Будильник у Родиона стоял на 4:50, но звенеть ему почти не приходилось. Родион просыпался за две минуты до него, сам, как будто внутри у него тикал второй будильник, поточнее. Нажимал кнопку, пока телефон не успел пискнуть, и на цыпочках уходил на кухню. Шесть лет подряд, без выходных на сон: в 6:30 начиналась смена на молокозаводе, где он налаживал фасовочную линию. Пакеты, крышки, дозаторы, датчики уровня. Если линия вставала, звали Родиона. Если линия вставала в шесть утра, звали Родиона по имени-отчеству, хотя ему было тридцать один.
Ася в это время спала так, что её можно было выносить вместе с кроватью. Она переводила инструкции к бытовой технике, работала из дома и лучше всего соображала после одиннадцати вечера, когда в соседних окнах гас свет и никто не звонил. Ложилась она в два, иногда в три. Вставала в десять. Родион говорил, что живут они в одной квартире, но в разных часовых поясах.
Квартира у них была однокомнатная, на четвёртом этаже панельного дома. Одна комната, кухня шесть метров и длинная прихожая со встроенным шкафом до самого потолка. Шкаф остался от прежних хозяев, глубокий, с антресолью и полками из старой фанеры. В нём жили пылесос, ёлочные игрушки в коробке, сумка с зимними вещами и много пустоты. Ася всё собиралась навести там порядок. Шкаф ждал.
Звонок раздался в середине сентября. Звонила Асина однокурсница. Они с мужем переезжали в другой район, в съёмную квартиру поближе к его работе, и хозяйка новой квартиры поставила одно условие: никаких животных. Совсем.
— Ась, выручай, — сказала однокурсница. — У нас Тучка. Шиншилла. Ей четыре года, она чистая, она не пахнет, она ласковая. Мы её кому попало не отдадим. Только в хорошие руки.
Ася посмотрела на свои руки. Руки, по её мнению, были хорошие.
Вечером она рассказала Родиону. Родион ел гречку с котлетой и слушал с подозрением.
— Это кто вообще? — спросил он. — Хомяк?
— Шиншилла, — ответила Ася. — Это такой… Ну, как кролик, только с ушами как у мыши. И хвост пушистый. Родь, она серая. Совсем как облачко.
— Облачко, — повторил Родион. — А шуму от облачка много?
Этот вопрос Ася в субботу задала однокурснице слово в слово. Они стояли в полупустой квартире среди коробок, перевязанных скотчем. Однокурсница переглянулась с мужем. Муж однокурсницы, высокий парень в растянутом свитере, почесал затылок и ответил очень уверенно:
— Днём её вообще не слышно.
И почему-то сразу ушёл на кухню, проверять, закрыт ли кран.
Тучка сидела в клетке на верхней полочке и смотрела на Асю сверху вниз. Размером она была с крупную морскую свинку, только устроена совсем иначе. Круглые уши торчали двумя тонкими лопухами, сквозь них просвечивал свет из окна. Глаза большие, чёрные, блестящие, как две капли смородинового варенья. Усы длинные, в полморды в каждую сторону. Хвост пушистый, загнутый, как у белки, только серее. А мех… Ася просунула палец между прутьями, и палец утонул. Мех был такой густой и мягкий, что пальцы просто не нащупали под ним зверя. Серебристо-серый на спине, светлее к бокам, а на животе почти белый.
— Можно потрогать, — сказала однокурсница. — Она разрешает. Только не сжимай.
Тучка понюхала Асин палец, подумала и аккуратно его прикусила. Не больно. Так, для порядка. Ася увидела её зубы. Зубы были оранжевые. Ярко-оранжевые, как апельсиновая корка.
— Ой, — сказала Ася. — Они у неё… это нормально?
— Это у них так, — успокоила однокурсница. — Чем ярче, тем здоровее. Они грызут всё подряд, зубы растут всю жизнь.
«Грызут всё подряд» Ася тогда пропустила мимо ушей. Она уже держала Тучку на ладони и не слышала ничего вообще.
Приданое у Тучки оказалось внушительное. Клетка в два этажа, почти по грудь высотой, с полочками и лесенкой. Пластиковое колесо. Деревянный домик с круглым входом. Мешок сена. Пакет гранулированного корма. Банка сушёного шиповника, «это ей вместо конфет, по одной ягодке, не больше». Отдельный тяжёлый мешок с мелким светлым песком и пластмассовый домик-купалка с крышей. И тетрадный лист, исписанный крупным почерком однокурсницы. Первая строчка была подчёркнута трижды: «КУПАТЬ ТОЛЬКО В ПЕСКЕ! ВОДОЙ — НИКОГДА!!!»
