Первый раз секция легла в мае двадцатого года, через неделю после того, как Артём с Ксенией достроили веранду.
Он вышел утром с кружкой кофе и увидел: третий пролёт от дороги, тот, что у старой сливы, лежит на земле лицом вниз. Зелёный профлист, два метра, аккуратно завалился на сторону Валентины Петровны, придавив её пионы.
Артём поставил кружку на перила и пошёл поднимать.
— Не трогай! — крикнули от бочки с водой.
Валентина Петровна стояла в резиновых сапогах поверх домашнего платья, в косынке, с ведром в руке. Семьдесят четыре года, маленькая, сухая, голос звонкий на всё товарищество.
— Не трогай, я председателю покажу.
— Валентина Петровна, ветер был ночью. Я подниму и укреплю, десять минут дела.
— Ветер, — сказала она. — Ветер у него. Ты веранду строил, ты сваи бил, вот у тебя всё и повело. Мне теперь новый забор нужен, по всей меже. Сорок восемь тысяч.
Так это началось.
Дальше пошло по кругу и повторялось шесть лет. Раз в несколько месяцев одна и та же секция оказывалась на земле. Валентина Петровна писала заявление в правление, обходила соседей по улице, останавливала людей у магазина и рассказывала, что сосед с двенадцатого участка ломает ей забор и не хочет платить.
Председатель, Игорь Матвеевич, приезжал, смотрел, разводил руками и говорил одно и то же:
— Валентина Петровна, ну как я вам докажу, кто её уронил? Ставьте с Артёмом общую и живите спокойно.
— Пусть платит, — отвечала она. — Он ломал, он пусть и платит.
Раз в год доезжал Сергей.
Сын приезжал на машине, на один день, обычно в субботу. Хлопал дверью, шёл сразу к забору, потом к калитке Артёма. Разговор всегда шёл одинаково, громко, на всю улицу.
— Мужик, ты совесть имеешь? Мать одна, семьдесят четыре года. Ты ей забор роняешь, а она из-за тебя на нервах. По-хорошему просишь, да? Так я и по-плохому могу.
— Серёж, поставь камеру, — говорил ему Артём. — Одну, на угол дома. Стоит четыре тысячи. Через месяц сам всё увидишь.
— Ты мне зубы не заговаривай.
К вечеру Сергей уезжал. Валентина Петровна выходила его провожать до машины, стояла у дороги, пока габариты не скрывались за поворотом, и потом ещё стояла.
На четвёртый год Артём решил закрыть вопрос технически.
Он взял два дня, съездил на базу и привёз анкеры, цемент, хомуты и болты с гайками под ключ. Пробурил ямы на семьдесят сантиметров, залил бетоном, дал встать неделю. Столбы посадил на анкерные пластины, профлист прикрутил не саморезами, а болтами насквозь, с широкими шайбами.
— Ты понимаешь, что это уже не забор, а фундамент? — сказала Ксения, стоя на крыльце с кружкой.
— Вот и хорошо, — Артём затянул последний болт и подёргал секцию обеими руками. Она не шевельнулась. — Пусть теперь ветер попробует.
Он даже позвал Валентину Петровну посмотреть. Она пришла, потрогала профлист сухой ладонью, ничего не сказала и ушла к себе.
Через месяц и три дня секция лежала на земле.
Артём вышел, встал над ней и долго смотрел. Болты были на месте. Хомуты целы. А вот столбы вышли из грунта вместе с бетонными пятами, и земля вокруг них была перекопана. Не разворочена, не размыта дождём. Перекопана. Ровным штыком, аккуратно, отвал в одну сторону, как копают грядку.
Он поднял ком глины и растёр в пальцах. Земля была влажная, свежая, с ночи.
Вечером он рассказал жене. Ксения слушала, не перебивая, а потом достала телефон и открыла календарь.
— Артём, — сказала она. — Смотри. Первый раз в мае, двадцать восьмого. Потом август, двадцать девятое. Потом ноябрь, тридцатое. Сейчас июнь, двадцать седьмое.
— И что?
