Храп у Вячеслава Коржова начинался не сразу. Сначала минут десять он лежал тихо, как приличный человек. Потом в груди у него что-то набирало воздух, и по спальне шёл низкий раскатистый звук, будто за стеной кто-то медленно тянул по полу пустой шкаф. Шкаф доезжал до середины комнаты, замирал, и в конце раздавался короткий сырой щелчок. Потом всё начиналось сначала.
Диана слушала этот шкаф пятнадцать лет.
Арсенал у неё был собран за эти годы серьёзный. В тумбочке, в железной коробке из-под леденцов, лежали беруши всех сортов: жёлтые поролоновые, которые к утру выползали из ушей сами, восковые шарики, похожие на пластилин и пахнувшие аптекой, силиконовые, розовые, с ниточкой. Под кроватью жили две подушки, купленные мужу. Одна с выемкой для шеи, жёсткая и синяя, вторая длинная, валиком, чтобы подкладывать под спину и не давать ему переворачиваться. Обе Вячеслав за ночь сбрасывал на пол.
Был ещё теннисный мячик. Его Диана вычитала в журнале в очереди к стоматологу: нашить на спину пижамы кармашек, положить туда мячик, и человек перестанет ложиться на спину, а на боку храпит меньше. Мячик она пришила. Две ночи Вячеслав спал на боку и правда сопел тише. На третью ночь он во сне перевернулся, мячик выдавил кармашек, укатился под шкаф и был найден только через год, при перестановке.
Оставались локоть и диван.
Локоть работал безотказно, но недолго. Диана пихала мужа в бок, Вячеслав говорил «а?», поворачивался к стене и минуты три молчал. За три минуты нужно было успеть уснуть. Иногда она успевала. Чаще нет.
— Слава, повернись, — шептала она в темноту.
— Я не храплю, — отвечал Вячеслав, не открывая глаз. — Я дышу.
— Ты дышишь как трактор в гору.
— Значит, хорошо дышу, — говорил он и поворачивался.
Если не помогало и это, кто-то уходил на диван. Чаще уходил он сам: молча брал свою подушку, одеяло через плечо, и шлёпал в большую комнату. Диван был старый, раскладной, и Вячеслав на нём не помещался, ноги свешивались с подлокотника. Утром он выходил на кухню с отпечатком диванного шва на щеке и говорил:
— Доброе утро. Я опять сослан.
Диана наливала ему чай и чувствовала себя немного виноватой. Совсем немного. До следующей ночи.
Работала Диана в городском архиве, вела читальный зал. Двадцать лет среди картонных коробок, папок с завязками и столов под зелёными лампами. В читальном зале было тихо так, что слышно, как бумага шуршит под пальцами у соседа. Если кто-то из посетителей начинал говорить по телефону, Диана поднимала глаза от журнала выдачи, и посетитель сам выходил в коридор. Ей даже не надо было шипеть. Тишину она умела держать взглядом.
Дома тишину держать было некому.
Вячеслав был кровельщик. Двадцать шесть лет по крышам: железо, рубероид, шифер, мягкая черепица на новых коттеджах. Он был широкий, загорелый до апреля и громкий во всём, что делал. Дверь закрывал так, что в прихожей вздрагивало зеркало. Чихал так, что соседский кот за стеной падал с подоконника. Смеялся басом. А когда засыпал, начинал свой шкаф.
Познакомились они на крыше. Точнее, под крышей: двадцать один год назад у архива потекла кровля прямо над хранилищем, и приехала бригада. Диана стояла внизу с тазами и кричала наверх, чтобы не топтались над фондами. Сверху свесился загорелый парень и крикнул:
— Девушка, ваши фонды в безопасности! Мы ж не слоны!
Потом он полдня ходил по крыше на цыпочках. Диана видела это из окна. Через год они расписались.
Храпеть Вячеслав начал лет через пять после свадьбы. Никакой причины, ни простуды, ни лишнего веса. Просто однажды ночью Диана проснулась и не поняла, что за звук. Решила, что во дворе кто-то заводит мотоцикл. Мотоцикл оказался рядом, на соседней подушке.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Сын вырос, выучился, уехал в Екатеринбург, женился. Сменились три холодильника и два кота у соседей. А шкаф по ночам ездил всё так же.
Была у Дианы и другая история, длиннее храпа. Мечта.
Когда она училась на втором курсе, у соседки по общежитию был французский бульдог. Не соседкин даже, а соседкиной тётки, которую положили на неделю обследоваться, и пса временно привезли в общежитие, в комнату на четверых. Он был палевый, цвета топлёного молока, с чёрной мордой, приплюснутой так, будто он с разбегу въехал носом в стекло и так и остался. Уши стояли торчком, огромные, как у летучей мыши. Тело короткое, плотное, мускулистое, как маленький диванный валик на четырёх лапах. И складки на морде, над носом, глубокие, как у сердитого профессора.