— Почему? — спросила Ася.
— У неё мех очень густой, — объяснила однокурсница. — Если намочить, он не высыхает, а сбивается и прямо под ним начинает преть. В горах, откуда они родом, воды почти нет, они там в вулканической пыли купаются. Ставишь ей песок вечером, полчасика, и забираешь. Сама увидишь, это лучшее, что ты видела в жизни.
Родион встретил их в прихожей. Он с недоверием осмотрел клетку, которая не пролезала в дверь комнаты, пока её не повернули боком, потом мешок с песком, потом Тучку. Тучка из домика посмотрела на него одним глазом.
— А она сколько живёт? — спросил Родион, затаскивая клетку к окну.
Ася открыла телефон, нашла и прочитала вслух:
— Пятнадцать–двадцать лет.
Родион выпрямился. Посчитал в уме, шевеля губами.
— Мне будет пятьдесят один, — сказал он. — А она ещё будет тут?
— Будет, — счастливо ответила Ася.
Родион ничего не сказал. Он поставил клетку у окна, потому что у окна было единственное свободное место в комнате. От окна до кровати выходило ровно два шага.
Днём Тучку действительно было не слышно. Муж однокурсницы не соврал ни одним словом. Весь день она спала в домике, свернувшись серым клубком, и только кончик хвоста торчал из круглого входа, как помпон от шапки. Ася работала за столом в двух шагах и каждые полчаса заглядывала в домик. Клубок дышал. Ася умилялась.
Около одиннадцати вечера клубок развернулся.
Тучка вышла из домика, потянулась, поочерёдно вытянув задние лапы, как балерина у станка, и умылась. Потом попила из поилки, сгрызла гранулу, подумала и прыгнула. С пола клетки она взлетела на верхнюю полку одним махом, без разбега, будто её подбросили пружиной. Оттолкнулась от стенки, перелетела на соседнюю полочку, оттуда на крышу домика, с крыши вниз, и снова вверх. Прутья звенели. Клетка покачивалась. Ася отложила ноутбук и смотрела, открыв рот.
— Родь, смотри, она по стенкам бегает! — шёпотом позвала Ася.
Родион спал. Ему через шесть часов надо было вставать.
В три часа ночи Тучка села в колесо.
Колесо было пластиковое, недорогое, и ось у него была пластиковая. Тучка разгонялась в нём быстро и всерьёз, как будто куда-то опаздывала. Колесо стучало: тук-тук, тук-тук, тук-тук. На каждом обороте ось поскрипывала, а сама клетка, в такт, позвякивала дверцей. Звук был ровный, деловой и громкий, точь-в-точь товарный поезд на стыках, если лежать головой на рельсах.
Родион открыл глаза. Полежал. Посмотрел на часы. 3:07.
— Ась, — сказал он в темноту. — Ася.
Ася, которая сама легла полчаса назад, спала мёртвым сном. Ася вообще умела спать при любом звуке, однажды она проспала грозу, сработавшую сигнализацию трёх машин во дворе и соседский перфоратор в субботу. Тучку она не услышала тоже.
Тук-тук, тук-тук. Потом пауза. Потом шорох сена, хруст гранулы, глухой прыжок на полку и опять: тук-тук, тук-тук.
В 4:48 Родион выключил будильник, который ещё не успел зазвонить, и пошёл на кухню. Тучка сидела у прутьев и смотрела ему вслед с живым интересом. Она была бодра, свежа и явно ждала продолжения.
Так прошла первая неделя. Потом вторая.
Через несколько дней Ася, по инструкции, поставила в клетку купалку с песком. Было около полуночи. Тучка запрыгнула внутрь, обнюхала песок, легла на бок и закрутилась. Она вертелась, кувыркалась через спину, переворачивалась с одного бока на другой, задирала задние лапы и тёрлась о песок щекой, будто от счастья не знала, как ещё к нему прижаться. Из купалки поднималось светлое облачко пыли. Облачко медленно плыло через комнату к стулу, на котором висела выглаженная рабочая рубашка Родиона, и мягко садилось на неё. На тёмный экран телевизора. На Родионовы часы на тумбочке. На самого Родиона.
Утром Родион провёл пальцем по зубной щётке и почувствовал песок.
— У меня песок на щётке, — сказал он, вернувшись с кухни. — Ась. У меня. Песок. На щётке.
Ася сонно улыбнулась из-под одеяла.
— Она так красиво купается, Родь. Ты бы видел.
