Осенью 1938 года в студенческом театре Калифорнийского университета в Беркли собирали сцены из «Моби Дика».
Ахава нашли быстро: невысокий, плотный, вылитый капитан. А на его старшего помощника Старбека требовался полный контраст. Кто-нибудь длинный и худой.
У Мелвилла эти двое и держат весь роман. Одержимый капитан, который гонится за белым китом, и его помощник, единственный на корабле, кто пытается капитана остановить. На сцене их надо было различать с первого ряда, ещё до первой реплики.
Такой человек на кампусе был. Старшекурсник ростом под метр девяносто, гребец университетской команды, двадцати двух лет от роду.
Звали его Элдред Грегори Пек. И готовился он не в актёры, а во врачи.
Родился он 5 апреля 1916 года в Ла-Хойе, приморском городке рядом с Сан-Диего. Отец, Грегори Пёрл Пек, работал фармацевтом и держал аптеку, за что в городке его звали просто Док. Мать, Бернис Эйрс, вела дом.
Брак родителей продержался недолго. Разъехались они, когда сыну было года три, развод оформили несколькими годами позже.
После этого мальчик несколько лет жил по очереди у всех троих взрослых сразу: у матери, у отца и у бабушки со стороны матери, Кейт Эйрс. Ни один из адресов не был по-настоящему его.
Позже он говорил об этом времени без всяких украшений: «Мои воспоминания о напряжении и трудностях уходят очень далеко назад». И добавлял: «Я много мотался туда-сюда, и у меня было чувство, что я другой или что я один».
А вот бабушкин дом в Ла-Хойе он вспоминал иначе. Деревянный бунгало из красной секвойи, велосипед, знакомый в городке каждый второй.
О тех месяцах он рассказывал почти с удивлением: «Тогда началось счастливое время. Бабушка была потрясающей кухаркой; я знал в городе всех; я был свободен на своём велосипеде».
Она же водила внука в кино. Каждую неделю, без пропусков. Именно эти походы он потом называл самым тёплым, что было у него в детстве, и ни одного слова про мечту стать актёром в этих воспоминаниях нет. Мальчик просто любил сидеть в темноте зала рядом с бабушкой.
В десять лет его отдали в военную академию Святого Иоанна в Лос-Анджелесе, католическую школу с интернатом. Взрослые рассчитывали, что там у сына наконец появится хоть какой-то устойчивый распорядок.
Распорядок он получил сполна. Форма, построения, дежурства, служба в алтаре. Всё держалось на наградах и наказаниях, и никакого третьего варианта в этой системе не предполагалось.
Домой из такой школы не возвращаются вечером. Десятилетний мальчик жил там годами, а море, велосипед и бабушкина кухня остались почти в двухстах километрах южнее.
Пока он учился в академии, бабушка умерла. Дом в Ла-Хойе с велосипедом и еженедельным кино закончился вместе с ней.
В четырнадцать он перебрался в Сан-Диего, к отцу, и пошёл в городскую школу.
О тех годах он говорил без тени ностальгии: «Я любил отца, но он работал по ночам, а дом, в котором мы жили, был бесцветный и обшарпанный». И тут же про себя самого: «Я не был в школе звездой. Я был довольно замкнутым и чувствовал себя одиноким и не на своём месте».
Про сцену в те годы речи не было вообще. Замкнутый подросток из обшарпанного дома не грезил софитами. Судя по всему, он вообще мало о чём мечтал вслух.
После школы был год в педагогическом колледже Сан-Диего. Там он бегал за легкоатлетическую команду, записался на курсы театра и ораторского искусства и вступил в студенческое братство. Театральный курс тогда ничем не выделился среди прочих: просто один из предметов в расписании.
А в 1935 году он перевёлся в Беркли.
Специальность выбрал двойную. Английская филология и подготовительный медицинский курс. Врач — вот кем он собирался быть, и это была не подростковая фантазия, а план на всю жизнь.
План, надо сказать, длинный. Подготовительный курс в американском университете сам по себе диплома врача не давал: это был только допуск к медицинской школе, после которой шли ещё годы практики. Человек, выбиравший такую дорогу в девятнадцать, подписывался примерно на десятилетие учёбы.
С деньгами было туго. Плата за обучение в Беркли составляла двадцать шесть долларов в год, сумма по тем временам небольшая, но и её надо было откуда-то брать. Он подрядился работать на кухне женского студенческого общества Alpha Gamma Delta. Платили едой.
Тогда же он сел в лодку.
Гребля в Беркли была видом спорта номер один, старейшим на кампусе, и попасть в неё считалось честью. Пек прошёл в команду первокурсников в 1936-м, следующий сезон отработал студенческим менеджером, а в 1937 и 1938 годах сидел загребным во второй университетской восьмёрке.
В первую его не взяли. Как писали потом историки университетского спорта, для основного состава ему не хватило роста, и это, пожалуй, единственный случай в его биографии, когда почти метр девяносто оказались недостаточными.
