Собаку она заводить не собиралась. Вообще. В её планах на ту осень стояла Ликийская тропа: рюкзак, палатка, море слева, горы справа и полная свобода останавливаться там, где захочется. Один человек, одна дорога, никаких обязательств. Ради этого, если честно, всё и затевалось.
Пёс появился на одном из привалов — обычный турецкий дворняга, каких на юге сотни. Рыжеватый, поджарый, с внимательными глазами и репьями в хвосте. Он не клянчил еду и не крутился под ногами. Просто сел неподалёку и стал смотреть, как она сворачивает коврик.
Она сделала то, что делает любой разумный турист. Не покормила. Не потрепала за ухом. Закинула рюкзак и пошла дальше по тропе, уверенная, что через сто метров он потеряет интерес и вернётся в свою деревню.
Он не вернулся.
Пёс шёл следом. Не рядом, не заискивая, а на своей дистанции — метрах в десяти позади, ровным собачьим шагом. Тропа поднималась на скалы, ныряла к бухтам, петляла между соснами и колючим кустарником. Солнце жарило по-турецки честно. Она оборачивалась — он был там. Пила воду — он ждал в тени. Ускорялась — и он ускорялся.
К вечеру она поймала себя на том, что оставляет ему кусок лепёшки. Не потому что решила его приютить. Просто рука сама потянулась.
— Ты же понимаешь, что я не могу тебя взять, — сказала она ему вслух, чувствуя себя немного глупо. — У меня мотоцикл. У меня билет. У меня вообще другая жизнь.
Пёс смотрел так, будто всё это его совершенно не касалось.
Так продолжалось не один день. Он ночевал у палатки, стерёг рюкзак, пока она купалась, и трусил за ней по камням так, словно нанялся в сопровождение раз и навсегда. Она честно готовила себя к прощанию. Тропа заканчивалась у города, там её ждал мотоцикл, а дальше дорога, на которую собаке ходу нет.
Утро отъезда выдалось будничным. Она увязала вещи, завела мотор, в последний раз оглянулась на рыжего попутчика и сказала то, что говорят в таких случаях: «Ну, бывай». Он сидел у обочины и смотрел, как она выезжает из города. Она была уверена, что на этом всё.
Мотоцикл разогнался. В зеркале мелькнула улица, потом окраина, потом пустое шоссе. И на этом пустом шоссе, далеко позади, поднималось маленькое облачко пыли.
Пёс бежал за ней.
Не трусцой, не для вида. Он выкладывался так, как выкладываются, когда это последний шанс. Дорога шла под уклон, мотоцикл набирал ход, а рыжая точка в зеркале не отставала — она приближалась. Он гнал за железной штукой, которая увозила единственного человека, выбранного им за эти дни, и явно не собирался сдаваться, пока хватало лап.
Она сбросила газ. Потом остановилась совсем.
Пёс догнал. Подлетел, тяжело дыша, бока ходят ходуном, язык на плече — и остановился в шаге, будто спрашивая: ну что, теперь-то ты поняла?
Она поняла.
На обочине турецкого шоссе, с заглушенным мотором, она сдалась псу, которого не хотела. Устроила его на мотоцикле, придумала имя — Ликиец, в честь тропы, которая их свела, — и повезла с собой. Так между «мне не нужна собака» и «мы едем вместе» уместилось одно короткое утро.
Дальше была общая дорога, и в ней нашлось место ещё для одного испытания. В какой-то из дней Ликиец исчез. Просто не оказалось его там, где он должен был быть. Она обошла всё вокруг, звала, расспрашивала местных, заглядывала под машины и в кусты. Ночь. Потом день. Потом вторая ночь. Тот самый пёс, которого она гнала от себя на тропе, теперь занимал в голове всё место целиком, и мысль была одна: не вернётся.
Он вернулся. Сам. На третий день пришёл — грязный, голодный, страшно довольный собой, — и уселся рядом так спокойно, словно отлучался на минуту. Где его носило трое суток, он объяснить не мог. Да это уже и не имело значения.
Смешнее всего во всей истории вот что. Свободу она берегла как зеницу ока: ехала одна, чтобы никому ничего не быть должной. А в итоге привязалась к тому, кто сам к ней привязался, без спроса и без её на то согласия. Не она выбрала собаку. Собака выбрала её — и просто не оставила ей вариантов.
Иногда самое важное в жизни не приходит по плану. Оно бежит за твоим мотоциклом по пустому шоссе и не отстаёт, пока ты наконец не остановишься.
