Он был самым маленьким из трёх тысяч учеников своей школы и ненавидел уроки музыки 🎹 А потом Марлен Дитрих написала, что без него работает как робот: Берт Бакарак, автор «Raindrops Keep Fallin’ on My Head»

Нью-Йорк, район Квинс, конец тридцатых годов. Форест-Хиллс, тихие улицы, кирпичные дома в несколько этажей, каштаны вдоль тротуаров. Бёрнс-стрит, дом 150, квартира на втором этаже.

После школы под окнами собираются мальчишки. Кто-то тащит мяч, кто-то уже орёт, что сегодня он капитан. Через пять минут на мостовой начинается игра, с криками, со спорами, с разбитыми коленками.

А на втором этаже за пианино сидит худой темноволосый мальчик лет девяти. Перед ним ноты, над ним часы. Ему положено отыграть полчаса. Не двадцать минут, не «сколько получится», а ровно полчаса, каждый день.

Мальчика зовут Берт Бакарак. Через тридцать лет его песни будут крутить по радио на всех континентах, а сам он поднимется на сцену в Голливуде за двумя «Оскарами» в один вечер. Но в тот день он смотрит в окно и думает только о том, сколько ещё минут осталось.

Много позже, уже стариком, он скажет в своих воспоминаниях, что на свете не было ничего, что он ненавидел бы сильнее этих занятий.

Мальчик по прозвищу Хэппи

Родился он 12 мая 1928 года в Канзас-Сити, штат Миссури. Отец, Марк Бертрам Бакарак, хотел назвать сына в свою честь. Мать, Ирма, придумала по-своему: пусть будет Берт, только писаться иначе, через «u», Burt. А чтобы дома не путать двух Бертов, она предложила звать малыша Хэппи, то есть «Счастливчик».

Сам Берт в мемуарах потом признавался, что счастливым ребёнком себя не помнит. Скорее одиноким. Ему всё время казалось, что он нигде не пришёлся ко двору.

Вскоре семья перебралась в Нью-Йорк, в Квинс. Отец стал известным газетным колумнистом, его заметки перепечатывали газеты по всей стране. Человек он был, по словам сына, упорный в работе и при этом самый мягкий, самый не давящий на свете.

Дома у Бакараков было красиво. Высокие потолки, деревянные полы, стены, выкрашенные в разные цвета, и картины. Часть картин написала сама Ирма. У неё был хороший вкус во всём: в одежде, в живописи, в музыке. В ресторане она могла спросить официанта про апельсиновый сок: «А вы уверены, что он свежий?»

Когда-то Ирма мечтала петь. Карьера певицы не сложилась, и всю нерастраченную любовь к музыке она, по выражению сына, обрушила на него. Сначала была виолончель, потом барабаны, потом фортепиано.

Самое обидное заключалось в том, что сама Ирма играла по слуху. Садилась к инструменту и подбирала любую мелодию, без всяких нот. Берта это восхищало.

— Научи меня так же, — попросил он однажды.

— Нужно научиться играть как следует, — ответила мать.

И снова ставила перед ним ноты. И снова включались эти полчаса.

Самый маленький из трёх тысяч

Была у Берта и другая беда, о которой он вспоминал всю жизнь. Он был очень маленького роста.

В средней школе Форест-Хиллс училось около трёх тысяч человек. И, как он потом писал, ни один из них не был ниже его. Ни один.

Для подростка в Америке сороковых это почти приговор. Девочки смотрят поверх головы. Ребята выбирают в команду кого повыше. А Берту больше всего на свете хотелось именно в команду: гонять мяч на улице, играть в американский футбол, быть своим среди своих.

Особенно странно это выглядело рядом с отцом. Бакарак-старший был ростом метр восемьдесят с лишним. В молодости, в военном институте Вирджинии, он получил спортивные награды сразу в четырёх видах спорта, играл в футбольной команде на позиции фулбэка и был капитаном баскетбольной. По воскресеньям Берт листал старые отцовские альбомы с газетными вырезками и смотрел на этого высокого, сильного человека с завистью и восхищением.

Сам он до такого не дотягивал. Ни ростом, ни плечами.

Зато у него были руки. И ухо, которое ловило то, чего не слышали другие. Только пока он этого не понимал. Пианино оставалось для него наказанием, которое мать придумала неизвестно за что.

Пятьдесят вторая улица

Всё переменилось в пятнадцать лет. И помогла в этом, как ни странно, не мать и не учитель, а фальшивое удостоверение личности.