Неделю этот профессор жил у них на кровати. Ходил за Дианой из комнаты в кухню и обратно, садился у ног и смотрел снизу вверх так серьёзно, что она смеялась. Когда тётка забрала его, Диана плакала в подушку, как по первой любви.
С тех пор она хотела такого. Двадцать пять лет хотела. Сначала жили в общежитии, потом в однушке с маленьким сыном, потом были деньги на ипотеку, потом сыну на учёбу. Собака всё время откладывалась на «потом, когда будет время».
— Слава, может, возьмём? — спрашивала она примерно раз в год, обычно весной.
— В двушку? — говорил Вячеслав. — И кто с ним гулять будет? Я в шесть утра на объект, ты до семи в архиве.
— Ну они же маленькие.
— Маленькие, — соглашался Вячеслав. — А гулять надо как с большими.
Диана вздыхала и откладывала мечту ещё на год. На холодильнике у неё висел магнит с французским бульдогом, привезённый сыном откуда-то с моря. На рабочем столе в архиве, под стеклом, лежала открытка с бульдогом в берете. Коллеги дарили ей на праздники то кружку с бульдогом, то носки с бульдогами. Сам бульдог всё не появлялся.
В прошлом марте Диане исполнялось сорок четыре. Она ждала обычного: букет хризантем, торт «Прага» из кулинарии у остановки и конверт, потому что Вячеслав двадцать лет честно говорил, что в подарках не разбирается и лучше пусть жена купит себе сама.
Вечером он пришёл с работы позже обычного. Без букета. В руках у него была картонная коробка из-под зимних ботинок, перевязанная его же рабочей бечёвкой, и он держал её так осторожно, как держат на крыше лист стекла.
— Это тебе, — сказал Вячеслав и поставил коробку на кухонный стол. — Только крышку медленно.
Диана подумала, что там сапоги. Потом коробка чихнула.
Она подняла крышку. На старом свитере Вячеслава, свёрнутом гнездом, сидел щенок. Палевый, цвета топлёного молока, с тёмной мордочкой, с ушами, которые ещё не решили, стоять им или лежать, и потому одно торчало, а второе было загнуто пополам. Щенок посмотрел на Диану снизу вверх, наморщил лоб складками, как сердитый профессор, и зевнул, показав розовую пасть.
Диана села на табуретку. Встать она не могла минуты две.
— Француз, — сказал Вячеслав, глядя куда-то на холодильник, на магнит. — Мальчик. Два месяца. Ты ж хотела.
— Ты же говорил, гулять некому, — выговорила Диана.
— Я график поменял, — сказал Вячеслав. — С бригадиром договорился. Буду утром гулять, а потом на объект. Ты вечером.
Диана заплакала. Щенок вылез из коробки, прошёл по столу, переваливаясь, как маленький пьяный матрос, и лизнул её в запястье.
Назвали его Жорж. Имя придумала Диана, сразу и без обсуждений: раз француз, то Жорж. Вячеслав предлагал Бублика, потом Тузика, потом махнул рукой. Через неделю он сам звал щенка «Жорик» и носил его во внутреннем кармане куртки, когда спускался за хлебом.
Про заводчицу Диана узнала позже, кусками. Вячеслав нашёл её по объявлению в соседнем районе, ездил смотреть помёт дважды, выбирал долго. По телефону заводчица, женщина с прокуренным голосом, честно перечислила всё, что положено знать будущему хозяину французского бульдога. Линяют. Не любят жару. Обожают людей. Плохо плавают, у воды смотреть в оба.
— И храпят, — добавила заводчица. — Все до одного. Морда у них короткая, им так положено. Вы не пугайтесь, это порода, а не болячка. Храпят, как мужики после смены.
Вячеслав, по его собственному рассказу, помолчал в трубку секунд десять.
— Беру, — сказал он.
Но это Диана узнала потом. А первые ночи с Жоржем были такие, что она их потом вспоминала как медовый месяц.
Щенок спал в плетёной корзинке у кровати, с её стороны. В корзинке лежали старая шаль, резиновая курица и Вячеславов носок, который Жорж утащил в первый же вечер и не отдавал. Засыпал он быстро, на спине, раскинув короткие лапы, с розовым пузом наружу. И во сне сопел. Тоненько, с присвистом, как чайник, который только собирается закипеть.