— Она всегда падает в последних числах, — сказала Ксения. — И Серёжа всегда приезжает в первых. У него отгулы в начале месяца, он сам при мне матери в трубку кричал: «Мам, у меня отгулы, я в субботу заскочу».
Артём смотрел на календарь и чувствовал, как у него по спине идёт неприятный холод.
— Ксюш, ты сейчас что предлагаешь думать?
— Ничего не предлагаю, — сказала она. — Я тебе даты показала.
Тридцатого августа, в половине второго ночи, он проснулся от грохота.
Звук был знакомый до тошноты: металлический лист хлопает по земле, и следом коротко звенит гайка. Артём натянул штаны, взял фонарь с полки у двери и вышел босиком в кроссовках на босу ногу.
Ночь была тёплая, с росой. Он прошёл вдоль дома, свернул за баню и включил фонарь.
Луч выхватил поваленную секцию. И человека рядом с ней.
Валентина Петровна стояла на его стороне забора, в тёмном платке и телогрейке поверх ночной рубашки. В руках у неё была штыковая лопата. Рядом лежала вторая, покороче, и стояла тачка с песком, которым она, судя по всему, собиралась потом присыпать копаное.
Она подняла руку к глазам, закрываясь от света. Руки у неё тряслись.
Семьдесят четыре года. Ночь. Лопата.
Они стояли друг напротив друга, наверное, полминуты. Потом Артём опустил фонарь лучом в землю, чтобы не слепить.
— Валентина Петровна, — сказал он. — Идите домой. Простудитесь.
Она не двинулась.
— Пиши заявление, — сказала она. — Что стоишь. Иди, звони, снимай. Пиши.
— Не буду я ничего писать.
— Пиши! — крикнула она, и голос сорвался. — Все равно все узнают.
Артём подошёл, забрал у неё лопату, воткнул в землю. Потом взял её под локоть и повёл к её же крыльцу, и она шла, мелко переставляя ноги, и всё повторяла: «Пиши, пиши».
На крыльце он посадил её на ступеньку, сходил в дом, нашёл на плите чайник и налил ей воды в первую попавшуюся кружку.
Считать он умел не хуже жены. Шесть лет. Раз в несколько месяцев заявление, скандал, слава на всё товарищество, взгляды у магазина, «сосед-разрушитель». А сын доезжал раз в год. На один день.
Шесть лет она платила этим за один его день.
— Он же не по забору приезжает, — сказала она наконец, глядя в кружку. — Он по делу приезжает. Ему дело нужно, повод. Я звоню, говорю: сынок, у меня опять. Он злится, ругается, а едет. А если я просто скажу «приезжай, я соскучилась» — он скажет: мам, я в отпуске в октябре, созвонимся.
Артём сидел на соседней ступеньке и молчал.
— Ты жене-то скажешь? — спросила она.
— Валентина Петровна, — сказал он вместо ответа. — Давайте так. Вы завтра ему позвоните и скажете, что сосед согласился поставить забор. Общий, пополам. Скажете, что мы вдвоём не вытянем, лист длинный, нужен третий человек. Пусть приедет на выходные.
Она подняла на него глаза.
— Он не поедет забор ставить.
— Поедет, — сказал Артём. — Он же ехал сюда орать шесть лет подряд. Значит, доедет и прикрутить.
Сергей приехал через две недели, в пятницу вечером, и остался до воскресенья. Первые полчаса он ходил вдоль межи, набычившись, и ждал подвоха. Потом снял куртку.
Они провозились всю субботу. Бурили, ровняли, тянули шнурку, спорили, как правильно ставить лаги. Валентина Петровна выносила им во двор чайник и кастрюлю с картошкой, ходила туда-сюда и делала вид, что ей всё это неинтересно.
Про ту ночь Артём не сказал ни слова. Ни тогда, ни потом.
В воскресенье Сергей уехал уже в темноте, и мать опять стояла у дороги, пока габариты не скрылись за поворотом.
А в октябре Артём набрал его сам:
— Серёж, привет. Слушай, мне веранду перекрывать, вдвоём с женой не поднять лист. Ты на выходных как?
Сергей помолчал в трубке и сказал:
— В субботу с утра буду.
Забор с тех пор стоит. Ни одна секция больше не падала.
