих свадеб.
— Больше половины, — согласился Ершов.
— Больше не отправлю, — сказала Жанна Викторовна. — И снимать у меня ты больше не будешь. Мне такие, которые на кухне пожары устраивают и молчат, в зале не нужны.
— Понял, — кивнул Ершов.
Он развернулся и вышел. По лестнице спускался медленно.
Жанна Викторовна достала из сейфа десять тысяч и молча положила перед Кристиной. Кристина не взяла. Она смотрела в дверной проём, где только что стоял оператор, и вспоминала, как он держал руку тогда, на свадьбе. На весу, в мокром полотенце. Кто держит так руку после сигареты?
Она схватила деньги и бросилась вниз.
Ершов стоял у своего старого «Логана» с треснутым лобовым и искал по карманам ключи.
— Подождите, — сказала Кристина, запыхавшись. — Вы не пили там никакую воду.
— Пил, — сказал Ершов.
— Покажите руку.
Он не показал. Но ключи наконец нашлись в левом кармане, и, когда он их доставал, Кристина увидела ладонь. Через всю ладонь, от основания большого пальца к мизинцу, шла розовая блестящая полоса. Свежая, едва зажившая.
— Это от сигареты? — спросила Кристина.
— Кристина, — устало сказал Ершов. — Езжайте домой. Вам за квартиру платить.
И уехал. «Логан» чихнул на повороте синим дымом.
Вечером Кристина открыла папку «Исходники». Файлов было много, по сорок минут, по полчаса, названных одними цифрами. Она нашла по времени тот, что начинался в 20:39. Камера номер один, ручная.
Сначала шёл вальс. Рояль, дым, они с Ромой, крупно, красиво, так, как она и мечтала. На сороковой секунде кадр дёрнулся, полетел вниз, мелькнула ручка двери. Дальше камера болталась на ремне, и видно было то пол, то стальной стол, то потолок. Ершов забыл её выключить.
А звук был.
Шипение, как будто на раскалённую плиту вылили ведро. Женский крик, тонкий, отчаянный: «Ой, мамочки! Горит!» Мужской голос, резкий, незнакомый, Кристина не сразу узнала в нём Ершова: «Воду не лей! Галина Петровна, воду не лей!» Грохот железа о железо. Короткий вскрик, уже мужской. Длинный шипящий выдох огнетушителя. Потом кадр затянуло белым, и минуту на экране не было ничего, кроме белой пыли, которая медленно оседала на кафель, как снег.
Потом заговорили тише. Кристина прибавила громкость до упора.
— Антоша, — плакал женский голос. — Антоша, рука-то твоя… Господи, это ж я виновата. Я на ихний вальс пошла смотреть. Две минуты, Антоша, две минуты всего…
— Полотенце дайте, — сказал Ершов. — Мокрое. И дверь чёрную откройте, пусть тянет.
— Только Жанне не говори, — сказал женский голос. — Антоша, Христом Богом. Она уволит. Мне шестьдесят один год, кто меня возьмёт. Я на вытяжку с пенсии отдам, по чуть-чуть, только не говори.
Долгая пауза. Шорох веника по кафелю.
— Не скажу, — сказал Ершов. — Метите давайте. Чтобы в зал не потянуло.
Дальше было полчаса веника, хлопанья окон и тихого всхлипывания. Кристина досидела до конца. До того места, где Ершов сказал: «Пойду. У неё ещё торт не выносили», и кадр снова полетел вверх, к двери.
Галина Петровна вернулась из отпуска через неделю, в понедельник. Кристина ждала её у чёрного хода «Сирени» с половины восьмого утра. Повар шла от остановки с двумя сумками, загорелая, в резиновых сапогах, из одной сумки торчала морковная ботва.
Кристина рассказала ей всё. Про счёт. Про пункт пять-три. Про Ершова, который пришёл, сказал «счёт мой» и выложил деньги из конверта с надписью «объектив». Про то, что Жанна Викторовна больше не пустит его в «Сирень» и не отправит к нему ни одной пары.
Галина Петровна села прямо на ступеньку чёрного хода, рядом со своими сумками.
— Ой, дурак, — сказала она. — Ой, какой дурак. Да я ж думала, обошлось. Я ж думала, Жанна и не заметит.
Она посидела ещё минуту, глядя на свои сапоги. Потом встала, сняла косынку, сложила её вчетверо и пошла наверх, в кабинет. Сумки остались на ступеньке.
Что было в кабинете, Кристина знала со слов официантки Вики, которая стояла под дверью. Жанна Викторовна кричала четверть часа, так, что внизу звенели бокалы. Потом замолчала. Потом сказала: «Четырнадцать лет, Галя. Где я тебе вторую такую найду. Вычитать буду по три тысячи. И чтоб на банкетах от плиты ни на шаг». А потом позвонила Ершову и велела приехать за деньгами. Слово «обратно» Вика расслышала два раза.
В тот же вечер Кристина перевела Ершову восемнадцать тысяч. Остаток по договору. Через час на карту вернулись три тысячи, с сообщением: «Вторая камера танец не сняла. Туман».
Она написала ему, что хочет оставить в фильме именно этот туман. Он предлагал перемонтировать вальс, подложить кусочки с гостевых телефонов, вытянуть цвет. Кристина отказалась. Пусть будет как есть. Белое пятно и тёмное, и полный оборот на второй минуте сорок.
Под своим старым постом в городской группе она оставила один комментарий. «Ершов не курит». Подумала и дописала: «Ершов тушит».
Через два дня Ершову позвонила та самая октябрьская пара, которая отказалась от него первой. Спросили, свободен ли он ещё девятнадцатого. Свадьба была в «Сирени».
Девятнадцатого, когда диджей Стас пустил по полу дым и погасил свет, Ершов снова встал у служебной двери, потому что оттуда лучший ракурс. Галина Петровна вышла и встала рядом с ним, в чистом фартуке, с ладонью на груди.
Плиту в тот вечер она выключила ещё до первого аккорда.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