Диана лежала и слушала этот чайник. Ей нравилось. Под чайник даже шкаф Вячеслава казался тише.
— Слышишь? — шептала она мужу. — Сопит.
— Угу, — отвечал Вячеслав сквозь сон. — Мужик растёт.
Днём Жорж грыз её тапки, ножку кухонного стола и пульт от телевизора. Вечером встречал её у двери, виляя не хвостом, которого почти не было, а всем задом сразу. Коллеги в архиве смотрели фотографии щенка на её телефоне и говорили, что он похож на маленького пожилого бухгалтера. Диана обижалась за Жоржа и тут же соглашалась.
Росли французы быстро. К лету Жорж из коробки из-под ботинок превратился в плотного, тяжёлого, как гиря, молодого пса. Уши у него встали оба, огромные и тонкие, на просвет розовые. Грудь стала широкой, лапы короткими и крепкими, а морда ещё площе, чем у профессора из общежития. Весил он к осени двенадцать килограммов и ходил по квартире с видом хозяина, который зашёл проверить жильцов.
Где-то тогда же, в августе, сопение перестало быть чайником.
Сначала Диана не поняла. Ночью проснулась, лежит и слушает. Шкаф Вячеслава ехал как обычно, справа. А слева, снизу, из корзинки, шёл ещё один звук. Ниже чайника. Гуще. С бульканьем в середине и коротким хрюком на выдохе, будто кто-то в темноте пробовал завести старый мопед.
Она включила ночник. Жорж спал в корзинке на спине, лапы кверху, рот приоткрыт, и храпел. Честно, вдумчиво, на всю спальню.
Вячеслав приоткрыл один глаз.
— Это не я, — сказал он с огромным удовлетворением.
На прививке Диана спросила у ветеринара, всё ли в порядке. Ветеринар, молодой парень в зелёной куртке, послушал Жоржа, заглянул ему в пасть, почесал за ухом и рассмеялся.
— Здоровый пёс, — сказал он. — Это у них конструкция такая. Посмотрите, морда короткая, а внутри всё то же самое, что у длинноносых собак. Нёбо, язык, всё. Просто упаковано в маленький чемодан, который закрывали коленом. Вот воздух и проходит с музыкой. Порода. Будет петь всю жизнь.
— Всю жизнь? — переспросила Диана.
— Ну, может, к старости басом, — успокоил ветеринар.
К осени Жорж из корзинки переехал в кровать. Никто его не приглашал. Просто однажды Диана вернулась из ванной, а на её подушке, большой, белой, пуховой, лежал пёс. На спине, как в детстве. Короткие лапы подогнуты к пузу, голова запрокинута, рот приоткрыт, складки на морде разгладились от блаженства. Ночник у кровати светил на него тёплым жёлтым светом, и палевая шерсть на груди казалась золотой.
Жорж храпел. На её подушке.
— Ну и куда я теперь? — спросила Диана.
— На диван, — сказал Вячеслав и отвернулся к стене, чтобы не было видно лица. Плечи у него подозрительно вздрагивали.
Подушку она отвоевала. Жоржа переложили в ноги. Через час Жорж опять был на подушке, только уже на краешке, а Диана спала на самом краю кровати, подложив под щёку ладонь. С тех пор так и повелось: подушка была общая, но главным на ней был он.
И вот теперь в спальне Коржовых по ночам шло два храпа.
Диана, как человек, двадцать лет проработавший с описями, однажды ночью лежала и разбирала их по пунктам. Храп Вячеслава: низкий, ровный, тянется долго, в конце щелчок. Храп Жоржа: выше, короче, с бульканьем и хрюком, а иногда, если пёс видел во сне что-то волнующее, ещё и с повизгиванием. Шли они не вместе, а вразнобой. Вячеслав набирал воздух, а Жорж как раз хрюкал. Вячеслав щёлкал, а Жорж только начинал. Получалось, что тишины в спальне не было вообще ни секунды. Даже тех трёх минут после локтя.
С локтем, кстати, вышла неприятность. Мужа пихнуть рука поднималась. Пса нет.
Диана пробовала Жоржа перевернуть. Аккуратно, двумя руками, на бок, как переворачивают спящего ребёнка. Жорж, не просыпаясь, недовольно ворчал, полежал на боку секунд тридцать и снова завалился на спину, лапами кверху, как жук. И продолжил с того места, где остановился.
Пробовала беруши. Жёлтые поролоновые против двух храпов не держали. Восковые держали храп Вячеслава, но Жоржа пропускали: высокие звуки проходят сквозь воск, как вода сквозь марлю. Силиконовые с ниточкой давили так, что к утру болели уши.