Родион не видел. Родион слышал.
Ещё через неделю Тучку начали выпускать погулять по комнате, «ей нужно движение». Ася расстилала на полу старое одеяло, ставила рядом картонную коробку с дырками, «это её крепость», и садилась караулить. Тучка гуляла по одеялу секунд сорок. Потом уходила в обход. Она обгрызла угол плинтуса за диваном, до светлой древесины. Обгрызла плетёную корзинку для белья, аккуратно, по кругу, как кукурузный початок. Сжевала уголок картонной коробки, в которой Родион хранил новые рабочие ботинки, и пару шнурков из этой коробки. Добралась до ножки стула и оставила на ней мелкие ровные бороздки, как от напильника.
— Она мебель доедает, — сказал Родион, разглядывая ножку стула. — Она съест квартиру и пойдёт к соседям.
— Она так зубы точит, — заступилась Ася. — Это природа.
Ася была влюблена, и скрывать это даже не пыталась. Она разговаривала с Тучкой тонким голосом, которым раньше не разговаривала ни с кем. Ночью, переводя инструкцию к хлебопечке, она выпускала Тучку и сажала себе на плечо, и Тучка сидела там, как серый воротник, и щекотала ей шею усами. Ася писала про «режим выпечки французского хлеба» и смеялась. Тучка нюхала её ухо. В два часа ночи они обе были бодры и счастливы.
Родион на работе впервые за шесть лет заснул в раздевалке. Сел на скамейку переобуться и проснулся оттого, что напарник, усатый наладчик предпенсионного возраста, тряс его за плечо.
— Родя, ты чего? — спросил напарник. — Ребёнок, что ли, родился?
— Шиншилла, — ответил Родион, не открывая глаз.
Напарник подумал и больше не спрашивал. Только на обеде положил рядом с Родионом свою пачку растворимого кофе, молча, как кладут цветы.
Родион пробовал беруши. Купил в аптеке оранжевые, поролоновые, на три размера. Сквозь беруши колесо стучало глуше, но ниже, и от этого казалось, что поезд идёт уже не мимо, а прямо через голову. Пробовал спать на кухне, на раскладушке, которую принёс с антресоли. Через две стены и закрытую дверь колесо было слышно отлично, к тому же на кухне громко думал холодильник. Пробовал накрывать клетку на ночь покрывалом. Тучка втянула покрывало сквозь прутья и к утру выгрызла в нём окошко размером с ладонь, чтобы видеть комнату.
На исходе третьей недели, в среду, Родион сел на кровать в 4:49, в темноте, за минуту до будильника, и сказал очень спокойно:
— Ася. Ась, проснись. Послушай меня.
Ася открыла один глаз. Из клетки ровно и бодро стучало колесо.
— Я так больше не могу, — сказал Родион. — Я три недели не спал. Я вчера на линии перепутал крышки, у нас кефир поехал с крышками от ряженки. Мастер смены сказал, что я хожу как привидение. Я хожу как привидение, Ась.
— Родь…
— До субботы, — сказал Родион. — В субботу я её отвезу. Найдём ей другие хорошие руки. Такие, у которых ночью другие дела.
Тучка в клетке остановила колесо, прислушалась и снова поехала.
Днём Ася плакала. Потом звонила однокурснице, но та уже переехала и про руки ничего придумать не могла, только виновато вздыхала. Потом Ася сидела у клетки, смотрела на серый клубок в домике и шептала, что её никто никуда не отдаст. Клубок спал, пушистый, тёплый, и не догадывался, что над ним сгущается суббота.
Вечером Родион пришёл с работы непривычно тихий. Поужинал, помыл тарелку и долго стоял в прихожей у открытого шкафа, разглядывая полки. Потом попросил у Аси рулетку.
— Зачем тебе рулетка? — спросила Ася.
— Померить, — ответил Родион.
— Что померить?
— Шкаф.
Он что-то мерил, записывал на обратной стороне чека и уходил спать, не сказав ни слова про колесо. В четверг вернулся с работы с древесной стружкой в кармане куртки. В пятницу от него пахло фанерой и машинным маслом, и, когда Ася спросила, что он такое делал, Родион сказал «работал» и пошёл в душ. Ещё в пятницу он спросил, как бы между прочим, на какую высоту Тучка может запрыгнуть, если очень захочет.
Ася похолодела. Она поняла, что муж мастерит переноску. Прочную, с вентиляцией, чтобы везти Тучку в другие хорошие руки. Всю ночь с пятницы на субботу она не работала. Сидела у клетки, кормила Тучку шиповником, по одной ягодке, нарушая инструкцию, и уговаривала себя, что в субботу что-нибудь придумает.