В лодке он был ровно как все. Джек Коллинз, гребший с ним те же два сезона, вспоминал об этом просто: «В гребле нет звёзд, всем нам приходилось работать вместе». Фамилия Пек тогда никому ни о чём не говорила, и звали его в команде по имени — Элдред.
Сам он греблю потом не забывал ни разу. Говорил, что именно там научился ритму, гармонии и равновесию, и относил к этой науке всё, что у него получилось дальше.
А медицина не шла.
Позже, вспоминая занятия математикой и естественными науками, он выбрал одно слово: несчастен. Он сидел над формулами, понимал, что дальше будет только тяжелее, и всё меньше понимал, зачем.
Зато на курсе ораторского искусства заметили его голос. Низкий, ровный, спокойный, отлично слышный в дальнем ряду и не требующий от говорящего никакого усилия.
Преподаватель посоветовал парню попробовать сцену. Совет прозвучал и остался висеть в воздухе.
А летом 1938 года случилась история, которую в Беркли пересказывают до сих пор.
Первая восьмёрка уезжала на регату в Покипси, штат Нью-Йорк. Гонка на Гудзоне была тогда главным событием студенческой гребли в стране, туда съезжались лучшие команды с обоих побережий, и поездка через весь материк считалась наградой. Второй состав оставался дома.
Пек с одним из товарищей по команде забрался в багажный вагон зайцем и так проехал через всю страну.
После регаты они задержались в Нью-Йорке. Там двадцатидвухлетний студент-медик впервые в жизни попал на бродвейский спектакль.
Ни имени пьесы, ни названия театра в этой истории не сохранилось. Осталось только то, что было дальше.
Осенью он вернулся в Беркли на выпускной курс. И вот тогда к нему подошёл Эдвин Дюэрр, режиссёр университетского Малого театра, которому позарез нужен был высокий худой Старбек.
Пек согласился. И всё поехало.
В выпускной год он сыграл в пяти спектаклях. Пять постановок за один учебный год — это репетиции почти каждый вечер, чужие тексты наизусть пачками и совсем другой круг людей вокруг.
Медицина отпала сама собой, без драматических сцен и хлопанья дверью: просто в расписании становилось всё больше репетиций и всё меньше лабораторных. Десятилетний план учёбы на врача закончился за одну осень, и заметил это, похоже, только сам Пек.
О тех годах он потом говорил с редкой для себя теплотой: «Это был совершенно особенный опыт и три лучших года моей жизни».
На выпускной церемонии его не было. Летом 1939 года, в двадцать три, он уехал в Нью-Йорк. В кармане лежали сто шестьдесят долларов и рекомендательное письмо.
Первое имя он оставил в Калифорнии. Элдред звучало старомодно и тяжело; в Нью-Йорк приехал уже Грегори Пек.
Дальше начался обычный быт приезжего без денег. Он работал зазывалой на Всемирной выставке 1939 года, водил экскурсии в Рокфеллер-центре, служил капельдинером в зале «Радио-сити», позировал для товарного каталога Montgomery Ward. Случалось ночевать в Центральном парке.
Учиться его взяли в нью-йоркскую театральную школу Neighborhood Playhouse, и взяли по стипендии: платить ему было нечем.
Актёрскому мастерству там учил Сэнфорд Мейснер, человек, на чьих упражнениях выросло потом несколько поколений американских артистов. А движению и танцу — Марта Грэм, к тому времени уже главная фигура американского современного танца.
Танец в актёрской школе тех лет не был ни забавой, ни украшением программы. Грэм ломала у студентов привычную бытовую пластику и ставила новую, и работа эта была физически тяжёлой, ближе к спорту, чем к искусству.
Её техника строилась на резком сжатии и раскрытии корпуса, на движении от центра тела. Для человека, который два сезона тянул весло и привык к совсем другой нагрузке, это была чужая наука с самого начала.
Вот на этих занятиях Пек и повредил спину.
Травма оказалась не из тех, что проходят за месяц. Она осталась с ним на всю жизнь. Из-за неё его признали негодным к военной службе, и сороковые он провёл в Америке, на сцене и в кадре.
Дальше всё шло по обычной актёрской лестнице, снизу вверх и без скидок.
Сначала труппа театра Barter в Абингдоне, штат Виргиния, где он сыграл за сезон пять спектаклей, среди них «Семейный портрет». Театр этот стоит отдельного слова: его открыли в 1933 году, в разгар Великой депрессии, и билет туда можно было оплатить овощами, молоком или живностью. Основатель зазывал публику фразой про то, что на овощи, которые не удаётся продать, вполне можно купить хороший смех.
Потом был ангажемент к Кэтрин Корнелл, в спектакль по пьесе Бернарда Шоу; премьеру сыграли в Сан-Франциско в 1941 году.