В Манхэттене, на Пятьдесят второй улице, в те годы один за другим стояли маленькие джазовые клубы. Узкие двери, неоновые вывески, сигаретный дым до потолка. Несовершеннолетних туда не пускали. Но если у парня есть карточка, где написано, что ему уже можно, швейцар особенно не вглядывается.

Маленький Берт с такой карточкой в кармане проскальзывал внутрь, забивался в угол и слушал. На сцене играли люди, которых сегодня знает каждый любитель джаза: трубач Диззи Гиллеспи с его надутыми, как у лягушки, щеками, оркестр Каунта Бейси. Новая музыка, бибоп, шла рваными, неожиданными аккордами, ритм ломался и снова собирался, и мелодия выпрыгивала туда, где её никто не ждал.

«Вдруг я по-настоящему вошёл в музыку, так, как никогда раньше», — вспоминал Бакарак в книге «Anyone Who Had a Heart». Он называл те вечера главным прорывом своей молодости.

Мальчик, которого силком сажали за пианино, теперь сам бежал к инструменту. Только играл он уже не гаммы, а пытался поймать пальцами то, что слышал накануне в прокуренном клубе.

Полчаса больше никто не считал.

Мелодия, которую можно насвистеть

В 1946 году Берт окончил школу в Форест-Хиллс и уехал учиться музыке всерьёз. Сначала в Монреаль, в университет Макгилла, где в 1948 году получил музыкальный диплом. Потом снова Нью-Йорк, школа музыки Маннес. Потом Калифорния, Музыкальная академия Запада в Монтесито.

Учителя у него были из тех, о ком пишут в учебниках: Генри Кауэлл, Богуслав Мартину и француз Дариус Мийо. Именно Мийо Бакарак всю жизнь называл человеком, который повлиял на него сильнее всех.

Классическая композиция середины века была суровым делом. В моде были резкие созвучия, сложные ритмы, музыка для ума. Красивая мелодия считалась чем-то почти неприличным, уделом эстрады и танцплощадок.

Берт написал для класса Мийо сонатину для скрипки, гобоя и фортепиано. Играть её пришлось одному, на рояле, без скрипки и без гобоя. Больше всего он боялся второй части. Она получилась мелодичной, напевной, такой, что её хоть сейчас пой. Он сидел и ждал, что учитель поморщится.

Мийо выслушал и сказал фразу, которую Бакарак потом пересказывал во множестве интервью.

— Никогда не стыдитесь того, что мелодично, того, что можно насвистеть, — сказал Дариус Мийо.

В другой раз Бакарак передавал её короче: «Никогда не бойтесь того, что можно насвистеть».

Неизвестно, понимал ли тогда сам Мийо, что разрешил. Но мальчик с Бёрнс-стрит запомнил это навсегда. Можно учиться у великих, можно любить джаз с его ломаным ритмом, и при этом писать то, что человек будет напевать по дороге домой.

Два армейских года он провёл в основном в Германии, играя на рояле в офицерских клубах, и там же познакомился с певцом Виком Деймоном.

Аккомпаниатор

Вик Деймон был в те годы звездой: красивый голос, пластинки, концерты. Вернувшись на гражданку, он взял Бакарака к себе пианистом и дирижёром. Так прошли примерно три года.

Деймон потом вспоминал, что Берт был исключительно одарённым музыкантом с классической выучкой и что было ясно: рано или поздно он пойдёт своей дорогой.

Но пока своей дороги не было. Была чужая. Бакарак работал с певицей Полли Берген, со Стивом Лоуренсом, с вокальной группой «Братья Эймс». Когда хорошей работы не находилось, ехал в горы Катскилл, в курортные отели к северу от Нью-Йорка, и аккомпанировал там всем, кто выходил на сцену. Среди них был молодой Джоэл Грей, которого весь мир потом узнает по фильму «Кабаре».

Работа аккомпаниатора выглядит так. Ты сидишь чуть сбоку, в полутени. Свет падает на певца. Аплодисменты достаются певцу. Ты держишь темп, подхватываешь, если солист сбился, и ловишь каждый его вдох. Ни одного прожектора на тебя. Ни одного автографа.

Зато ты учишься слышать голос. Где он сильный, где ломкий, на какой ноте певец начинает бояться. Через несколько лет Бакарак знал о голосах больше, чем многие преподаватели вокала.

Именно это умение и привело его к самой знаменитой женщине эпохи.

Ей за пятьдесят, ему двадцать восемь

В 1956 году Марлен Дитрих искала аранжировщика и дирижёра для своих выступлений в ночных клубах.