Ничего она не придумала. Уснула под утро, в одежде, поперёк кровати.
А проснулась от тишины.
Колесо не стучало. Не шуршало сено. Не звенели прутья. В квартире было так тихо, что Ася слышала, как тикают часы на кухне. Она полежала, не понимая, что её разбудило. А потом поняла: её разбудило то, чего не было.
Ася села. Половина кровати, где спал Родион, была пустая и холодная. Дверца клетки стояла нараспашку. Домик был пуст. Колесо не двигалось. Тучки не было нигде.
Ася выбежала в прихожую босиком. Входная дверь была закрыта. Куртка Родиона висела на крючке. А дверца встроенного шкафа, того самого, до потолка, была приоткрыта на ладонь. Из щели медленно поднималось светлое облачко пыли. А внизу, у самого пола, из шкафа торчала нога Родиона в шерстяном носке, серая от пыли до самой щиколотки. Нога не шевелилась. Из темноты шкафа доносилось ровное, деловитое шуршание, как будто там кто-то сеял муку.
Ася потянула дверцу на себя.
Пылесоса в шкафу не было. Коробки с ёлочными игрушками не было. Сумка с зимними вещами переехала на антресоль. Вместо старых фанерных полок от прежних хозяев в шкафу стояли новые, светлые, берёзовые, и стояли они не ровными рядами, а лесенкой, наискосок, от пола почти до самой антресоли. Одна полка короче, другая длиннее, третья выступает вбок, как балкон. Между двумя верхними тянулся мостик из реек. Наверху, в углу, стоял домик с круглым входом, свежий, некрашеный, ещё пахнущий деревом. Внизу, на широкой нижней полке, стояла большая керамическая миска, тяжёлая, низкая, с толстыми краями, такая, в которой бабушки ставят тесто. Миска была наполовину засыпана светлым песком.
В миске, в облаке пыли, купалась Тучка.
Она лежала на спине, задрав все четыре лапы, и елозила по песку так самозабвенно, что пушистый хвост мотался из стороны в сторону, как дворник по стеклу. Потом перекатилась на бок. Потом на другой. Потом кувыркнулась через голову и встряхнулась вся сразу, от ушей до хвоста, и над миской встало новое облачко, светлое и мягкое, и медленно поплыло к дверце. На верхней полке горел маленький настольный светильник, прикрученный к стенке шкафа, и в его тёплом свете пыль висела в воздухе золотой взвесью.
На полу перед миской, на табуретке с кухни, сидел Родион. В старой футболке и рабочих штанах, серый от песка, как мельник. Песок был у него в волосах, на бровях и на ресницах.
— Ой, — сказал Родион шёпотом. — Ты уже встала.
— Ты же сказал, что в субботу её отвезёшь, — проговорила Ася. Голос у неё дрожал, и она сама не понимала, от чего больше: от страха, который ещё не прошёл, или от смеха, который уже начинался.
— Сказал, — согласился Родион. — Потом передумал. Не шуми, у неё процедуры.
Тучка вылезла из миски, отряхнулась ещё раз, прямо на Родионовы колени, взлетела на первую полку, со второй на третью, пробежала по мостику, заглянула в домик, вышла с другой стороны и спрыгнула Родиону на плечо. Посидела, понюхала его ухо, оставила на щеке полосу песка и полезла обратно на полки.
— Видала? — гордо спросил Родион. — Это у неё зарядка. Утренняя.
Рассказывал он потом на кухне, за кофе, и по лицу у него была размазана пыль, которую Ася не давала ему смыть, потому что так было смешнее.
В среду, в ту самую ночь после ультиматума, он опять проснулся в три от колеса. Лежал и злился. А потом подумал, что, раз уж всё равно не спит, хоть разглядит, с кем воюет. Встал, сел на пол у клетки в темноте и стал смотреть.
Тучка подошла к прутьям. Обнюхала его палец. Прикусила, для порядка. И снова ушла в колесо. Колесо стучало, ось скрипела, и Родион, шесть лет проработавший с подшипниками, вдруг очень отчётливо услышал, что стучит не зверь. Стучит ось. Пластиковая ось с разбитой втулкой, которая на каждом обороте бьётся в гнезде, как плохо закреплённый вал на линии.
— Я такое на работе слышу, — сказал Родион, — сразу иду с ключом. А тут три недели лежал и обижался.