Пробовала уходить на диван сама. В первую же ночь, едва она устроилась под пледом, скрипнула дверь спальни, по полу процокали когти, и на диван, кряхтя, забрался Жорж. Покрутился, лёг ей в ноги, вздохнул и захрапел. Из спальни через стенку доносился шкаф Вячеслава. Получилось то же самое, только в стерео и на неудобном диване.
А Вячеслав торжествовал. Тихо, без слов, но торжествовал. По утрам он выходил на кухню выспавшийся, румяный, насвистывал, жарил себе яичницу на четыре яйца и поглядывал на жену с особенным, мягким интересом. Как смотрит человек, который пятнадцать лет просидел в окопе, а теперь видит, что противник сам залез в соседний.
— Ну как спалось? — спрашивал он.
— Прекрасно, — говорила Диана, у которой под глазами были синие круги.
— Жорик опять пел?
— Пел.
— А я?
— И ты пел.
— Дуэтом, значит, — кивал Вячеслав и отрезал Жоржу кусочек сыра. — Талантливая у нас семья.
Однажды, в конце октября, она не выдержала. Было два часа ночи, оба храпа шли вразнобой уже третий час, Диана сидела на краю кровати с подушкой в обнимку и чуть не плакала.
— Слава, — сказала она в темноту. — Слава, ну сделай что-нибудь.
Вячеслав проснулся сразу, будто и не спал. Сел. Посмотрел на неё, потом на Жоржа, который лежал между ними поперёк одеяла, раскинув лапы, и выводил свой мопед.
— А что я могу? — спросил он. — Пятнадцать лет ты меня локтем. Его тоже будешь локтем?
— Не буду, — сказала Диана.
— Вот. А на диван его сослать?
— Он сам приходит.
— Вот, — повторил Вячеслав. Помолчал. А потом сказал тихо и совсем без торжества: — Теперь ты знаешь, каково это. Когда храпит тот, кого любишь.
Диана ничего не ответила. Легла на свой край, натянула одеяло на голову и долго лежала, слушая двоих. Она думала, что вот сейчас, наверное, впервые за пятнадцать лет её муж выиграл спор. И что спорить ей почему-то не хочется. И что спать хочется ужасно.
Через неделю, во вторник, она проснулась среди ночи. И долго не могла понять, что её разбудило.
Потом поняла. Тишина.
Ни шкафа справа. Ни мопеда в ногах. В спальне было тихо так, как бывает тихо в архивном хранилище после закрытия, когда выключают вентиляцию. Слышно было, как на кухне капает кран и как тикают часы на стене в коридоре.
Диана протянула руку направо. Простыня была холодная. Протянула в ноги. Никого. Подушка Вячеслава лежала на месте, а вот её подушки, большой белой пуховой, на кровати не было. Вместе с подушкой исчез и Жорж.
Она села. Прислушалась.
С кухни доносился шорох, будто кто-то мял газету или комкал целлофан. Потом что-то тихо щёлкнуло, как ножницы. И голос мужа, шёпотом, очень ласковым шёпотом, каким Вячеслав не разговаривал с ней, кажется, с первого года свадьбы:
— Ну давай, давай, ещё разок. Вот так. Только тихо, а то мамку разбудим…
Диана встала, нащупала тапки и пошла на кухню. Дверь была прикрыта неплотно, из щели падала полоска света от лампы над плитой.
Она толкнула дверь и остановилась.
На кухонном уголке, на узкой скамейке, где обычно сидели гости, лежал её муж. Сорок восемь лет, девяносто пять килограммов, в клетчатой пижаме. Лежал на боку, лицом к стене, поджав колени, потому что скамейка была короче его на добрые полметра. Под головой у него была её белая пуховая подушка. А вплотную к его спине, прижавшись всем своим плотным тёплым телом, лежал Жорж. Голова пса покоилась на синем бруске, странной формы клине из жёсткого поролона.
Диана узнала этот синий цвет не сразу. Потом узнала. Это была подушка с выемкой. Та самая, которую она восемь лет назад купила мужу от храпа и которая восемь лет пролежала под кроватью. Сейчас от неё осталась половина. Вторая половина лежала на столе, рядом с её портновскими ножницами, а по клеёнке были рассыпаны синие поролоновые крошки и валялся снятый целлофановый чехол.
Вячеслав услышал её и повернул голову. Жорж не повернул ничего. Жорж спал.
— Тихо, — прошептал Вячеслав. — Не спугни. Только улёгся.
— Слава, — тоже шёпотом сказала Диана. — Ты что делаешь?
— Репетирую, — ответил Вячеслав.