К тому времени она уже двадцать с лишним лет была легендой. «Голубой ангел», Голливуд, Париж, низкий голос с хрипотцой, мужской смокинг, который она носила так, как никто. В пятидесятые годы Дитрих нашла новое занятие: она пела в лучших клубах и залах, и публика платила огромные деньги, чтобы увидеть её вживую.

Только одной легенды для сцены мало. Голос у Дитрих был небольшой, диапазон узкий. Нужен был человек, который выстроит под этот голос оркестр так, чтобы каждая песня звучала как маленький спектакль.

Композитор Питер Мэтц, у которого спросили совета, назвал одно имя. Берт Бакарак.

Ему было двадцать восемь. Ей перевалило за пятьдесят. Он был никому не известным аккомпаниатором. Она была Марлен Дитрих.

«Как мужчина он воплощал всё, о чём может мечтать женщина»

Работа началась, и очень скоро стало понятно, что Мэтц не ошибся.

Бакарак не стал заставлять Дитрих петь так, как поют другие. Он переписал аранжировки под её голос, под её паузы, под её манеру не столько петь, сколько произносить. Вместе они превратили клубный номер в настоящее театральное шоу на целый вечер, с большим числом песен, с продуманными переходами, с оркестром, который то затихал до шёпота, то вдруг поднимался за её спиной волной.

На сцене это выглядело так. Дитрих в сверкающем платье в луче прожектора. А чуть в стороне, за пультом, молодой дирижёр с копной тёмных волос. Публика смотрела на неё. Она смотрела на него.

Он стал её музыкальным руководителем. Не на полный день: между гастролями Бакарак возвращался в Нью-Йорк и занимался своими делами. Но несколько лет подряд, то уезжая, то возвращаясь, он объехал с ней полмира. Вместе они записали четыре альбома и несколько синглов, с 1957 по 1964 год.

Сама Дитрих писала, что Бакараку особенно нравились гастроли в Польше и в России: скрипачи там, по её словам, были необыкновенные.

Рядом с ней он вырос. Из аккомпаниатора, которого не замечают, превратился в дирижёра и аранжировщика, о котором заговорили. Это было его первое настоящее признание.

А она к нему привязалась. Дитрих была старше больше чем на четверть века, и, судя по его мемуарам, отношения у них оставались дружескими и рабочими. Но в мемуарах она написала о нём так, как редко пишут о дирижёрах. Там есть и «седьмое небо», и слова, которые трудно прочитать без улыбки. «Как мужчина он воплощал всё, о чём может мечтать женщина», — вспоминала Марлен Дитрих.

В телеинтервью 1971 года она говорила, что именно Бакарак давал ей вдохновение выходить на сцену все те годы.

Последний большой сезон они провели в Лондоне. В ноябре 1964 года Дитрих начала выступать в лондонском театре «Куинз» в Вест-Энде, и 12 декабря концерт записали на пластинку. На обложке английского издания стояло: аранжировки и музыкальное руководство Берта Бакарака.

А потом он пришёл к ней с разговором. Сказал, что хочет целиком заняться своими песнями.

Они расстались. Дитрих продолжала выступать ещё много лет. Но в книге воспоминаний оставила об этом дне строчки, от которых до сих пор щемит.

«С того рокового дня я работаю как робот, пытаясь вернуть ту чудесную женщину, которую он из меня сделал», — написала Марлен Дитрих.

Комната в Брилл-билдинг

Своими песнями Бакарак занимался давно, параллельно с гастролями. Ещё в середине пятидесятых он устроился в музыкальное издательство Famous Music, которое сидело в знаменитом Брилл-билдинг на Бродвее.

Брилл-билдинг в те годы был фабрикой песен. Десяток этажей, на каждом издательства, в комнатах пианино, и в каждой комнате кто-то сочиняет. Через стенку слышно, как соседи подбирают припев. В лифте едут авторы, которые завтра, может быть, услышат свою песню по радио, а может быть, не услышат никогда.

Там же, в Famous Music, работал поэт-песенник Хэл Дэвид. Он был на семь лет старше Берта, спокойный, аккуратный, с блокнотом.

Как они работали вместе, Бакарак потом описывал просто: «Мы сидели в комнате в Брилл-билдинг, и, может быть, у Хэла была идея: пара строк, название. Или у меня был кусочек мелодии». Песню за один присест не дописывали. Уносили домой, думали, возвращались.

Первые общие песни вышли в 1956 году, и большой славы они не принесли. А потом получилось сразу дважды. Песню «The Story of My Life» записал кантри-певец Марти Роббинс, и она поднялась на первое место в кантри-чарте журнала Billboard. Следом «Magic Moments» спел Перри Комо, и песня вошла в первую пятёрку.