Тогда, в три часа ночи, он взял телефон и впервые прочитал про шиншилл не только то, сколько они живут. Что они не совсем ночные, они сумеречные. Просыпаются в сумерки, гуляют полночи, а самое бодрое время у них перед рассветом. Что им тесно в клетке, где некуда прыгнуть, и тогда они выплёскивают силы в колесо. Что прыгают они высоко и любят много полок на разной высоте. Что колесо им нужно большое, со сплошной дорожкой и тихой осью. Что грызть им нужно всё время, и лучше пусть грызут некрашеное дерево, чем плинтус.
А ещё он прочитал про самый бодрый час перед рассветом и посмотрел на часы.
— Она в пять утра на пике, понимаешь? — сказал Родион. — Как раз когда я встаю. У нас с ней одна смена, Ась. Я жаворонок, она жаворонок. Это ты у нас сова.
Ася поперхнулась кофе.
Дальше было просто. Родион был наладчик и умел то, что наладчику положено: найти, что стучит, и сделать, чтобы не стучало. В заводской мастерской после смены он распилил обрезки берёзовой фанеры, которые всё равно шли в отходы. Каждую полку прошкурил так, что по краю можно было провести щекой. Ни лака, ни краски, ни клея там, куда дотянутся оранжевые зубы: только шурупы снизу. Колесо разобрал, выкинул пластиковую ось, выточил стальную и посадил её на подшипник от старых роликовых коньков. Подшипник отмыл от смазки, чтобы ничего не пачкало мех. Миску под песок нашёл в хозяйственном магазине у проходной, самую тяжёлую, чтобы Тучка не могла её перевернуть, как переворачивала пластмассовую купалку. А светильник взял свой, с рабочего верстака, у него всё равно перегорела одна лампа из двух, а одной для шкафа как раз хватало.
— Почему не сказал? — спросила Ася.
— Хотел, чтобы сразу целиком, — ответил Родион. — Готовое. А то ты бы стояла над душой и спрашивала, не тесно ли ей на третьей полке.
— А на третьей полке ей не тесно?
— Вот, — сказал Родион. — Вот видишь.
С той субботы клетка на ночь переезжает в прихожую, к шкафу. Колесо на стальной оси больше не стучит, а шелестит, как велосипед, катящийся под горку. Дверь в комнату закрыта. Тучка гуляет полночи, прыгает с полки на полку, и из комнаты это слышно примерно как соседей сверху, когда они ходят в носках.
А в 4:49 Родион, как раньше, просыпается сам, за минуту до будильника. Только теперь он не крадётся на кухню, а выходит в прихожую, открывает шкаф и говорит шёпотом:
— Смену принял.
Тучка выходит к нему из домика. Час, пока Родион пьёт чай на табуретке, она носится по берёзовым полкам, купается в миске, грызёт специальную осиновую палочку, которую он принёс с завода, и раз пять за утро запрыгивает ему на плечо проверить, всё ли в порядке. В 5:50 Родион закрывает шкаф, сажает её в клетку, выдаёт одну ягоду шиповника, строго одну, и уходит на смену. Тучка уходит спать.
Напарник на работе через неделю спросил:
— Ну что, сдал свою шиншиллу?
— Сдал, — ответил Родион. — Смену. Я ей, она мне.
Напарник опять подумал и опять не стал спрашивать. Но кофе Родиону больше не носил: незачем. Родион снова был бодр, как в лучшие годы, и линия у него работала как часы, и кефир уезжал с кефирными крышками.
А в доме случилась ещё одна перемена, которой Ася никак не ожидала.
В субботу, в половине одиннадцатого, она встала, пошла на кухню и включила кофемолку. Из прихожей тут же вылетел Родион в одном носке.
— Ты что! — прошипел он, прикрывая за собой дверь. — Тише! Она спит. У человека после смены сон.
Ася стояла с кофемолкой в руке и смотрела на мужа. На мужа, который три недели назад ставил ей ультиматум до субботы. Который однажды ночью спал на раскладушке между холодильником и плитой, лишь бы не слышать колесо. Который считал в уме, сколько ему будет, когда Тучке исполнится двадцать.
— У человека, — повторила Ася.
— Ну, у шиншиллы, — смутился Родион. — Неважно. Мели руками.
И Ася молола руками. В старой ручной мельнице, которая нашлась в том самом шкафу, на антресоли, рядом с ёлочными игрушками. Мельница хрустела громко, на всю кухню. Родион морщился, прислушивался к прихожей и наконец, не выдержав, ушёл проверить, не разбудили ли.
Вернулся он через десять минут. С песком в волосах.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