Он осторожно, чтобы не потревожить пса, приподнялся на локте. Жорж недовольно заворчал и плотнее вжался ему в спину. Вячеслав тут же лёг обратно.
— Видала? — шепнул он с гордостью. — Не даёт перевернуться. Живой мячик.
И рассказал. Шёпотом, короткими кусками, косясь на пса.
На работе, на обеде, он позвонил заводчице. Та выслушала, похмыкала и сказала, что храп у француза никуда не денется, но если голова у него лежит повыше, а не запрокинута, то и звук мягче. Мол, у неё самой старая сука спит на свёрнутом полотенце, и муж перестал жаловаться. Вячеслав подумал про полотенце, а потом вспомнил синюю подушку под кроватью. Подушка, по его словам, была сделана как раз под голову француза: жёсткая, с выемкой, только великовата. Он отрезал лишнее.
А потом подумал про себя. Про мячик в кармане пижамы. Мячик, он помнил, тогда работал, просто укатывался. На боку он, Вячеслав, храпел втрое тише, это Диана и сама когда-то признала. Ему нужно было что-то, что не укатится. Тёплое, тяжёлое, двенадцать килограммов, и чтобы ворчало, если повернёшься.
— А это что было? — спросила Диана. — «Ещё разок»?
— А он спрыгивал, — объяснил Вячеслав. — Раза четыре. Ему сначала клин не понравился. Я его уговаривал.
— И уговорил?
— Ты послушай, — сказал Вячеслав.
Он закрыл глаза. Диана замолчала.
Минут через пять Вячеслав задышал глубже и медленнее. Ещё через пару минут по кухне пошёл знакомый шкаф, только какой-то укороченный, будто его везли по ковру, а не по паркету. И сразу же, в тот же вдох, из-за его спины зазвучал Жорж. Не мопед, а тихое ровное урчание, мягкое, с бульканьем где-то глубоко. И это было самое удивительное. Пёс дышал в такт. Вячеслав набирал воздух, и Жорж набирал. Вячеслав выдыхал, и Жорж выдыхал вместе с ним. Два храпа сложились в один, негромкий и ровный, как гудит вентиляция в архивном хранилище, которую Диана слушала двадцать лет и давно перестала замечать.
Она стояла у двери и считала вдохи. На двадцатом заметила, что зевает.
Вячеслав приоткрыл один глаз.
— Я по часам засекал, — прошептал он. — Минут десять, и он под меня подстраивается. Как в бригаде. Кто первый на крыше, под того все и шагают.
— Слава, — сказала Диана. — Скажи честно. Ты знал, что они храпят? Когда покупал?
Вячеслав долго молчал. Жорж в такт с ним сопел.
— Знал, — сказал он наконец. — Заводчица предупредила. Я минуту думал. А потом думаю: ну и что. Двадцать пять лет ты его хотела. Мечта же. Пусть будет мечта с храпом.
— И ни капельки не надеялся, что я пойму, каково тебе?
— Ну, — сказал Вячеслав и посмотрел в потолок. — Капельку.
Диана засмеялась, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить Жоржа.
Той же ночью они перенесли всё в спальню. Кровать поделили по-новому. Вячеслав лёг у стены, на бок, лицом к обоям. Жорж в середине, вплотную к его спине, голову на синий клин. Диана с краю, со своей белой подушкой, которую ей наконец вернули. Целиком.
Она лежала и слушала. Сначала, как обычно, два звука, вразнобой. Потом, минут через десять, Жорж поймал ритм. И спальня загудела ровно и негромко, как хранилище после закрытия.
Коробку из-под леденцов с берушами Диана в ту ночь не открывала. И в следующую тоже.
В декабре её отправили на двухдневный семинар для архивистов в областной центр. Поселили в хорошей гостинице, в одноместном номере с толстыми стенами и плотными шторами. Тишина в номере была такая, о какой Диана мечтала пятнадцать лет.
Она не уснула ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как в ушах звенит пустота. В час ночи взяла телефон.
— Не спишь? — спросила она.
— Сплю, — хрипло ответил Вячеслав. — Что случилось?
— Ничего не случилось. Слава, положи телефон на подушку. Между вами.
В трубке помолчали. Потом что-то зашуршало, послышалось недовольное ворчание Жоржа, и минут через десять из телефона, лежащего у Дианы на соседней подушке, пошёл знакомый ровный гул. В два голоса. В такт.
Она уснула на третьем вдохе.
Утром на телефоне оставалось четыре процента заряда и висело сообщение от мужа: «Мы с Жориком до утра в эфире. Приезжай, а то он скучает. И я тоже».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