В Британии случилось то, чего раньше не бывало: две песни одних и тех же авторов заняли первое место одна за другой. Такого не удавалось ни одному дуэту сочинителей.

В 1961 году на студийной записи Бакарак обратил внимание на девушку из бэк-вокала. Её звали Дионн Уорвик. Под неё Бакарак и Дэвид начали писать песни, и за следующие двадцать лет её записи их песен разошлись тиражом больше двенадцати миллионов.

Песни у них выходили непохожие на всё, что звучало вокруг. Мелодия вдруг меняла размер посреди куплета, фраза тянулась на такт дольше, чем ждёт ухо, аккорд сворачивал не туда. Это был тот самый ломаный джаз с Пятьдесят второй улицы, только спрятанный внутрь простой на слух песни. А слушатели ничего этого не замечали и просто напевали.

Мальчик, который когда-то считал минуты до конца урока, теперь сам сидел за пианино с утра до вечера. И никто его не заставлял.

Велосипед, укулеле и простуженный голос

В 1969 году режиссёр Джордж Рой Хилл снимал вестерн «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид». Пол Ньюман, Роберт Редфорд, Кэтрин Росс. Музыку к фильму заказали Бакараку.

В картине есть сцена, которую потом пересматривали миллионы людей. Солнечное утро на ферме. Пол Ньюман катает Кэтрин Росс на велосипеде: она сидит на руле, он крутит педали, а потом один выделывает трюки, едет без рук, едет задом наперёд и в конце концов наскакивает на быка. Никакой стрельбы, никаких погонь. Просто двое валяют дурака посреди сурового вестерна.

На монтаже под эту сцену поставили песню Саймона и Гарфанкела. Бакарак посмотрел и услышал другое.

«Я знал, что эта песня начнётся с укулеле», — рассказывал он потом.

Ему хотелось и разбитого салунного пианино, у которого звук чуть дребезжит и как будто падает каплями. Слова написал Хэл Дэвид, и песня получила название «Raindrops Keep Fallin’ on My Head», «Капли дождя падают мне на голову». Смешно, конечно: дождь в песне, а на экране яркое солнце. Но песня была не про погоду, а про то, что жаловаться толку нет и жить всё равно хорошо.

Спеть её поначалу предложили певцу Рэю Стивенсу. Ему показали фильм и дали послушать песню. Стивенсу не понравилось ни то, ни другое, и он отказался.

Тогда вспомнили про молодого певца Би Джея Томаса. За него похлопотала Дионн Уорвик: она принесла Бакараку его запись и сказала, что парня стоит послушать.

Томас пришёл записываться простуженным, после ларингита. Голос сипел. Казалось бы, неудача. Но эта сиплость так легла на песню, что в фильм пошёл именно тот вариант. Для пластинки он потом перепел её заново, уже здоровым голосом.

Сингл вышел осенью 1969 года и в первую же неделю 1970-го поднялся на первое место в американском чарте. Продержался там четыре недели.

Два «Оскара» за один вечер

7 апреля 1970 года в Лос-Анджелесе вручали «Оскары». Би Джей Томас вышел на сцену и спел «Raindrops Keep Fallin’ on My Head» для зала, полного звёзд.

В тот вечер Берт Бакарак получил две статуэтки. Одну за лучшую песню к фильму, вместе с Хэлом Дэвидом. Вторую за лучшую музыку к «Бутчу Кэссиди и Сандэнс Киду».

Ему был сорок один год. Тот самый мальчик с Бёрнс-стрит, который сидел над нотами и считал минуты, пока за окном шла игра без него. Самый маленький из трёх тысяч учеников. Аккомпаниатор, который годами стоял в полутени чужих прожекторов.

Через двенадцать лет к двум статуэткам добавилась третья, за песню «Arthur’s Theme» к комедии «Артур».

Мелодии Бакарака и Дэвида пели Дионн Уорвик, Дасти Спрингфилд, Том Джонс, «Карпентерс». Их узнают с первых нот даже те, кто никогда не слышал имени автора. Это и есть та самая музыка, которую можно насвистеть по дороге домой. Ровно та, которую когда-то разрешил писать строгий француз Мийо.

А началось всё с получаса в день. С мамы, которая не стала учить по слуху и сказала, что играть надо как следует. С мальчишеского «не хочу», с окна, за которым гоняли мяч.

Сам Бакарак вспоминал те уроки без особой нежности. Но в одном мать оказалась права: играть он научился как следует.

А как вы думаете, правильно делают родители, когда заставляют ребёнка учиться музыке через «не хочу»? Или из-под палки ничего путного не вырастет?