Бродвейский дебют случился в 1942-м: главная роль в пьесе Эмлина Уильямса «Утренняя звезда». В том же году он вышел на бродвейскую сцену во второй раз.
Всего за театральные годы набежало около полусотни спектаклей, считая гастрольные маршруты и летние антрепризы.
А вот кино поначалу его не обрадовало вовсе. Про собственное появление на экране он говорил прямо: «Мне это было совершенно неинтересно. Я хотел быть театральным актёром».
Первый фильм, «Дни славы», вышел в 1944 году на студии RKO, снимал его Жак Турнёр. Ни кассы, ни особых рецензий картина не собрала.
Зато вторая, «Ключи от Царства Небесного», принесла новичку номинацию на «Оскар».
И тут произошло то, чего от вчерашнего студента не ждал никто.
Студии выстроились за ним в очередь. Луис Б. Майер уговаривал подписать семилетний контракт с MGM — предел мечтаний для молодого актёра тех лет. Пек отказался.
Вместо одного длинного контракта он договорился о нескольких коротких сразу: четыре картины для Twentieth Century-Fox, три для MGM, три для продюсера Дэвида Селзника и две для Кейси Робинсона. В 1945 году так не делал почти никто: студийная система держалась именно на многолетних эксклюзивных договорах, и новичку полагалось быть благодарным за любой из них.
И вот когда его фамилия появилась на афишах сразу нескольких студий, за его биографию взялись студийные рекламщики.
Работа у них была понятная. Молодого героя следовало объяснить публике так, чтобы в нём не осталось ни одной неудобной детали.
В сороковые студийные отделы рекламы обходились с биографиями актёров вольно. Одним меняли имя, другим возраст, третьим сочиняли происхождение поприличнее, и никто не считал это обманом: экранный образ полагалось поддерживать всем, чем можно, включая прошлое.
Неудобная деталь была одна: травма спины, из-за которой его не взяли на службу. Про неё требовалось что-то сказать, и сказать убедительно.
И публике сказали: спину Грегори Пек повредил на гребле, в университетской восьмёрке.
Версия вышла ладной. Весло, вода, широкие плечи, честная спортивная травма. Ни одного лишнего вопроса.
Одно в ней было чистой правдой: в восьмёрке он действительно грёб, и не один сезон. Вот только спину сорвал не там.
Поправить такое почти невозможно. Газеты перепечатывают друг у друга, версия расходится по справочникам, и через десять лет её уже повторяют люди, которые в жизни не видели ни одного пресс-релиза.
Пек поправлял эту историю десятилетиями. Поправлял в интервью, поправлял в разговорах, поправлял, когда его об этом даже не спрашивали.
В 1998 году, когда ему было восемьдесят два, он сформулировал это так: «В Голливуде решили, что урок танца звучит недостаточно мужественно. Я много лет пытаюсь выпрямить эту историю».
Занятия у Марты Грэм он смешными не считал никогда. Это была такая же часть профессии, как текст и дыхание, и сорванная там спина стоила ему не меньше, чем стоила бы гребцу.
Дальше карьера шла по нарастающей. К первой номинации прибавились ещё три: «Оленёнок», «Джентльменское соглашение» и «Вертикальный взлёт». Все четыре раза статуэтка уходила другому.
Пятая номинация пришла только в 1962 году, за роль адвоката Аттикуса Финча в картине «Убить пересмешника». Вот тогда он «Оскар» и получил.
Между первой номинацией и наградой прошло восемнадцать лет. Восемнадцать лет человек ходил в первых артистах Голливуда и возвращался с церемонии ни с чем, а потом вышел на сцену и забрал статуэтку за роль провинциального адвоката в очках.
В 1996 году, уже глубоко пожилым человеком, Пек приехал в Беркли и пообещал двадцать пять тысяч долларов на именной фонд в память о своём тренере по гребле Кае Эбрайте. Лодку он помнил всю жизнь, просто не ту её версию, которую придумали в студийном отделе рекламы.
Однажды его спросили, каким он хотел бы остаться в памяти людей. Про фильмы он заговорил только вторым пунктом, а первым сказал коротко: хорошим мужем и отцом.
Грегори Пека не стало 12 июня 2003 года в Лос-Анджелесе. Ему было восемьдесят семь.
Если оглянуться на его юность, удивляет в ней даже не то, что студент-медик стал знаменитым актёром. Таких историй хватает.
Удивляет другое. До двадцати двух лет он о сцене не думал вообще. На бродвейский спектакль он впервые попал потому, что уехал зайцем в багажном вагоне вместе с гребцами. В университетский театр его позвали не потому, что разглядели дарование, а потому, что искали человека подходящего роста и сложения.
И ещё одно. Красивую студийную выдумку про греблю можно было и не трогать: вреда она ему не приносила, звучала эффектно и держалась сама. Он всё равно выпрямлял её при каждом удобном случае, до самой старости.
А вы бы стали полвека поправлять чужую красивую выдумку о себе или махнули бы рукой?
